Часть 5

      Жан-Клод с надеждой посмотрел вслед уходящему дьяволу.       Неужели все его мучения кончились? Неужто наконец слух о том, что пленного офицера французской армии держат в погребе, дошел до тех, кто следит за порядком в этой стране варваров?!       Дикая Россия, дикая Москва. После Смоленска французская армия повидала ещё несколько городов. Но древняя столица отличалась от всего, что они видели раньше. В начале маркизу Дешаму даже понравился этот город. Но только до тех пор, пока его не объяло пламя. В огне дотла сгорали роскошные дома, даже древний Кремль был охвачен пожаром. Наполеона с трудом вывели из дворца, он до последнего надеялся, что пожар удастся потушить. Но какой там, разгоралось только сильнее. Из каждого уголка города приходили известия о новых поджогах.       Тогда Жан впервые почувствовал настоящий ужас перед неприятелем. Погибнуть в огне, сжечь самое дорогое, лишь бы не досталось врагу. Это казалось непостижимым. Армия покидала Москву в страхе перед своим противником.       Глядя в глаза Бредихину, Жан старался сохранять достоинство. Он выпрямился и расправил плечи, насколько смог. Он пленник, но все ещё человек! — Je suis noble, monsieur. Le marquis Des Champs. Veuillez me délivrer de ces fers. Je reconnais avoir été fait prisonnier au combat, et je vous donne ma parole d'honneur que je ne chercherai point à m'évader.       Говорить было трудно, но Жан постарался сделать свою речь как можно более разборчивой. К тому же с уходом чудовищного монстра Жану стало даже легче дышать и паралич почти прошел.       Бредихин разобрал слово «маркиз» и недоверчиво покосился на лекаря. — Маркиз? Est-ce que c’est ce Bonaparte qui vous gratifie de tels titres? Voici ce que je vais vous dire, mon cher : vous n’êtes qu’une créature immonde. Un vampire. Et ne vous avisez pas de nous effrayer! — Бредихин повысил голос, но сорвался на фальцет. — Vous feriez mieux de vous soumettre à tout ce que l'on vous ordonne.       Жан удивленно посмотрел на Бредихина, взывая к его дворянскому долгу. Совсем не этих слов ожидал Дешам от человека, по-видимому, все же благородного происхождения. Но не стоило делать поспешных выводов. В этой проклятой стране многое было не тем, чем казалось на первый взгляд. Дряхлый старик был самим дьяволом и спокойно расхаживал среди местных жителей, пользуясь у них уважением. Вот и знатный господин Бредихин, возможно не верит его словам, видя пятна крови на его одежде?       Жан коснулся своей грязной рубахи, приподнял заляпанную ткань. — Monsieur, il me faut changer d'habits ; je suis médecin, et c'est la seule raison pour laquelle je suis couvert de tant de sang. Croyez-en mon honneur, je n'avais nullement l'intention de donner la mort à quiconque.       Хранитель засмеялся. — Je ne sais que trop quel genre de médecin vous êtes. Monsieur le vampire, je n'ai nullement l'intention de vous accorder un traitement de faveur. Vous resterez chez moi le temps d'apprendre la langue. Suivez mes gens.       «Вампир! Неужели это так?! Похоже на правду… — судорожно соображал Жан-Клод. — Этот русский дворянин явственно насмехается, и почитает меня ниже себя, хотя и не имеет для этого никаких оснований, если только я не… вампир. Да. Проклятый Небом кровопийца! О Боже… это не может, не должно быть правдой!» Но в глубине души Дешам уже знал, что это так. Его обратили в вампира.       Теперь, начав постепенно осознавать весь ужас своего положения, Жан был готов к каземату, тюремной камере или сараю. И действительно, цепи с него так и не сняли и снова вели в подземелье. Подвал был наполнен пыточными инструментами. Дешам побледнел, глядя по сторонам.       Подошёл крепкий мужчина в кожаном фартуке. Мельком взглянул на Жана и спросил у его превосходительства: — Угодно ли будет на дыбу вздернуть?       Бредихин затряс головой. — Нет, избавьте. Ныне в том нужды не вижу. А вот горн прикажи разжечь пожарче.       Ну что ж. Здесь хотя бы было сухо и тепло, и не так воняло. На сем преимущества его нового обиталища исчерпывались. Явился мрачный кузнец, и заклепал на маркизе Дешаме оковы, крепившиеся к стене, а после все ушли, бросив пленника томиться неизвестностью в темноте и одиночестве.       Наутро зашел господин Бредихин, и, лишнего не говоря, вручил несколько потрепанных книжиц. И кувшин воды. Так что Жан-Клоду осталось два развлечения: изучение азбуки и русско-латинского словаря, любезно предоставленных Хранителем «Договора» Бредихиным, местным сатрапом, чьи предки заключили соглашение с местным вурдалаком Кривичем и размышления о том, за что Господь обрек его на вечные муки.       Центральным событием жизни Жан-Клода стало ожидание трапезы. Ее отвратительный характер — Бредихин приводил с собой духовитого мужика, тот покорно подставлял шею, и Жан впивался в нее зубами, а рядом бдил сам Бредихин, присматривающий, чтобы Жан не убил его раба, — увы, это обстоятельство не препятствовало экстазу, охватывающему всё существо от утоления голода. После еды Бредихин, как правило, удостаивал обитателя своего зверинца беседой. Жан не назвал бы эти разговоры приятными или содержательными. Бредихин проверял, выучил ли он урок, дурно изъясняясь по-французски, зачитывал и пояснял очередные положения закона, под игом которого влачили свое существование навечно проклятые кровососы Смоленщины, и в конце присовокуплял обычно некие нравоучения.       Вначале Жан-Клод Дешам пытался выразить протест. Он взывал к чести Бредихина, указывая на недопустимость такого обращения с пленным. Говорил, что не просил и не хотел обращения в упыря, настаивал, что оно произошло против его воли. Объяснял, что является добрым католиком, не отрекшимся от веры предков даже в период гонений. Уверял, что будет соблюдать все принятые для пленного ограничения, и постарается быть полезным, насколько может, что готов добросовестно лечить любого, на кого укажет Бредихин. Сообщал о своем врачебном опыте… Взывал к солидарности дворянина, в конце-то концов, указывая, что семья Дешам была верна присяге и государю и пострадала от рук восставшей черни…       Ничто из этого, по словам Бредихина, больше не имело никакого значения. По грехам его Господь попустил ему стать упырем, а следовательно, нынче он стоит ниже последнего смерда, принадлежащего к роду человеческому. И ему следует признать сие и со смирением склониться перед непреклонной волей человека.       И Бредихин не скупился на подтверждение сего тезиса, за малейшее сопротивление подвергая Дешама ничем не заслуженным наказаниям, приличным в отношении, скорее, последнего раба, а не достойно служившего своему Отечеству офицера.       Впрочем, Бредихин утверждал, что и это более не имеет никакого значения. Ибо у вампира, или как здесь их принято называть, упыря, боле нет никакого отечества. Кроме ожидающей его адской бездны.       Изрядно отведав плетей и прочих заготовленных для нечисти пыток, Жан счел за лучшее демонстрировать полную внешнюю покорность. Он перестал возражать своему мучителю даже в малом, и всё больше отмалчивался, лишь краткими междометиями давая понять, что слышит его наставления, и освоил урок. Что ему еще оставалось?! Инструменты пыток, содержащиеся в полной готовности к употреблению, и решительность господина Бредихина в их применении не давали простора для возражений. А воспоминания о загубленных душах исключали возможность обрести прощение Господа и лишали надежды когда-либо вернуться на родину.       Счет времени Жан вел лишь по своим богомерзким трапезам. Именно они составляли самое ужасное проклятие его жизни, ибо Бредихин твердо вознамерился всеми возможными способами приучить Дешама прерывать трапезу по первому же требованию, и выдерживать сколь угодно долгие периоды голодания, не бросаясь на жертву при первом же ее появлении, а ожидая позволения. Надо сказать, что получилось это не сразу, и как минимум двое несчастных рабов господина Бредихина пали жертвой голодного вампира прежде, чем Дешам, понуждаемый такими средствами, как каленое железо, научился обуздывать себя.       Убедившись в том, что и этот навык усвоен вампиром, Бредихин предоставил Дешаму его лекарский инструмент и допустил до лечения своих слуг.       И потянулись однообразные дни заточения. Днем Жан-Клод Дешам либо изучал книги, дополненные еще одним наиценнейшим изданием — прекрасным руководством господина Платса «Домашние разговоры», либо лечил кого-то из дворни Бредихина. Ночи же были полны отчаяния и мыслей о своем бедственном положении, не позволяющих заснуть. Впрочем, отсутствие сна вредило разве что душевному покою: как заметил несчастный вампир, сил у него от бессоницы не убывало.       Кривич вернулся в свою землянку. Убрал древнюю чашу в сундук. Вечером, сидя у лучины, дед встрепенулся. «Маркиза я своего накормить забыл. Как бы не одичал в погребе», — подумал Кривич, а потом усмехнулся, вспоминая, что Дешам находится у Хранителя. Шло время, люди спрашивали о лекаре французе, просили помочь. Кривич говорил, что врач захворал. И ежели Богу душу не отдаст, то обязательно придет. Но прошло уже пару месяцев, а от маркиза не было вестей.       Собираясь к Хранителю, Кривич пригладил волосы, натянул поглубже шапку. — Опять у вас какое-нибудь нестроение вышло? — недовольно вздохнул Бредихин. — Да я за дохтура пришел осведомиться. Жив ли он ещё, сердечный? — Да что ему сделается, каналье. Он ведь, окромя огня, страха ни перед чем не имеет. — Так, может, я его восвояси заберу? Уразумел, чай, что к чему. И вам лишнего беспокойства не будет. — По-нашему изъясняться так и не выучился, хоть и смыслит уже кое-какие слова. Я вручил вашему маркизу «Домашние разговоры» господина Платса — словарь для обихода. С «Договором» ознакомил. Божится, что во всём будет послушен. Набожен чрезвычайно, твердит, что католик, и просился к мессе. Пришлось ему наглядным образом растолковать, что над святою церковью на Руси глумиться не дозволено. Уж не взыщите: вчера только его на дыбу вздергивали. Но он уже оправился и вполне в добром здравии.       Услышав про дыбу, Кривич досадливо крякнул. — Да воля ваша, Ваше Высокородие, но лучше я сам теперь. Приводите его сюда, в любом виде. Я уж всякого насмотрелся.       Жана вели двое Хранителей. Кривич посмотрел на своего обращённого и с трудом узнал прежнего храбреца, который стрелял в него в медицинской палатке и бросался на него с топором. Было видно, что маркиз измождён до крайности. Чтобы довести вампира до такого состояния, надо было долго морить его голодом. Вокруг глаз Дешама пролегли черные круги.       Когда его в сопровождении двоих хранителей вывели на двор, Жан-Клод не проявил ни малейшего интереса к тому, куда и зачем его ведут. И, лишь увидев Кривича, испытал короткий приступ отчаяния. Все его мучения кончились лишь тем, что его вернули обратно во власть старого упыря! — Узнаешь меня, Жанчик? — ласково спросил Святослав. Дешам, скорее угадал, чем понял, о чем его спрашивает старик. — Да, монсеньор, — бросив лишь короткий взгляд на него и немедля потупив глаза в землю, ответил он. — Полно тебе, какой я мусье? Дед Слава. Компрене? Француз вздрогнул, услышав слово, после которого и начались все его несчастья, и промолчал.       К Жану и Кривичу подошёл Бредихин. Святослав заметил, с каким страхом посмотрел на Хранителя Жан, и как по его телу пробежала крупная дрожь. Дешам сглотнул и продолжал молча стоять, не поднимая головы.       «Присмирел, бесов сын. Да видно пора домой его забирать, пока не свихнулся. Ему ведь ещё людишек лечить надо». — Нечего нам тут у вас прохлаждаться. За науку благодарствую, — буркнул Кривич и повел Жана со двора.       Тот лишь с мгновенным отчаянием обернулся на Бредихина, ловя его взгляд, но снова потупился и покорно пошел за Кривичем, будто прикованный.       Кривич повел Дешама в землянку. По дороге старик, не переставая, ахал и вздыхал. — Ой, сыночек, вишь как с лица спал! Вот что значит, на казённых-то хлебах мытарствовать. Это тебе не у дедушки под крылом. Да я тебя сейчас накормлю.       Жан покорно зашел в тесное и душное жилище, и лишь прикусил губу, не возразив ни слова, сел туда, куда ему указал старик, и замер.       Оставив Жана в землянке, дед взметнулся в небо, нашел подходящую жертву и набрал полный ушат крови. Вернувшись с добычей, Кривич с гордым видом поставил кровь перед Жаном. — Хлебай, милый, кровцу, хлебай от пуза. А опосля работать пойдем. Уж больно по тебе все соскучились, заждались тебя.       Жан посмотрел на манящую к себе кровь. Сглотнул. Поднял взгляд на Кривича. Снова опустил глаза. Опять сглотнул, но, лишь изрядно помедлив, решился спросить: — Монсеньор? Позволить? И снова спешно отвел глаза, ожидая лишь нового мучительного «урока», теперь уже от упыря…