Часть 6

      Как ни старался Кривич задобрить француза, Жан-Клод не выказывал никакой радости от возвращения под его опеку.       Истолковывая это по-своему, Святослав Вернидубович злился на представителя иноземной армии и продолжал втолковывать упрямому маркизу, что надо оставить обиду в прошлом и смириться с участью потерпевшего поражение. — Всё, ушел твой Бонапартий, нетути его. А дедушка здесь, никуда я не денусь. Кормлю тебя, кровцы не жалею. А ты все как не родной. А ведь ближе тебя, Жанчик, у меня и нет никого.       Но Жан не выражал деду никакого сочувствия, и только продолжал вежливо благодарить Кривича, когда тот сажал его за стол и разделял с ним трапезу. Дешам делал все, что велел ему Кривич, и не осмеливался ничего просить.       Однажды, когда снег полностью сошел, старик затопил себе баньку. — Пойдем, мусью, попарим косточки!       Сорвав с доктора одежду, Кривич бросил её в таз с водой, разведенной с золой, и запихал Жана в тесную, наполненную дымом и паром щель. И сам разделся, залезая следом за ним.       Жан оторопел: неужто его ждет еще и нечто… постыдное?! Однако, вместо разврата и домогательств дед принялся хлестать его пучком веток. Ну что ж… это было не так мучительно, как порка кнутом. Вполне можно выдержать. Но унизительно, а главное, совершенно не понятно, за что?! Жан-Клод, впрочем, уже почти оставил попытки уразуметь причину смен настроения его жуткого хозяина, и лишь опасался разозлить его лишний раз неосторожным словом или действием.       Выйдя на улицу, Кривич облился водой из кадки, стоявшей во дворе, и плеснул ковшом на маркиза.       На этом все?! Экзекуция закончена? Жан, моргая и задыхаясь, опасливо поглядывал на Кривича. А потом догадался. Жан-Клод посмотрел на свою одежду, пропитавшуюся золой, и кивнул, решив, что старик наказал его за неопрятность и за то, что он испортил выданное Бредихиным платье. — Ладно, Жанчик. Ты бельишко свое постирай. Три сильней, не ленись, панская твоя душа. Ты поищи в книжке — «прачка». — Прачка, — повторил француз, дабы не разозлить старика, а потом произнес на более понятном ему языке, — Hygiène Blanchisserie       Да, видимо, он верно догадался.       Дед Слава показал, как стирать белье, прополоскав в соседнем котле свою рубаху, и ушел в землянку.       Невелика наука! Будучи учеником лекаря, Жан в свое время выстирал километры пропитанных разнообразными выделениями повязок! Он вспомнил, как когда-то рыдал над корытом с раствором щелочи, разъедавшей потрескавшиеся руки. Тогда он утешал себя тем, что этой грязной работой сможет купить жизнь сестренке… но та все равно потом сгорела от тифа. Жан вздохнул и принялся за работу, попытавшись отмыть белье от прилипшей золы. Но с каждым разом всё становилось только хуже. Наконец Дешам подбросил в огонь дров и дождался, пока вода закипит.       После всех мучений одежда основательно пропиталась золой. Жан вздыхал и думал, что уже практически ничем не отличается от аборигенов.             Попытки бриться подручными средствами, вроде серпа или ножа для ампутаций, не давали должного эффекта, отстирать кровь и грязь от замызганной одежды без мыла или щелочи не получалось, волосы отросли, и промыть их тоже было нелегко. Он оставил все попытки поддерживать приличия и стал все более походить на заросшего густой бородой дикаря. Пожалуй, скоро придется навсегда забыть о нормальных рубашках и ходить в одежде грубого домотканого полотна, как у деда Славы. Впрочем, Дешаму было уже практически все равно. На него навалились такие тоска и безразличие ко всему, что уже и лишний вдох сделать представлялось слишком тяжелым и ненужным усилием.       Даже милых сердцу воспоминаний, и тех не удавалось пробудить длинными тоскливыми бессонными ночами. Жан пытался вспомнить детство, но картины потерянного рая лишь слабой тенью оживали в памяти, а все больше приходили на ум годы скитаний, тяжелого ученичества, потери и вечный страх разоблачения, а следом за ними — картины страшных битв, косвенным участником которых он был, горы окровавленных тел и стоны раненых, и бесконечные, яркие образы кровавых операций, проделанных им за всю свою жизнь — и, о ужас, от этих воспоминаний во рту скапливалась слюна и вылезали клыки! Ну не несчастное ли он, проклятое Небом, существо?!       Святослав пытался поговорить с Жаном, объяснить ему его положение и по возможности приободрить. Жан не понимал ничего из того, что говорит страшный старик, но отчаянно пытался хотя бы вычленить в речи Кривича знакомые слова, чтобы не пропустить угрозы или нового запрета. — Не тужи, Жанчик. Я тебе жизнь спас. Ты сам подумай, ну не я бы тебя рогатиной проткнул, так другой бы кто пришел. Гнил бы ты сейчас под снегом. А так с дедом сидишь, у печки греешься.       От дыма в помещении было нечем дышать. Жан понимал, что вряд ли это его убьет и относился как к очередной пытке. Всё в этой стране приносило французам мучения!       Ещё до обращения в вампиры доктор Дешам с удивлением смотрел, как местные люди ели ржаной хлеб. Жан тоже попробовал подкрепить свои силы черным хлебом и вскоре посылал проклятия варварской пище, мучаясь от спазмов в желудке.       Работа врача не располагала к сантиментам, но эта кампания была одной из самых чудовищных, что видел Жан-Клод. В госпиталях люди умирали мучительной смертью. Не было н и ч е г о. Какой смысл отправлять раненного солдата к врачам, если даже легкораненый был обречён погибать от голода в жуткой вони среди трупов своих товарищей?       Наполеон гнал армию вперёд, не дожидаясь лазаретных повозок, которые ещё только подходили из Польши. Дешама часто охватывало отчаяние: не было даже перевязочного материала. Ни рубашек, ни клочка ткани, который можно было использовать для облегчения страданий больного. Корпия была недоступной роскошью уже тогда, в августе. А уж если вспоминать ледяной ноябрь… — Вот скажи мне, Жанчик, а нашто вы сюда приперлись? — допытывался Кривич, напившись крови у очередного несчастного, раздобывшего пару бутылок вина, и от того сам изрядно захмелевший, — Нашто вы город огнем закидывали? Эх, и наши хороши, нечего сказать! То губернатор кричал, что неприятеля до Смоленска не допустят, припасов в городе прорва, а потом: «Бежите люди православные. Нехай всё добро сгорит, чем хранцузу достанется».       Кривич вытирал капавшие с кончика носа слезы. Жан уткнулся в книжку, не зная, что и сказать. — Пре-много бла-го-да-рен, же-лаю здра… вия, — медленно выговорил француз.       Дед Слава похлопал Жана по руке. — Немтырь ты мой. Ну ничего, выучишься. Скажи лучше: «Прости меня, люд смоленский»!       Повинись перед дедом! И дедушка простит…       Жан не понимал, почему кричит дед Слава? Чем он опять ему не угодил?! По телу пробежала непрошеная дрожь, порождая стыд за свою трусость. Жан-Клод понял, что раскалённая кочерга не убивает его, но Господь всемогущий, как же это было больно! Даже разорванная до крови плоть заживала быстрее. — Эх, не разумеешь ты ничего. Но зато дохтур добрый. Привык я к тебе что ли, сынок?       Услышав вопросительную интонацию, Жан на всякий случай кивнул и жалко улыбнулся, стараясь не раздражать старика.       Всё это совместное существование убивало Жана. Он ненавидел деда, ненавидел Бредихина, ненавидел себя за трусость и угодливость, за то, что так легко оказалось втоптать его в грязь, лишить и последней тени человеческого достоинства, ненавидел этих серых от невзгод, во всем подобных забитой скотине людей вокруг, ненавидел скудную и жестокую природу, ненавидел грязь и убожество… А больше всего ненавидел выкручивающий всё тело, корежащий душу вампирский голод и омерзительные кровавые трапезы! И то преступное, сатанинское удовольствие, что испытываешь, наполняясь кровью… Хотелось выть, не смолкая, от тоски, отвращения и жалости к себе. Но старик, казалось, наслаждался его обществом и даже выглядел довольным.       Дешам повторял себе, что нельзя расслабляться, нельзя доверять мнимому благодушию старого упыря и, хотя безразличие к своей участи все больше и больше одолевало его, но, стоило Кривичу повысить голос, он снова съеживался в страхе. Хотя Святослав Вернидубович в последнее время и пальцем его не трогал. Только покрикивал. И, наконец, отупение победило. И лишь в те минуты, когда Жан-Клоду приходилось выполнять врачебные манипуляции, он чувствовал себя хотя бы отчасти таким, как прежде. Сохраняющим остатки своей души. В остальное же время Жан-Клод так и норовил залечь в какой-нибудь темный угол и замереть. Однако, без дела сидеть не приходилось. С тех пор, как Бредихин вернул его Кривичу, последний то и дело таскал его посещать больных.       Конечно, Жан предпочел бы, чтобы его оставили в покое и лишь приносили вовремя кровь… но возражать Кривичу или хотя бы выказывать признаки неудовольствия не решался.       Стоило какому-то очередному оборванцу воззвать к помощи Святослава Вернидубовича (Жан почти научился произносить это нечеловеческое имя, повторяя вслед за визитерами…), как обычно, унизительно ползая по полу перед отродьем сатаны, как дед Слава немедленно собирался, поднимал Жан-Клода и спешил на помощь.       Такое поведение своего жуткого поработителя Жан до конца не понимал. Почему он с такой готовностью бросается помогать? Он же ведь упырь… пьет кровь… а это хоть и еретики, но все же христиане… враги всем нечистым.       Жан неоднократно замечал в избах священные предметы, и даже распятие. Да и больные нередко налагали на себя крестное знамение, но это ничуть не смущало упыря, и не вызывало у него никакого недовольства. Видимо, дело было в том, что они схизматики, и их вера и святыни потому не имеют никакой силы… А может, они испокон века заключили договор с дьяволом? Поставили упыря к себе на службу? Бредихины подчинили себе упыря и заставили служить себе и своим рабам?       Жан присматривался к Кривичу, ища признаки перенесенных мучений, подобных тем, которым подвергал его самого Бредихин. И находил — тоскливый взор, залегшие скорбные складки. Да, вероятно, это так…       Жан-Клод мало чем мог помочь страдальцам. И все же старался делать то, что в его силах, не столько надеясь, что делами милосердия сможет облегчить свою участь богомерзкого упыря, сколько из-за того, что лекарское дело хотя бы на минуту возвращало Жану чувство собственного достоинства и компетенций. Хотя бы в этом он, жалкий упырь, капитулировавший перед дьяволом, покорный раб сатаны, не смеющий ни словом, ни делом возразить своему хозяину, лучше этих диких людей! Возлюбленных сынов Божиих, при всем их скотоподобии. Так что Жан-Клод тщательно и добросовестно делал то, что отлично умел: рвал гнилые зубы, вскрывал нарывы, отнимал конечности, вытаскивал застрявшие в горле кости, и однажды даже изъял воспалившийся и загноившийся глаз. Нередко лихорадка и кровотечение уносили жизни его пациентов, но при этом Жан не мог не признать, что результаты их с Кривичем не так уж и плохи. Мерзкого вкуса и вида отвары и притирки, коими дед подчевал своих соотечественников, видимо, имели некий целебный эффект.       Однако, небольшие запасы лекарственных средств и шовного материала быстро подошли к концу. Жан пытался объяснить Святославу Вернидубовичу, что ему нужен кетгут и шелк, но втолковать это было адски трудно — да Жан и не решался чего-либо требовать. Кривич всё же смутно уяснил, что это не блажь подневольного лекаря, и притаскивал те или иные нити — льняные, конопляные, которые, увы, были отвратительны. Шов и лигатуры из них не держались, вызывали воспаление, сосуды прорезывались, вызывая вторичное кровотечение из раны… Жану удалось втолковать, что правильная нить получается из кишок скотины, он даже знал, как ее сделать, и у него еще остались специальные флаконы, в которых следовало эти нити хранить. И Кривич притащил ворох кишок, пригодных для изготовления, но как?! Даже если бы удалось отделить от них мышечный слой вместе с подслизистой основой, и засолить, а потом сделать раствор поташа из золы, то где взять едкий натр, в растворе которого их следует замочить потом? А так же уксусную кислоту, и эфир для обезжиривания… Из кишок дед Слава приготовил какое-то свое снадобье, дабы не пропали зря, а Жана отругал. И тот продолжил шить и накладывать лигатуры льняной, ворсистой и негодной к тому, нитью.       Однако, старый упырь оказался славным помощником в другом деле: далеко не всегда, пережимая сонные артерии в месте их раздвоения, удавалось отправить пациента в беспамятство, и тут на помощь приходил Кривич. Оказывается, укус упыря замечательнейшим образом отправлял жертву в сон, да и после действовал расслабляюще и успокаивающе, что немало облегчало перевязку и уход за раной. Одним словом, из старика вышел не такой уж и плохой госпитальный служитель - жаль лишь, что далеко не всегда расторопный!       Жан-Клод редко испытывал сочувствие к своим пациентам, слишком много людских страданий успел повидать. Что ж, прискорбно, конечно, но сие есть общий удел человеческий, да что там, "вся тварь совокупно стенает и мучается", как повторяли в церкви... Но на этот раз Жан все-таки испытывал волнение. Ребенок, к которому их с Кривичем притащила ополоумевшая мать, буквально истекал кровью. Дети играли оставшимися после сражений патронами. Раскалившись в костре, они стали взрываться, и один из смельчаков получил самое настоящее ранение. Жан-Клод повидал немало подобных ран, но впервые раненный был таким юным, почти еще младенец!.. Надо было немедленно остановить кровотечение, иссечь и ушить рану, по возможности очистив от осколков, земли и ткани. Усыплять бедное дитя Жан предоставил Кривичу. Как только юный смолянин уснул, Дешам взялся за скальпель, перевязывая сосуды, иссекая размозженные, нежизнеспособные ткани. Он так погрузился в свою работу, что забыл, где и в чьем обществе находится. Голос маркиза звучал сурово и строго, как бывало раньше, во время операций... – Скальпель. Зажим. Пинцет.       Кровь лилась рекой. Зубы вылезли уже наполовину. Наконец, ему удалось подцепить и свести бранши зажима на крупном сосуде. И вот, нитяная петля скользнула вниз по блестящему металлу, вроде бы надежно перекрывая сосуд... Но рыхлая льняная нить порвалась! Придется прошить его вместе с окружающими тканями, может быть, так будет держаться лучше... – Шить! Иглу!       Дед протянул Жану иголку, ловко подцепив ее со стола своими пальцами с острыми ногтями. – Держатель где? Merde!       Жан ткнул ее деду обратно под нос, прикрикнул: – Не зевай, дьявол!       «Он сейчас умрет от потери крови!» – пронеслось в голове у Жана, пока Кривич защелкивал на игле зажим.       Жан выдохнул. Ну вот теперь, уняв кровотечение, можно было и вычистить из раны осколки...       В тот день, покончив с мальчишкой, Жан заметил на себе тяжелый взгляд Кривича, да и разговорчив вечером тот был менее обычного. Восстанавливая в памяти случившееся, Жан понял, что, наверное, рассердил старого упыря такой вольностью обращения, но извиняться не стал. Хотя, наверное, и стоило бы... Но просто падать в ноги по местному обыкновению казалось Жану слишком невыносимым, а объяснить, в чем именно он признает свою вину, Дешам бы не смог.       И вроде бы дед Слава радовался успехам и называл их кем-то вроде «славных соработников», а Жан-Клод испытывал тень удовлетворения от своих лекарских удач. Не так уж он и никчемен… Хотя вряд ли заслужит прощение у Господа, леча схизматиков. Однажды он даже увидел мельком Маланью — ту самую красавицу с поднижнечелюстным заглоточным абсцессом. Жан-Клод был изумлен тем, что она выжила, он предполагал, что гнойное расплавление неизбежно дойдет до яремной вены, и отравит ее мозг, либо проплавит стенку сонной артерии — и она зальется кровью. Но нет! Женщина была жива, и можно было даже заметить намечающуюся беременность… И, наверное впервые за все прошедшее со дня плена время, Жан испытал нечто вроде гордости за свой труд. И ощущение того, что сделал нечто… хорошее? Потому как такая красота и впрямь была достойна спасения, среди всей этой серости и убожества, облаченная в грубую холстину женщина светилась, словно лилия, растущая незапятнанной сквозь груду нечистот…        Жан-Клод засмотрелся, Маланья поймала его взгляд, и подтолкнула под локоть шедшую с ней рядом бабку. Та узнала Кривича, бросилась ему, по местному отвратительному рабскому обычаю, в ноги с униженными благодарностями, кои тот благосклонно выслушивал, Маланья стояла рядом, потупившись, и, тем не менее, время от времени бросая быстрые взгляды на немедля устыдившегося своего позорного рабского вида Дешама. — А хранцуз-то твой, батюшка, смотрю, совсем обрусел, — в конце беседы сказала бабка, вручая Вернидубычу пучок лука и пару яиц. — Даже разуметь что-то стал, — покивал Кривич, — немчура. Глядишь, еще человеком станет. — Поди, поклонись лекарю, что матку твою спас, — голос Маланьи остался хриплым, не вяжущимся с ее прекрасным обликом. Она вытолкнула вперед ребенка лет двух-трех в одной рубашке, не разобрать мальчика или девочку. Тот, робея, опустился на землю перед Кривичем, обнимая его ноги. — Да не того, — хрипло рассмеялась Маланья.       Дешам замотал головой. — Нет… Нет. Не… должно, — возразил он. — А что ж не должно, батюшка, — глянула на него Маланья искоса.       Дешам нервно улыбнулся. — Не должно… нельзя… Но Кривич прервал их зарождающийся диалог: их ждал следующий пациент.       И тот визит оказался роковым. Больным оказался молодой парень, с раздробленной стопой. Под стоны и вопли Жан исследовал ногу несчастного, и, несмотря на то, что кожные покровы и не были нарушены, пришел к выводу, что наилучшим способом лечения будет простая ампутация. Нога налилась кровью и была холодна на ощупь, а это значило, что осколки кости повредили главный, питающий конечность кровью, сосуд, значит, гангрена неизбежна. — Ногу отнять, — сказал он. — Чой-то сразу отнимать-то, — проворчал дед Слава. — Тебе бы все отнять… Глядишь, и сама заживет. Вон, хлопец какой статный!       Жан бросил взгляд на своего пациента. И впрямь, видный, крупный… полнокровный. — Отнять, — повторил он, невольно облизнувшись. Кровь у парня должна была быть хороша! А даже от такой ампутации натечет ее изрядно, хватит утолить голод до вечера, а то и до завтрашнего утра. — А я говорю, низзя отнимать. Вот мы сейчас дурную-то кровь из желвака выпустим, — сказал дед Слава, имея в виду образовавшуюся гематому, — да повязку наложим, и подождем… — Гниль будет. Загнивание, — пожал плечами Дешам, и стал раскладывать инструменты. — Отнять! — Вот ты кровосос, — проворчал Кривич. — Сказал тебе, — повысил голос он, — нет, значит, нет! Вот тут этим своим, схальпелём, тыкни, и все! Понял?! Компрене?! А я пока пойду за мазюкою…       Жан-Клод усмехнулся. Он еще будет ему указывать, как лечить больных. К счастью, больной оказался чувствителен к его методу усыпления, и, пока дед Слава ходил за своей вонючей мазью и трепался с хозяевами грязной избы, Жан-Клод успел завершить вполне обыденную и несложную, всего лишь на уровне средней трети голени, ампутацию. И уже заканчивал накладывать лигатуру.       В избу вошел Кривич в сопровождении не то матери, не то жены несчастного — женщины в этих краях от непосильной работы и непрерывных родов старели столь рано, что не разберешь. Баба, углядев валяющуюся на полу ногу, завыла. — Перевязка, — сказал Дешам. — Жить вероятно. — Что ж ты наделал-то, ирод эдакий?! — возопил Кривич, в один прыжок оказался рядом с ним, и подхватил с полу отнятую ногу. — Ты что ж без ноги-то такого молодца оставил, упырь?!       И обрушил на Жана свою импровизированную дубинку. Это было не столько больно, сколько отвратительно, и Жан-Клод не выдержал: вначале пытаясь только прикрываться от ударов, он вдруг почувствовал, как клыки у него вылезли, а все тело наполнила странная сила, и бросился на деда, пытаясь укусить его за руку и вырвать мерзкое орудие у дьявольского отродья…       …баба всё еще вопила, когда Кривич впился в шею Дешама. Уже теряя сознание от пронзившей его боли, и погружаясь в беспамятство, Жан-Клод подумал, что Кривич, должно быть, прикусил и глупую бабу, и что ногу-то он ампутировал правильно, неправ упырь: кость раздроблена полностью, сосуды разорваны, и молодец таки умер бы от антонова огня… – Ужо тебе будет наука... – пробормотал Кривич и, не говоря более ни слова, потащил за собой обмякшего Дешама.       У Жана похолодело внутри. Обычно дед кричал и ругался, когда ему что-то не нравилось. Молчание старого упыря только подстегнуло фантазию маркиза. Перед глазами стали мелькать кошмары его юности: отрубленные головы, гильотина. В ушах звенели крики раненных. Пришел в себя Дешам только на дворе у Хранителя Бредихина. Жан-Клод заморгал, непонимающе оглядываясь.       Хранители, увидев двух упырей, побежали в дом за Бредихиным. Жан похолодел. – Про... Прости... Не надо! –выдавил он из себя.        И это после всего! После стольких операций, которые они вместе с Кривичем так успешно провели! После всех ласковых слов, после того, как он чуть ли не сыном его называл! Дешам не мог поверить в такое предательство. Вот ведь... упырь!       Кривич не смотрел на Жана. Побелев от гнева, он потряс бородой. – А вот поговоришь у меня с Хранителем. Смелый был деда перед людьми позорить. Умей и ответ держать!       Жан молча поджал губы. Ну что же, он и не надеялся обрести в Кривиче истинного друга. Неспеша вышел на крыльцо статский советник. Жан смотрел, как склонил спину Кривич. Как кричал что-то на своем языке, указывая пальцем в его сторону. Какая разница, о чем они говорят! Жан перестал прислушиваться. Все равно в лучшую сторону его участь уже не изменится. — Вы, верно, Святослав Вернидубович, полагаете, что мне более и заняться нечем? По врачебной части я вам ни в чём не подспорье. И не докучайте мне с вашим маркизом. Ни корпии для перевязки, ни снадобий аптечных выделить не имею никакой возможности. — Да когда вас живая душа-то заботила! Вот ежели в ополчение народ созывать или в рекрутский набор — тут вам мужик в первую голову надобен! А какой из него вояка на одной ноге? Вот, извольте у сего христопродавца выпытать: зачем он ногу без соизволения отнял? — Какую ещё ногу? Да что вы предо мной загадками изъясняетесь, говорите толком! — Забирай ты этого маркиза себе. Всё, отвоевался голубчик! Руби ему голову, и дело с концом!       Жан гордо посмотрел на деда. Во взгляде маркиза было презрение и высокомерие всего рода Дешам. — Допущено ли было нарушение «Договора»? — сурово взыскал Хранитель. — А тебе мало того, что он — чужанин, выродок заморский?! — лютовал Святослав, занося кулак над Жаном. — Умыслом здесь засел, дабы весь род смоленский под корень известь, кровь земную высушить! Мнил, старик не учует, лиходей! А сам плоть людскую кромсает, яко тать в ночи!        Бредихин посмотрел на Кривича, на стоявшего рядом Дешама, и задумался, прикидывая свою выгоду. Слава о докторе-французе шла по всему Смоленску. — Что ж, — промолвил он наконец. — Некие слухи о галльском медике и до моих ушей долетали. Поговаривали даже об удачном его целении. Ежели вам, Святослав Вернидубович, он в тягость сделался, то, извольте — пускай покуда жительствует у меня.       И, обернувшись к Дешаму, бросил с ледяным пренебрежением по-французски: — Вы, мсье, не оправдали чаяний Святослава Вернидубовича. Допустили супротивление и пренебрегли его наставлениями. Посему отныне пребудете под моим строгим надзором, исправляя должность домашнего лекаря. Я положу вам кров, стол и приличное платье. Сообразно вашему радению и снисходя к прискорбному вашему положению, я, быть может, назначу вам и некое малое жалованье. Однако не возомните, будто я из числа тех, кто раболепствует пред всем иноземным! Вашего брата по дорогам немало поприосталось после войны... Видно, в России-то житье поспособнее будет!       Жан почувствовал тошноту. Его судьбу решали, даже не поинтересовавшись его мнением, словно он был бессловесной тварью. Вещью. «Словесным орудием».