Часть 7

— Позвольте полюбопытствовать, mon cher, какими судьбами вы оказались в наших краях? À propos, что именно вас сюда привело?       Жан невольно вздрогнул. Предаваться воспоминаниям в компании Бредихина отнюдь не входило в его планы. — Ваше Превосходительство, вы вполне можете титуловать меня маркизом. Во всяком случае, mon titre ни в коей мере не есть милость нашего императора.       Бредихин язвительно усмехнулся. — И что же, par exemple, заставило маркиза избрать стезю лекаря? — Единственно любознательность и l'intérêt к наукам, — с нарочитой беспечностью, непринужденно, отвествовал Жан-Клод.       Изливать душу перед Хранителем он не собирался. Жан достаточно уже наслушался откровений Кривича. Но, после того, как доктор Дешам весьма удачно удалил ему зуб, Бредихин, коротая долгие зимние вечера, взял за привычку развлекать себя беседами с вампиром. — А в Россию вас тоже привел исключительно l'intérêt pour la science? — с легким хмыканьем осведомился Бредихин. — Les circonstances particulières, Ваше Превосходительство. Мне решительно надобно было вновь встать на ноги, а сей поход, entre nous soit dit, сулил блестящий успех, — после некоторой паузы, сохраняя хладнокровие, сдержанно отвествовал Дешам. — Признаться, вы нас изрядно встревожили в самом начале. Слава вашего императора, этот mythe о непобедимости французского оружия… — Москва отнюдь не стала для Бонапарта новым Аустерлицем, — помолчав, холодно заметил Жан-Клод. — Припоминаю, сударь, вы изволили толковать о верности дому Бурбонов. Мсье Дешам, la monarchie est restaurée. Неужели у вас не возникает искушения вернуться в родные пенаты, в прекрасную Францию.       Бредихин испытующе смотрел на маркиза Дешама. Жан-Клод почувствовал себя загнанным в ловушку мелким зверьком.       Перед внутренним взором встали жертвы из числа его сослуживцев. Сколько французов погибло, насыщая вурдалачий аппетит новообращённого? Жан-Клод вел им счёт, но не всегда знал их имена. Возможно ли вернуться после таких ужасающих преступлений?! Да ещё и в обличье вампира! Привезти чудовище на родную землю… Во Франции и без того пролилось достаточно крови. — Мне некуда возвращаться. Désormais, моя родина Смоленск.       Бредихин довольно кивнул. Казалось, он ждал такого ответа от своего домашнего вампира-эскулапа. — О, ну раз так, то прошу вас пользоваться моим гостеприимством и впредь. Святослав Вернидубович привык лично пользовать крестьян своими снадобьями. А вот мне, как человеку просвещенному, ваши огромные заслуги перед медициной совершенно очевидны.       Жан-Клод сдержал сардоническую ухмылку. Он бы предпочел похвале хотя бы небольшое жалованье! Признание его заслуг нисколько не сподвигало господина Бредихина к щедрости. Однако сетовать на это было бесполезно, да и унизительно. — К сожалению, мои возможности весьма ограничены, hélas, по причине совершенного отсутствия предметов, наиболее надобных в моем ремесле. Ваше Превосходительство, корпия, кетгут, шелк, порошок хины, настойка камеди для промывания ран, канифоль... Не смею более утомлять ваш слух этим catalogue из аптеки, я лишь составил скромный реестр медикаментов — вот, извольте взять, дабы взглянуть на досуге... Порой от подобных мелочей зависит la vie humaine... — Жан полез во внутренний карман. Подобные списки он составлял регулярно. — Оставьте бумагу, любезный друг, я сделаю все, что в моих силах, — привычно, с оттенком noblesse oblige, ответил статский советник.       Жан подавил вздох. Это означало, что ничего он не получит. Но так же, скорее всего, и предвещало конец утомительной беседы. И впрямь, вскоре Бредихин под каким-то предлогом отпустил Жана.       После триумфального избавления господина Бредихина от гнилого зуба мудрости и успешного дренирования абсцесса, Жан-Клода переселили из подвала в собственную комнату в господском доме. Она походила на пенал и простором, и удобствами, но все же это была уже почти забытая роскошь! Спать хотя и на чиненых, но чистых (относительно) простынях! В собственной постели! Одному! В комнату умещались кровать, небольшой сундук с пожитками, стул, таз и кувшин для умывания. Платье свое Жан развешивал на крючках по стенам.       Из окна сквозило, угол промерзал, но, заходя к себе и закрывая дверь (увы, с запором снаружи), Жан испытывал потрясающее чувство… ну, скажем так, не приватности, но уединения.       Да, его в любой момент могли нарушить, да, дверь к нему открывали безо всякого стеснения в любой час дня и ночи, но своя комната, о Боже! Жан, не раздеваясь, забрался в кровать, с головой накрылся одеялом и повернулся к стене. Если Небо будет к нему милостивым, до утра его никто не потревожит. А с утра его ждет урок с братьями Бредихиными-младшими. Ну что ж… Если бы не голод, если бы не неволя, жизнь можно было бы счесть почти терпимой.       Стук палки и шаркающие шаги. Статский советник Семен Витальевич Бредихин замер в кресле, и даже как будто съежился, прислушиваясь, и торопливым мелким крестом несколько раз перекрестился, глядя на «Семистрельную» в красном углу кабинета. Может, еще и не к нему, может, еще и пронесёт… Дверь медленно, со скрипом, растворилась, и в кабинет первым делом заглянула суковатая трость, сжатая морщинистой, но всё еще крепкой рукой. — Батюшка Семен Витальевич, что же это вы… — Маман! — статский советник, преодолев минутную слабость, выскочил навстречу, подхватил матушку под руку, почтительно повел к лучшему креслу, хватая по дороге думку, ногой придвинул скамеечку. Помог устроиться старухе в пышном чепце и многооборчатом темном платье. — Что же ты мне, Сёмушка, не придешь про нового упыря рассказать? — Полно, матушка, не стоит сия тварь вашего беспокойства… Кофий будете кушать, приказать? — Что ты суетишься, точно холоп, — нахмурилась, поджав пустые губы, старуха. — Будто я к тебе за кофием пришла. А ну сказывай всё, как на духу! Что там тебе опять Вернидубыч нашептал?! Говорят, он француз? — матушка Семена Витальевича Бредихина, пережившая не только мужа, но и добрую половину собственных детей, и даже кое-кого из внуков, уставилась на своего первенца сквозь лорнет. — Верно, маменька, француз. Позвольте скамеечку поправить? — Рассказывай, Семен Витальич, не отвлекайся, — продолжая лорнировать своего отпрыска, велела старая Бредихина. — Пришлешь его ко мне. Мозоли срезать, — величественно повелела она, когда сын закончил чистосердечное призвание. — Глафирка, Манька!       Две прислужницы, молодая розовощекая девка и чопорная старуха в шелковом, с барского плеча, платье, немедля вкатили кресло. — Кати ко мне, — велела почтительно пересаженная сыном в свою колесницу Бредихина. Перехватив трость на манер маршальского жезла, матриарх рода Бредихиных торжественно покатила по особняку на манер римлянина в колеснице. Жан-Клод брился на заднем дворе, глядя в обломок зеркала. Рядом давил босой ногой пробегающих рыжих муравьев и шмыгал носом конопатый мальчишка, ожидая, пока француз закончит, чтобы вынести таз с мыльной водой. — А правду говорят, — юному созданию наскучило его непритязательное занятие, и он решил развлечь себя небылицами, — что у вас лягушек ядят?       Жан закатил глаза к небу. На этот вопрос он отвечал уже столько раз, что даже успел выучить его формулировку. — Нет, — коротко бросил он, продолжая скоблить щеки бритвой. — А у Бунопартия и вправду рожки, а в левом сапоге — копыто раздвоенное? — продолжил любопытствовать малый. — Брехня, — коротко ответил выучивший сие емкое словечко у дворни Жан. — А хвост? — Нет. Император Наполеон Бонапарт — человек. «А я — нет». Жан закончил процедуру и умылся. Мелкие порезы тут же затянулись. — Да ну, — парнишка не спешил управиться с тазом, и еще помялся, перекидывая через плечо полотенце. — А правда… — Мусье Дешам, вас барыня к себе кличут и мозольный нож велят взять, — сообщила босая девка, бестрепетно глядя на француза.       Жан, застегивающий рубашку, смутился, и толком не понял послания. — Чего хотел? — спросил он, приведя в порядок свой туалет. — Барыня. Кличут. Мозоли резать. Мо-зо-ли, — раздельно повторила девка. — Эти. Которые на ногах, — охотно втянулся в обсуждение пацан. — Мо-зо-ли! — гаркнул он.       Жан поморщился. — Нет кричать! — отвесил он щелбан пацану. — Буду барыня, — кивнул он посланнице.       «Срезать мозоли… какая прелесть… Военный хирург, доктор медицины, — вздыхал Жан. — Упырь. О Боже, Боже, за что ты обрек меня на рабство…» Ну что ж, сие дело по крайней мере было ему хорошо знакомо, будучи учеником лекаря, он не раз зарабатывал себе на кружку пива и порцию похлебки, избавляя от мозолей добрых горожан… — Горячая вода таз ноги ставить, — крикнул он вдогонку девке, и пошел за инструментами. Когда он добрался до господских покоев, госпожа Бредихина-мать уже сидела, опустив ноги в таз с водой, от которой поднимался насыщенный разнообразными ароматами пар. Жан выдохнул, нацепил на лицо любезную улыбку, переступил порог и вежливо поклонился, здороваясь по-французски. — Проходи, проходи, — тоже по-французски, причем с неплохим прононсом, умеренно грассируя, отозвалась старуха, — уж не обессудь, батюшка, уважь старуху. Ослобони от этой напасти. Нашему цирюльнику копыта лошадям бы резать, а не дамские ноги! Чуть до крови прошлый раз не дорезал, мерзавец…       Жан снова слегка поклонился, и опустился на колени. Горничная подала ему полотенце, и он, аккуратно обхватив за щиколотку, поднял стопу старухи из таза. — Мадам, вода чересчур горяча! Ваша ножка чуть не сварилась! — позволил себе тень возмущения Жан. — Так то, батюшка, чтоб тебе работалось лучше. — О-о, право, не надо таких… самоистязаний. — Жан, не поднимая глаз, насухо вытер стопу и принялся за осмотр. — Ноготь, право, нехорош… Ваш цирюльник и впрямь коновал. Обрезать так не следует… — Вот, батюшка, видишь, какие копыта отрастила, — говорила мадам Бредихина, меж тем внимательно наблюдая за лекарем.       Жан тщательно старался сохранять любезный тон и приличествующее выражение лица, не давая прорваться стыду и отчаянию на люди. — Верно, эти ножки когда-то покорили немало бальных залов, сударыня, — позволил себе легкую вольность Жан (цирюльник, Господь милосердный, скатился вновь до цирюльника… мозольный лекарь…), — и теперь требуют, чтобы им воздали должное почтение.       Он сменил позу, вставая на одно колено, развернул кожаный пенал с инструментами, и примерился, выбирая нож. — А вы прежде чем на хлеб-то зарабатывали, милейший? — прищурилась Бредихина, когда Жан уже начал срезать самую главную мозоль. — Уж больно у вас ломти выходят ровные да тонкие, на загляденье.       Жан аж смутился от такой бесцеремонности пожилой дамы. Наблюдать за грязной работой! — Я был полковым лекарем, мадам, затем старшим лекарем передвижного госпиталя, затем командовал амбулансами… — Я и смотрю, рука твердая. А теперь старухам ноги ковыряете. Обидно, поди. — На все воля Божья, — сдержанно ответил Жан. — А что ж в гошпиталь-то не попросились? Устали ноги-руки отнимать? — Ваш сын счел это невозможным, — по лицу Жана пробежала судорога. — Я дошел до стержня, мадам, извольте сообщить, буде почувствуете боль. Бредихина покивала. Жан немало провозился с ее ногами, отвечая на самые разнообразные вопросы, и наконец поднялся с колен, снова кланяясь. — Вот и все, мадам. Надеюсь, не причинил вам беспокойства. — Он наклонился собрать инструменты, сунул пенал за пазуху и поднял таз с грязной водой. — Разрешите откланяться? — Глафирка, прими таз, — велела Бредихина. — Куда же вы, батюшка? Мойте руки да садитесь кофий кушать. Вам без молока можно, я знаю, — глянув на него поверх лорнета, велела мадам.       Жан снова поклонился. — Если вы позволите, прежде я сменю… — Жан оборвал сам себя. Рубахи у него было всего две, и сменная, насколько он знал, сейчас висела у бани, сохла. Если, конечно, подлец-Стенька, его полслуга-полунадзиратель, соизволил закончить стирку, а не бросил по своему обыкновению белье киснуть, ожидая, пока «мусью» с проклятиями не закончит грязное дело за него. — И-и, батюшка, сбежать захотел? Утомила тебя старуха? — строго глянула на него Бредихина. — Нету у тебя перемены, Стенька-разбойник. дел не доделав, усвистал со двора.       Жан подивился осведомленности пожилой дамы. — Увы, прилежание не его сильная сторона. — склонил голову Жан, теребя полу пиджака. Он поймал себя на недолжном жесте и усилием воли расслабил руки.       Манька, она же Матрона Тимофеевна для всех, кроме самой барыни, с поджатыми губами поднесла Жану таз для умывания. — Кофий стынет уже, — мрачно сообщила она. Под ее тяжелым взглядом Жан вымыл руки и счел за лучшее переместиться из спальни в гостиную. — Пей, батюшка, да сахарком прикусывай. Вам от того беды не бывает, — сообщила Бредихина, строго глядя на Жана. — Вот теперь и поговорим спокойно.       Жан отодвинул кресло почтенной матроне, и вздрогнул про себя. Кажется, сейчас его будут экзаменовать всерьез.