Часть 8

      Участие Антонины Филипповны Бредихиной, истинной главы семейства, воистину изменило жизнь несчастного упыря Дешама к лучшему. Раз уж барыня регулярно допускала его до своего тела — то мозоли срезать, то чирей вскрыть, а то и зуб выдрать, — то перестала его бояться и дворня. А то, что доктора регулярно приглашали к столу, кушать кофий, придало ему веса среди прочей прислуги. Да и практические следствия из расположения старой барыни были немалыми, получил он и еще одну смену одежды, и более расторопного слугу. И лишь насчет жалованья Бредихин стоял крепко: не намерен он был ссужать упыря деньгами, не то убежит ведь, лягушатник! — Рубашек-то куда столько! Эх, только одна морока. Вот сам и стирай теперь, — огрызнулся приставленный к Жану вместо Стеньки хранитель Михаил. — Я доктор, моя работа лечить. Твоя — стирка.       Жан поджал губы, стараясь не опускаться до раздражения на грубого мужика. Очень хотелось отвесить ему подзатыльник, но бить того, кто заведомо не имеет права тебе ответить, Дешам не мог. — А вот ужо найду на тебя управу. Не думай, что барыня заступится.       Жану даже показалось, что тот оскалился… или зашипел. Иногда люди мало отличались от вампиров. Оставляя Хранителя заниматься порученными ему делами, Жан и не думал, что наживает себе непредсказуемого врага.       Закончив с рубашкой, вернее повозив ее для вида в воде и кое-как бросив сохнуть, мужик улизнул со двора. Путь его лежал в землянку, где жил заступник земли Смоленской, старец Святослав Вернидубович.       Люди Бредихиных знали, что старик знается с нечистой силой. Но не боится ее, а наоборот, может найти управу. Вот и этого французского вурдалка он притащил за шкирку к барину.       Святослав Вернидубович Кривич сидел рядом с большим котлом и помешивал какое-то варево. Мишка повалился в ноги, словно перед ним был не мужик в зипуне, а барин. — Ты откуда, милаай? — грустно спросил Кривич. — Его Превосходительства Бредихина холоп. Мишкой кличут. Вернидубович пожевал губами. — Барина слушать надо. Закон есть, ты должен его соблюдать. А иначе голову потеряешь. Уразумел? — Истинно, Святослав Вернидубович. Я прошу управы на лекаря. Сживает со свету народ православный.       Кривич встал, подошёл поближе к Мишке, всмотрелся в его лицо. У хранителя холодок по спине пробежал и очень захотелось опять повалиться в ноги и уже не поднимать головы и не встречаться взглядом со страшными глазами старика. Словно всю душу вынул Кривич своим взглядом. — А тебя, стало быть, служить ему приставили? — Барыня старая приказала. Души в нем не чает. И за что ему такая милость? Помоги, отец-заступник, управу на него найти! — Это можно, — вздохнул Вернидубович. — Ты ему в кувшин с водой ложку серебряную положи, чтоб он не видел. Вот ему эта водица поперек горла станет.       Жан удрученно смотрел на умершего. Рана была полна гноя и сгустков крови. Сколько раз Дешам напоминал его превосходительству о предоставленном списке. Но каждый раз встречал вежливое равнодушие. — Его убила не операция. Повторное кровотечение и гнилостное расплавление, вот что послужило причиною! Будь у меня довольно кетгута для перевязки сосудов, и возможность менять повязки с канифолью, либо промывать настоем мирры… — В смерти и животе один Господь волен. Будь на то Божья воля, и без того бы выжил. Хотя конечно, хозяйству ущерб. Справный был работник, жаль. Ну да, Бог даст, ещё бабы родят хлопчиков, — задумчиво отвечал Бредихин. — Я ваше прилежание, мсье Дешам, вижу. Похвально, что так о благе нашего хозяйства радеете. А об убытках не ваша печаль. Бог дал, Бог и взял, — гаденько улыбнулся статский советник.       Жану показалось, что перед ним слизень. Отвратительный червь, пожирающий все вокруг.       «И кто ещё из нас упырь? — уныло думал Жан-Клод, — Господи, неужели я обречён оставаться во власти этого ничтожества до самой его смерти»?       Однако, была в жизни маркиза и неожиданная отрада. Волею Антонины Филипповны Дешаму было поручено наставлять младшего сына Хранителя, Костю, в тонкостях французского языка. Вначале оба дичились, Костя явно побаивался упыря, и в начале даже пару раз убегал, когда Жан начинал сердиться на его непонятливость, пугая тем француза еще больше: в первый раз Жан решил, что теперь ему точно конец, и сейчас явится папаша Бредихин, заковывать его в кандалы, но потом мальчишка осмелел, и повадился часто заглядывать в его каморку. Костя таскал из папенькиной библиотеки книги на французском, и Жан-Клод отбирал из них приличествующие для совместного чтения (а те, что были неприличными, оставлял себе и читал сам длинными бессонными ночами…), а после они на французском обсуждали прочитанное, или просто болтали. Юный дворянин жадно расспрашивал Дешама о походах Наполеона, в которых тому довелось поучаствовать, о королевском дворе, о зверствах санкюлотов… Впрочем, о последнем Жан говорил неохотно. Костя помогал Жану освоить русский язык, а Дешам с удовольствием ставил юному дворянину произношение, помогая с тонкостями французского. Костя довольно быстро сделал свои первые успехи и уже прекрасно грассировал и говорил почти как настоящий парижанин. — Говорить горлом, звук из горла, — показывал Жан мальчику.       Костя старательно подражал французу. То зажимал нос пальцами, то рычал на все лады, добиваясь идеального произношения. Да и сам Жан стал понемногу разбираться в русской грамматике, правильно склоняя слова и всё реже путаясь в ударениях.       О своей жизни у Кривича Жан не вспоминал. Маркизу казалось, что этот ужас остался в далеком прошлом. Как и походная жизнь в обозе армии, и оборванное революцией детство в родном Париже. Жан радовался тому, что снова может бриться, носить хотя и скромную, но приличествующую дворянину одежду и говорить на родном языке. Да и дворовые девушки стали потихоньку поглядывать на все больше осваивающегося француза. Жан, примечая заинтересованные взгляды и краснеющие щеки, в свою очередь пытался одаривать Глашек и Машек неуклюжими комплиментами, и вскоре был вознагражден: ему удалось вырвать у одной из прелестниц поцелуй. Они провели вместе всего лишь несколько минут, укрывшись за портьерой проходной комнаты, но Жан почувствовал себя по-настоящему окрыленным. Буквально ожившим. Дешам удовлетворенно хмыкнул, привел в порядок одежду и пошел по своим делам.       Видимо, сняв пробу, Глафира осталась довольна, так что за ней потянулись и другие. Дешама уже не боялись и принимали за своего. Жан не возражал против такого роста своей популярности, и старался изо всех сил, находя в новом занятии немалое удовольствие, пока однажды не увидел в зеркале какую-то болячку на лице. Маркиз недавно заметил, что вода слегка пощипывает кожу при умывании, но не придал этому значения. И вот теперь он увидел отвратительное пятно, которое шелушилось и к тому же немилосердно зудело.       «Боже мой, неужто люэс? Вот же мне дураку наука! Мало тебе было маркитанток, разносивших заразу по всему войску. Что же теперь делать? Чем лечить? Где взять ртутную мазь?! Не признаваться же Бредихину в разврате!» — Жан стянул с себя одежду и принялся тщательно разглядывать тело в жиденьком утреннем свете. «И вот тут, на шее! Такое же бледно-розовое шелушащееся нечто… Однако, для люэса пятна великоваты и не составляют россыпи… Больше на лице и шее, и нечто подобное — на груди…»       Жан высунул язык и пристально осмотрел рот. Слизистая казалась бледной и какой-то сероватой, и кое-где отходила, вися клоками. «И потом. Не мог же я не заметить твердый шанкр! Нет, это не люэс… — рассуждал Жан. — Корь? Нет. Тиф? Высыпания вовсе не похожи на тифозные. Дизентерия?» — он прислушался к своим внутренним ощущениям.       Физиологические процессы в теле изрядно замедлились после обращения в упыря, но он не мог не заметить, что в последнее время нуждается в посещении уборной несколько чаще… Значительно чаще, если так подумать. «Может ли это быть дурная кровь?» — Жан попытался вспомнить своих последних кормильцев, но те, насколько он знал, оставались вполне бодрыми и исправно справлялись со своими работами. Значит, дело не в этом…       Чем только не пытался свести Жан-Клод отвратительные высыпания! Прижигал квасцами, мазал дегтярной мазью и соком чистотела, раздобыл пасту каломеля и прикладывал ее, отчаявшись, и уповая на вампирские силы заживления, даже срезал на ночь кожу ножом. Всё бестолку.       «Наверное, я пью слишком мало крови», — решил он. И действительно, во время трапез за ним по-прежнему каждый раз надзирал назначенный Бредихиным хранитель, вооруженный раскаленным железным прутом. И каждый раз Жан вначале не мог решиться начать свою мерзкую трапезу, а потом отскакивал от жертвы при первых признаках насыщения, опасаясь удара. И то, успевал не всякий раз, некоторые из хранителей спешили как можно быстрее отогнать упыря… Жану и самому претило питаться теми, с кем он, по сути, делил кров, но… Но что же делать?! Терпеть голод было ужасно, невыносимо, от этого он начинал не просто хворать и слабнуть, его охватывало душевное томление, непонятная скорбь, после начинало будто сводить все внутри, он переставал понимать речь, вначале русскую, а потом и французскую, метался в исступлении и начинал бросаться на первых встречных…       Впрочем, до такого его уже давно не доводили. Людей в поместье хватало. Хоть и помалу, но кровь Дешам пил часто, и почти уже смирился с этой отвратительной необходимостью.       А потом, это было вкусно… особенно если жертва была молода и здорова. Лучше всего — крепкий парень, лишь недавно отрастивший бороду… Девушек к Жану не приводили, да тот и сам почитал это про себя неприличным. И так, тиская горничных, он с ужасом замечал, что при этом начинают лезть клыки… и не хотелось думать о том, что возможно совмещать пищу с любовию. Хотя сама эта мысль искушала… — Мусью доктор, скорее, к барыне подите!       Валявшийся у себя с французским романом Жан вскочил на ноги. — Что такое? — Удар, батюшка. Упала и лежит без движения.       Жан побежал в спальню к матери Бредихина. От волнения он заторопился, и, внезапно для самого себя, пронесся по двору с той же сумасшедшей скоростью, с которой когда-то волок его по снежной равнине Кривич. Неужто во мне просыпаются нечистые силы?!                   Горничную он оставил далеко позади. Та не удивилась, и лишь вздохнула вслед нечисти: — Поспешай, упырь-батюшка, милый. Поспешай, — утирая слезы, причитала женщина. — Спаси барыню, черт французский, зря она тебя, что ли, миловала-то…       Со смертью хозяйки судьба ее верной прислуги была незавидной: вряд ли можно было рассчитывать, что молодой хозяин назначит ей пенсион. Придётся хлебнуть на старости лет горюшка!       Жан тоже отчаянно боялся потерять свою покровительницу. Но как маркиз ни спешил, помочь Антонине Филипповне ни он, ни кто-либо ещё был не в силах.       Жан-Клод сделал кровопускание госпоже Бредихиной.       Под перекрестьем настороженных и подозрительных взглядов, Дешам произвел венесекцию. Дождавшись, пока стечет темная дурная кровь, он сделал перевязку и отошел. От такого обилия крови, от её тёплого железистого запаха до боли лезли клыки, но Жан и не помышлял о том, чтобы сделать глоток. Хотя, кажется, все присутствующие так и ждали от него этого! Что он рухнет на четвереньки и станет лакать из таза, как зверь!       Впрочем, он бы не побрезговал. Но это было непристойно и неуместно. И просто опасно.       Увы, кровопускание не произвело никакого эффекта, Антонина Филлиповна не приходила в себя. Ее жизнь ныне была в руках Господа.       Стоя рядом с женой хранителя, которая пришла проведать свекровь, доктор Дешам подал ей флакон с нюхательной солью, когда у молодой барыни от тяжёлого духа закружилась голова.       Анна Васильевна брезгливо оттолкнула руку Жана. — Что это у вас на руке, бородавки?       Жан чуть сквозь землю не провалился. Он уже отчаялся победить кожную болезнь, которая изводила его последнее время.       Бредихин же так на него зыркнул, что маркиз счел за лучшее поскорее скрыться к себе.       Жана охватило чувство стыда и бессилия, увы, густо смешанное со страхом. Бедная Антонина Филипповна! Бедный я…       Ожидая своей участи в каморке, выделенной ему в личное пользование, Жан ломал голову над своим несчастьем. А тут ко всему прочему ещё и кожная хворь! Ни под одно известное ему заболевание сыпь не подходила. А у женщин, с которыми маркиз уединялся, не было никаких признаков болезни.       Видно, это мое вампирские проклятье. Отметина дьявола. И я безусловно, это заслужил.       Жан смирился с неизбежным. Его мысли вернулись к старому бесу Кривичу, заточившему себя в землянке. Возможно, именно так и надлежит жить вампиру? И, кто знает, со временем его пристанищем может стать и могила на кладбище. И сам он с каждым днем будет все больше походить на монстра.       Бежать! Мне следует бежать и скрыться где-то вдали от людских глаз! Но как же я тогда буду питаться?..       От таких размышлений Жан почувствовал дурноту и решил освежиться, умывшись. Кувшин был пуст, но, к его счастью, слуга забыл ведро в комнате. По дороге к колодцу Дешам наткнулся на Акулину, которая давно уже строила ему глазки. — Мсье, вы забыли воду очистить. Ваш Мишка всегда серебряную ложку кладет в воду, прежде чем вам подать. Говорит, вы доктор, вам положено чистоту блюсти. — Акулина указала на обломанный черенок серебряной столовой ложки.       Жан схватил черенок и тут же выронил. Акулина испугалась, когда доктор зашипел. Рука француза покраснела от ожога. Жан понял, что все дело в серебре. А вот Акулина пришла к своему выводу. — Мусью, а правду говорят, что у тебя и рожки есть, и копытца?       В другой бы раз Жан предложил дерзкой Акульке исследовать этот вопрос собственноручно… — А как же, я ведь француз, — огрызнулся на глупую девку Дешам, у которого словно камень с души свалился.       Понятно теперь, почему он весь покрывался коростой. Надо было крепко запомнить, что серебро для него яд. Сколько ещё таких опасностей? Жан не мог ответить на этот вопрос, но был уверен, что хранители прекрасно знают о всех способах, которыми можно причинить вампиру вред. Вот значит как! Вместо раскаленного железа серебром решили извести. За что мне эти страдания? Что будет в следующий раз? Смогу ли я когда-нибудь заслужить прощение у Господа? Нет, точно бежать!       На следующий день послали за доктором в разоренную, но уже начавшую отстраиваться Москву. Священник пришел сразу, в день, когда случился удар, и соборовал несчастную. Барыня в себя не пришла, лежала с закрытыми глазами. Жан навещал ее, пускал кровь. Это было единственное средство, которое применяли врачи при ударах. Дурную темную кровь надобно было выпустить. Дешам смотрел как из руки Антонины Филипповны в тазик струится почти черная густая кровь. Когда цвет поменялся на красный, доктор Дешам затянул руку жгутом. Бредихин сурово наблюдал за всеми манипуляциями. — Ну что? Будет маман жить? — В смерти и животе один Господь волен, — вздохнул Жан. — Понятно, — бросил статский советник и послал за Кривичем.       Жан видел, как на двор пришел его мучитель. Старик был в зипуне полегче, и шапка на нем была не зимняя, но косматая борода все также развевалась на ветру. Забившись в свою каморку, маркиз ждал известий. Не прошло и часа, как горничная принесла добрую весть. — Барыня глаза открыла. Ей знахарь деревенский настой целебный принес. — Настой? Микстура… — кивнул Жан-Клод.       Ну вот. Теперь Бредихин, разочаровашись в его лекарском искусстве, не применет изобрести для него какую-либо новую напасть. Бежать. Надо бежать.