Часть 9

      Бежать.       Теперь, когда в нем пробудились темные силы, и он мог передвигаться с такой же скоростью, как и проклятый Богом Кривич, это уже не представлялось Жан-Клод Дешаму таким невероятным. До этого он слишком хорошо понимал, чем закончится такая попытка: одинокий путник в стране, разоренной войной, не знающий языка, не имеющий ни гроша в кармане, вынужденный постоянно держаться вблизи человеческих жилищ, испытывая нужду в крови, да еще из недавних врагов — участь его была предрешена. Жану слишком часто приходилось таиться и скрываться в годы юности, и он легко мог представить то, что его ждет. И к каким подлостям придется прибегать ради того, чтобы спастись. Не говоря уж о возможной погоне, организованной Бредихиным, с егерями, гончими псами, и, возможно, даже казаками!       А теперь… Даже если передвигаться только ночами, он сможет стремительно и скрытно пронестись по проклятым русским землям, обойти пограничные заставы и вскоре оказаться у австрийцев! А там… А там, видимо, следует направиться в Трансильванию либо Валахию, туда, где обычно обитают упыри, и искать свое место среди них… Что еще остается проклятому существу!       Подобная будущность — стать упырем, терзающим валахских крестьян вместе с кровавыми собратьями всех родов и мастей, — вовсе не прельщала Жан-Клода, но все же это было лучше, чем горькое рабство у Бредихиных в компании жуткого Кривича.       И решаться надо было сейчас. Пока Бредихин угнетен тяжкой болезнью матушки, а Кривич занят, оказывая бедной Антонине Филипповне помощь! Да простит меня эта достойная женщина, помочь мне ей нечем. И пора в путь. Благо, собирать ничего не придется.       Решившись, Жан-Клод потратил лишь несколько минут: написал на французском короткую записку Костеньке Бредихину с извинениями и вложил ее в книгу, которую они читали вдвоем. Он вышел на двор. Никто не поинтересовался, что за нужда выгнала француза на ночь глядя, и так, делая вид, что гуляет или поджидает кого-то, Жан добрался до дальних уголков парка, перемахнул ограду — и был таков.       Сердце забилось скорее, пока он споро шел по проселочной дороге, вившейся мимо полей и деревенек, принадлежавших Бредихину, и невольно вырвался из груди глубокий вздох, стоило вступить под сень грустного леса и пересечь умозрительную границу земельных владений безжалостного покорителя упырей. Жан почувствовал странное волнение, у него перехватило горло, к глазам подступили слезы. Свобода! Неужто он может быть свободен! Происходит ли это в действительности?!       Свобода и скорость пьянили, и жизнь впереди казалась уже не такой преисполненной неизбывной скорбью и ужасом, может быть, и от вампиризма найдется лекарство, может быть, милосердие Господа превозможет сатанинское проклятие?!       Меж тем, пропажу обнаружили. Госпожа Бредихина порешила оставить на ночь у постели свекрови французского доктора, приглядывать за сенными девками, чтобы по дурости не навредили и не спали, но разыскать Дешама не удалось. Она попеняла мужу, тот поднял дворню… Упыря нигде не было. Благо, Кривич еще не ушел. — Святослав Вернидубович! — в исступлении возопил статский советник Семен Витаьевич, — это что же выходит?! Вы мне в нем клялись! Дескать, смирный! Дескать, никуда не денется! А он сбежал?! Так и что же?! Сейчас как пойдёт людишек угрызать, его изловят, он на допросе расскажет все про нас, они в Москву и доложат! И в каком же виде я предстану перед вышестоящими?! Воля ваша, опозорили вы меня, Святослав Вернидубович! Под монастырь подвели! Извести хотите! — Ох, Сёмка, полно тебе блажить-то, — проворчал Кривич. — Всё исправим в лучшем виде. Поди, далеко не ушел. — Как так «далеко не ушел», когда псы уже след не берут!       Бестолковые тени с лаем и факелами метались по парку, когда Кривич молча вышел из господского дома и скрылся в тени, снимая на ходу армяк и шапку.       Край неба тронул рассвет, и Жан-Клод замедлился. Он обнаружил себя посреди болот, и задумался о поиске дневки. Всю ночь он бежал, но усталости не чувствовал, лишь начал давать о себе знать голод, но пока его возможно было терпеть. Жан-Клод лишь надеялся, что не утратил направления, ориентируясь по Луне и звездам. На свою беду, в поисках места, где можно было бы переждать день, Дешам не догадался поднять взор к небу — но, впрочем, это бы его не спасло.       Кривич упал с небес уродливой птицей, крылатой тенью, гротескным коршуном… и Жан-Клод немедля превратился в жалкую, трепещущую добычу.       Нет, он еще попытался сделать рывок, но его сила и скорость были несопоставимы с таковыми древнего упыря.       Длинные желтые клыки без труда вспороли одежду и плоть, и Жан-Клод Дешам не удержался от отчаянного вопля, вскоре, впрочем, захлебнувшегося. — Бежать вздумал? — тяжело дыша, сказал Кривич, слизывая с губ упырью кровь. — Отпусти, — прохрипел Жан, — Христа ради! Зачем я тебе нужен?! — Куда, куда бежать-то тебе, недотыкомка? Что же ты от хозяина сваво ушел, пёс! Он тебя одевал, обувал, кормил, а ты, злодей, добра не помнишь. — Не я злодей. Барин твой больше людей сгубил, чем упырь. Не имеет он права надо мной властвовать! И тебе служить не стану. Именем Господа, изыди! Дешам поднял руку для крестного знамения. Кривич не стал ему мешать и со спокойной усмешкой смотрел, как Жан-Клод трясущейся рукой накладывает на него крест. — Попусту трудишься, нет мне в том вреда. Не боюсь тваво бога, Сварогу кланяюсь. От василиска древнего род веду. Уймись, дурень!       Жан-Клод попытался подняться хотя бы на колени, упираясь ладонями в болотистую почву. — Не имеешь… права… по какому… почему?! По какому праву вы меня в раба обратили?! — Так а что ж? — степенно огладил бороду, обсосал остатки крови с усов Кривич, недоумевая. — Ты ж, вражина, сам к нам пришел. Никто тебя не звал. Я тебя в полон взял? Взял. Ну так теперь холоп ты мой. Пленник. Вы ж воевать нас пришли? Ну так что ж, теперь отвечай. Убивать пришел? Смертью и жизнью ответил. Что блажишь-то? Неправда, неправда. Все по правде! — Я офицер… раз пленный, раз так, то и… Кончилась война, царь ваш пленных отпустил! — Так то ж люди. А ты нелюдь. Иль забыл, как кровь сотоварищей своих пил?! — наклонился Кривич ниже. — Ты кто? Ты упырь! Ты не царев пленник, а мой! Не защитил тебя твой бог, видать, плохо молился! И что? Разве ж плохо с тобою обошлись? Я тебя, вражину, кормил, одевал, в науку отдал, одно с тебя требовал, чтоб ты толком меня слушал, да дело делал. А ты?! Я тебе запретил, а ты все равно ногу отрезал!       Жан-Клод уж и забыл ту грешную ампутацию. Да знал бы, и пальцем бы не тронул! Пускай бы и умер тот бугай от антонова огня, пусть бы хоть заживо сгнил! Мне какое дело… — Vae victis… — прошептал Дешам, и без сил рухнул обратно в грязь. Упырь считает его законной добычей войны. И не отпустит, пока не удовлетворит свою месть. А то, что мстить есть за что, Жан-Клод знал слишком хорошо… Сам не участвуя в мародерстве, он молча отворачивался от бесчинств боевых товарищей, не пытаясь урезонить. И теперь заплатит за это.       Кривич приволок его обратно. Жан открыл глаза, и понял, что снова в подвале у Бредихина. Боже мой, Боже, позволь мне умереть легко! За что мне снова такие муки?! А то, что милости ждать не приходится, Жан-Клод был уверен. И легкой смерти он не достоин. Как он желал сейчас поменяться местами со своими жертвами! Лучше бы его кровь выпил упырь посреди заснеженного ада! — … что ж, вы, мсье Дешам, удачно выбрали момент, дабы нас покинуть! Матушка Антонина Филипповна дарила вас своею милостью, и могла бы ожидать благодарности, да обозналась, за человека вас приняла, а от упыря признательности ждать не приходится! …все были здесь. Жан старался не слушать размеренных нотаций Бредихина, упрекающего его в злонравии, с издевательской дотошностью перечисляющего свои богатые милости и мелочные прегрешения неблагодарного упыря Дешама. Но он не мог отвести взгляда ни от Кривича, пристроившегося в уголочке, ни от поганца Мишки, злорадно ухмыляющегося среди толпящихся слуг, привлеченных к надзору за упырями. Но самым невыносимым для него было присутствие на предстоящей экзекуции сыновей Бредихина, старшего, Виталия, и особенно младшего, Константина. Подросток жался к старшему брату, отводил глаза, был бледен и испуган, кажется, не меньше самого Дешама.       Тем больше удивлен был Жан-Клод, когда Костя решился подать голос: — Папенька, пощадите его, пожалуйста! — Молчи, Костя, — отмахнулся старший Бредихин. — Помолчи, и усвой урок! Как следует приводить к покорности… — Отец, позвольте мне увести его, — вмешался старший брат… — Костя малодушен, и ему… — Константину следует воспитывать характер! Не перечь мне!       Жан не решился встревать, но он тоже хотел бы попросить Костю уйти, пока котел с маслом нагревался на жаровне. Такие зрелища не для деликатного и нежного душой юноши, а потом Дешаму было стыдно перед ним, стыдно превратиться в визжащее нечто… — Бурлит уже, ваша милость, плещется, — прерывая спор господ, сказал заплечных дел мастер, — снять пока?       От нагретого деревянного масла шел сытный вкусный дух, над бурлящим котлом поднимался сизый дымок, коротко вспыхивали брызжущие на угли капли.       Жан зажмурился. Он уже знал, что не умрет от этого, но, о Боже… Боже, Боже мой… — Монсеньор, Семен Витальевич, ради всего святого, умоляю вас, простите меня! — начать просить пощады, переломить себя, было тяжело, но, преодолев стыд, Дешаму стало проще. И слова полились уже без труда. Жан-Клод просил, умолял, каялся, превозносил достоинства мерзавца Бредихина… Вторил ему Костя, просил позволения увести брата и Виталий.       Семен Витальевич Бредихин раздраженно махнул рукой своему доморощенному палачу, тот крякнул, ухватил котел с кипящим маслом прихватом, и опрокинул на упыря.       Крик бедного Кости, кажется, вышел даже более пронзительным, чем вопль самого Дешама.       Все ушли, оставив ослепшего и охрипшего от криков Дешама валяться на полу прикованным цепью. Боль никак не стихала, мочи кричать уже не было, Жан-Клод то замирал, то снова начинал метаться в тщетных попытках найти хоть какое-то облегчение. Порой ему казалось, что беспамятство уже близко, и тогда он старался ещё больше усугубить страдание, стирая свежие раны о камень, но тщетно. Желанное забытье всё не приходило, мука казалась нестерпимой и нескончаемой. Когда вдалеке по коридору Жан услышал чьи-то шаги, то снова закричал, умоляя прекратить его мучения и добить, наконец. Он даже не понимал, по-русски или по-французски выкрикивает свои мольбы. Звякнул запор, подались со скрипом толстые прутья решётки. — Подь сюды-то, подь, болезный… А, ты ж не видишь ничего, эвон, бельма… ну ничо, ничо… подь, чего дам… Жан не видел ничего, но в отчаянии пополз на звук, толком не понимая, кто его зовёт. — Ухватиться-то не за что… волосья повылазили… да не мотай башкой своей дурной!       Жана обдало знакомым кислым запахом, овчины, старческого тела, кровяного железа и едких трав, он понял, что это Кривич, и попытался отшатнуться, но густая темная кровь уже потекла, запах бросился в нос, Дешам на ощупь приник к морщинистой коже, выцеживая сладкие, неземной, райской сладости капли… — ...ничо, ничо… тш-ш… пройдёт… а вот наука тебе, не будешь бегать… ничо… горемыка… свыкнешься… ничо… Боль стихала, и Жан измученно осел прямо возле решётки, и лишь слабо дергался, когда заскорузлая ладонь старого упыря оглаживала его по плечам, всхлипывал, и, толком не понимая, вслушивался в косноязычные утешения.       Святослав Вернидубович смотрел на то, во что превратился доктор Дешам, и сердце сжималось от жалости. Долго теперь в себя приходить будет дохтур заморский. А сколько люда помрёт за это время! — Ты, Жанчик, пойми. Бредихин тебя жалеть не станет. Посему не перечь ему. Исполняй, что велят, и тебе беды не будет. А ежели понадобится помощь, то кроме деда никто тебя не спасет — Перуном клянусь. Хорошо ведь тебе после крови моей стало?       Жан что-то промычал, соглашаясь с Кривичем. — То-то. Я знаю, что упырям надобно, — вздохнул старик. — Ты меня слушай. Ко мне иди, ежели кто обидит. Я защитник земли Смоленской, Велесом поставленный. Я один. И других не будет, покуда я жив и Мать-Сыра Земля меня носит, — грозно произнес Кривич.       Жан снова судорожно зарыдал. — Ты плачь, плачь. Излей горе-то, пусть Макошь его в кудель свою заберет. Придет время, опять с тобой заживем. Будем людишек врачевать. И пойдет у нас все чинно, по-старому. У дедушки, хоть и землянка, да все же не застенок пыточный. Понял теперь: не все золото, что блестит. Вот оно какое — господское житье. Подальше от хранителей держись, милок, под Ярилой ходи — целее будешь.       Несчастный Костя меж тем слег с нервной горячкой. Бредихину даже выговорила супруга: мало того, что матушка лежит с ударом, так он не нашел ничего лучшего, как своими дурными затеями довести и ребенка до болезни! Что же ей теперь, разорваться, ухаживая за двоими болящими?! Или он весь дом надумал превратить в лазарет?! Не говоря уж о том, что зимний сезон пропадает, да и Костю следовало бы готовить к экзаменам в гимназию, а не поить лавровишневыми каплями.       При поддержке матушки старшему сыну, Виталию, удалось продвинуть свою затею, и упыря Дешама вернули в дом. — Все уже хорошо, Костя, видишь, все зажило… — ожоги не сошли в одночасье, но, изрядно помучившись, Жан-Клод Дешам снова встал на ноги, внешне ничуть не изменившись, не считая прически: вместо кудрей голову покрывал короткий ёжик волос, и седины в нем прибавилось. — Пора и тебе подыматься, мой друг. Давай-ка попробуем выйти на веранду…       Жан-Клод, под причитания мамок и нянек, все же настоял на том, чтобы Костю тепло одели, и теперь они стояли рядом на балконе господского дома, глядя на террасами спускающийся к реке пожелтевший парк. — Все проходит, Константин, надо лишь иметь терпение… и мужество жить, мой друг. И его.       Сам Жан-Клод вовсе не был уверен, что это мужество в нем осталось, но выхода, кажется, не было. Жить придется дальше. С ним или без него. Хочет он этого, или нет.