Часть 10

      Выглядеть Дешам стал даже лучше. По крайней мере, кожа у него больше не шелушилась. Но из своей каморки он теперь выходил, только если звали. Жан-Клод больше не читал ночами французских романов и не волочился за симпатичными горничными, говорил, только если к нему обращались, и не доставлял никаких забот прислуге. Он сам украдкой как-то справлялся со своими бытовыми нуждами, благо было их совсем немного. Да и вообще стал почти незаметен.        Впрочем, весь дом знал о постигшей его участи, Мишка-охальник похвалялся всем и каждому, как собственноручно облил француза горшком кипящего масла, да не простого, а которым батюшка в церкви мажет, и как лекаришка визжал и корчился, как полезли у него рога, копыта и голый, словно бы крысиный, хвост, и как превратился премерзкий упырь в настоящее чешуйчатое чудище, да с клыкам и пятаком, как у борова… Мишку, впрочем, никто не слушал, балабол тот был известный. И что масло лил Игнат, мрачный неразговорчивый мужик, тоже все знали, Игнат через то и увечье получил: плеснуло ненароком ему на ногу, да просочилось сквозь худой шов на сапоге. Тот же Дешам ожог-то ему и лечил, кто ж еще.       Когда его не трогали, Жан-Клод молча лежал, повернувшись к стене. Но внутри него не смолкал бесконечный вопль. Иногда ему казалось что, должно быть, все вокруг его слышат и угадывают черные мысли. Что все насмехаются, и показывают пальцем. Или шарахаются от него с омерзением. Или боятся. Иногда ему казалось, что разум его распадается на осколки, и он перестает понимать речь, где он, день или ночь на дворе… Но на самом деле внешне было лишь заметно порой, что француз задумчив. И не более. Дешам был отстранен, неизменно вежлив, почти что угодлив со всеми, и молчаливо исчезал, стоило намекнуть.       И лишь между ним и Костей образовалось нечто вроде общей тайны. Дешам не забыл того, как юноша поднял голос в его защиту, а Костя испытывал мучительную смесь стыда, болезненной жалости, нездорового, алчного любопытства и настойчивой нужды как-то загладить произошедшее. И его смятение было приправлено ясным пониманием того, что всё это надо держать в сугубой тайне от близких.       Костя по-прежнему приходил к Дешаму заниматься французским, но делал это не то чтобы тайком, просто тихо, незаметно, избегая лишних глаз и упоминаний. Первые уроки после всего случившегося были наполнены мучительной неловкостью, в ходе их и Жан-Клод, и Костя усиленно делали вид, что и вовсе ничего не случилось, но, однажды столкнувшись взглядами над книгой, они с молчаливым пониманием долго смотрели друг на друга, и Жан даже сумел ужаснуться внезапной тоске во взгляде юного создания. А Костю буквально обдало отчаянием, сквозившем во всем облике упыря. — А вы умрете, если не будете пить кровь?       Костя огорошил Жан-Клода нежданным вопросом во время ставшей уже привычной прогулки в парке, в течение которой они, как правило, обменивались ничего не значащими фразами на французском, которые, тем не менее, могли бы пригодиться Косте в дальнейшей жизни, вроде замечаний о погоде, красоте природы и тому подобными вежливыми пустяками.       Вопрос явно потребовал от мальчика решительности и подготовки. Как минимум, ему надо было найти в словаре слово «кровь». Жан-Клод долго сомневался. Но всё же решил быть честным. — Нет. Не знаю. Но если я долго не пью кровь, то набрасываюсь на любого человека, ненароком оказавшегося рядом, и могу его убить, выпив всю кровь, — наконец, сказал он. — Так я убил двоих за время пребывания в вашем доме, Костя. Вы должны понимать… когда ваш отец говорит о чудовище… — Жан сглотнул. — Он не лжет и не преувеличивает. Простите. Вы, наверное, и не… смели подозревать его в… преувеличении, верно? И правильно. Он обошелся со мной сурово, но… я не человек. Натура вампира, натура дьявольская, требует укрощения. По-другому, наверное, было нельзя…       Костя скривил губы, а потом внезапно стиснул кисть Жана обеими руками.       Святослав вернулся в свое одинокое жилище и аккуратно спустился вниз. Хорошо было летать как птица. Это умение Вернидубович не променял бы ни на что другое. Кривич сел за стол и уставился на место, где раньше сидел Жан. На душе кошки скребли.       Жан-Клод напомнил Кривичу одного подростка, которого ляхи в наказание сварили в кипятке. Тяжёлые времена владычества над Смоленском Речи Посполитой давно уже остались позади, но для Кривича это было словно вчера. Осада Смоленска шла два года. Крепко держались защитники. И выстояли бы, непременно спасли город. Но не было согласья на Руси. Так и не дождавшись подмоги, город попал в руки захватчиков.       Кривич не любил напрасной жестокости. Потому и Бредихина осуждал, когда тот сурово обращался со своими крепостными. Хотя многовековой опыт подсказывал первородному вампиру, что только строгостью и можно добиться послушания.       Вот и тогда, после смерти царя Ивана, прозванного в народе Грозным, началась смута. Слабый царевич Федор недолго пробыл на троне и, не успев нагрешить, почил в бозе, как и полагается православному государю. А потом и вовсе случилось невиданное. Воцарился на Москве Бориска Годунов. А за ним не осталось никого из племени Рюрикова. Не велика печаль. Кривичи давно все вымерли. Один Святослав остался.       Можно было бы и это пережить, да вот беда. Передрались, как волки ненасытные, бояре. Василия Шуйского за царя никто признать не хотел. И пошла на Руси смута великая.       Древний помнил время, когда рассорились князья, и пришла Орда. Было больно и страшно смотреть, как горят города. Как измываются над пленниками враги. И вот новая напасть приближалась к Смоленску. Из-за смуты поддержки ждать было неоткуда. Кривич и не ждал. И не надеялся на подмогу. Он просто жил, несмотря на ужас, творившийся на его глазах. Никого ляхи не пощадили. И все, что мог сделать Кривич, это спрятаться подальше, сохранить свою жизнь, чтобы потом вредить окаянному ворогу.       Отправляясь в погоню за Дешамом, Кривич прекрасно знал, что француза не помилуют. Слишком уж испугался Бредихин, а страх всегда плохой советчик.       Жанчик, бедный, и в ногах его ползал, и просил пощады, но не разжалобил Семена Витальевича. Сам на себя беду накликал, но будет ли толк от такой строгости? Как бы не обозлился. Не одичал.       Кривич пригладил свою бороду, тщательно разбирая длинные жёсткие космы. — Попал как в кур в ощип. Эх, мусью, ничему-то тебя жизнь не учит. Зачем бежать удумал? Где счастья искать решил? От роду и ста годков нет, упырь молочный. Разорвут же, как зайца.       По всему выходило, что жить Жан-Клоду Дешаму спокойнее всего было в Смоленске. На вампиров было немало охотников. И выжить в одиночку в чужой стране было невозможно. А до границы ещё доберись, попробуй. Тоже, чай, не дураки на кордонах стоят.       Да и нужен он здесь более всего. Надо бы за разорение смоленской земли-то отплатить верной службой! Там-то, поди, и другие лекари найдутся. А я бы и отблагодарил за добро. Понимать надо!       После того, как дед напоил Жана своей кровью, тому полегчало, а потом он и вовсе оправился. Но благодарности не показывал. И домой не просился. Молчал. Святослав Вернидубович так и ушел, не дождавшись доброго слова.       Неужели всё-таки затаил обиду? Да ведь я же его спас от смерти лютой. Нешто не разумеет?       Хотя, конечно, и так досталось ему, бедолаге. Да все одно ведь, не помер?.. Понимать должен! А за одного битого двух небитых дают. Все же для его пользы. Ну, ничего, подождем. Главное памятник поставить, а голуби сами прилетят. Вот помрёт Сёмка-то, и вернётся Жанчик к дедушке. А у меня уже все готово. Местечко ему уделю, вот, и подушечка есть, почитай, барская, и сундук ему отдам, пущай на нем спит, а внутрь барахло своё кладёт. И вот, рухлядь вся его. Пуговицы золотые. Платки. Деду чужого не надо. Пусть берёт и мундир, и треуголку, и саблю вострую.       А так ведь продать бы мог, сукно-то хорошее, офицерское…       Святослав достал из закромов вещи маркиза, которые он принес из медицинской палатки. Вытряхнул, переводил сухой полынью. Жан, наверно, уже и забыл о них, считая безвозвратно потерянными. Но дед сохранил форму наполеоновского офицера.       Вот радость будет французику. Неужто не простит деда, не замирится? И мне веселее будет. А то не с кем словом перемолвиться. Сижу в этой яме земляной, как в могиле. Никто и слова доброго не скажет. Упырь упырем. Обидно... — Поди женку мою глянь.       Жан-Клод не сказал Игнату ни слова. Они вообще редко переговаривлись, и понять, как тот относится к упырю, Жан даже не пытался. Игнату велели Жана мучить - он мучил. Жану велели Игната лечить — он лечил. И даже не злорадствовал по поводу полученного палачом ожога. Какой спрос с рабов?       Дешам молча собрал со стола инструменты — он теперь много времени проводил, отчищая их, правя и по-разному укладывая. Жан вообще стал замечать за собой эту нелепую привычку - все чаще и чаще, перебирать одно и то же, ненароком пересчитывать то листья фикуса, то бахрому скатерти, то считать колонны балюстрады. Возможно, это такая же дьявольщина, как и появившееся у него умение чуять чужой взгляд, и, моментом ускорившись, исчезать из поля зрения человека.       Какая разница. Жену Игната — Жану не сказали ее имени, а он и не спросил, незачем, — взяли в господский дом портомойкой. Баба была какая-то уж совсем невзрачная. Серые, словно пакля, волосы, убранные под платок, красный шмыгающий нос, тощая, бледная, лицо присыпано россыпью таких же блеклых, как и вся она, веснушек. И только глаза, большие, тоскливые, ласковые, как у коровы, глаза. И разбухшие от щелочи кисти рук, растрескавшиеся, покрытые коркой, отекшие и покрасневшие пальцы… — Надо вскрывать. Там гной, — коротко сказал Жан. — Делай, — кивнул Игнат, и перехватил своей крепкой, черным волосом поросшей рукой тонкое запястье жены. — Макового молока принесу, — всё же дрогнул Жан. — Толку-то. Помогает оно, штоль. — Она хлипкая. Ей поможет.       Игнат только плечом дернул. Ни слова не сказавшая, лишь прикусившая губу и испуганно смотрящая потемневшими глазами женщина судорожно выдохнула.       Маковое молоко принес Жану Святослав Вернидубович, когда тот еще мучился от ожогов. Уже с разрешения Бредихина. Оба они спустились в подвал, Семен Витальевич что-то говорил назидательное, Кривич ему поддакивал, Жан, кривясь от боли, лишь кивал и унижено благодарил, опасаясь сказать лишнее слово. Молоко помогло, старый упырь капнул туда своей крови, Жан распознал бы этот вкус теперь где угодно, почуял бы даже каплю в бочке воды… Потом упырь приносил еще, но молочко было уже без добавок. Впрочем, людям, кажется, помогало. Жан-Клод теперь не брезговал микстурами старого упыря. Не в его положении чем-то гнушаться.       Помогло ли на этот раз маковое молоко, или бедная баба настолько боялась мужа, что не попыталась вырваться, и даже не пикнула, пока Жан вскрывал гнойники, кто знает… — Прачкой ей не быть, — сказал в конце экзекуции, обращаясь к Игнату, Жан. — Даст Бог, заживет, без рук не останется. Но палец или два может потерять. Если почернеет, приводи, отниму. — Благодарствую, — буркнул палач.       Больше её Жан в доме не видел, видимо, отослали, хотя иногда ему и вспоминался взгляд огромных, испуганных глаз. Как у коровы. С такими же ресницами… У коров и у лошадей такие красивые глаза. Кроткие… А их так бьют! Жан с каким-то мучительным вниманием стал подмечать терзания всех живых существ вокруг него, как летит с мяуканьем от случайного пинка кошка, как пищат котята, кода их топят, как скулят и воют псы на псарне, когда их наказывают, как рубят голову курице (он попробовал кровь — совсем не то…), как визжит свинья, как бьется муха — даже ее теперь ему было жалко, — как стонут, разгибая натруженную поясницу, брюхатые бабы, как пищит придавленная мышь… Везде и всюду, вся тварь совокупно стенает и мучается. Все живое постоянно страдает, и всюду, везде и всюду, кто-то кого-то угрызает и мучает. Да что же за Бог так всё придумал, почему Он отдал всё живое на растерзание дьяволу?!       Жан шел вдоль забора на псарню, глянуть искусанного мальчишку Егора-псаря, и машинально считал планки забора, отмечая, как жухнет под первым снегом жгучая крапива. Вот пришло и ей время умирать, а еще недавно как ядовито она жалила! Мальчишка останется без руки, вероятно. Ухо одно уже пришлось отнять. А летом отец дал ему мешок с котятами, утопить в реке, да по пути дворовые дети мешок растребушили и замучили их так своими играми... Псы потом подъели... Все к одному, всё к одному... Десять, одиннадцать... Одна сломалась. Зима... Еще одна зима. Под ногой хрустнул тонкий ледок, затянувший лужу, и даже это болью резануло по нервам, такой он был гладкий и чистенький, пока я в него не наступил, смешивая с грязью. Вечером придет Костя. Надо попросить протопить печь, а то холодно. Застудить барчука побоятся, небось, протопят и людскую. Лучше самому, зачем лишние пересуды... Зима. Скоро снова зима, опустится тьма, серое небо сольется со снегом в ледяной ад... Проклятое место. Проклятое.