Часть 11

      Вот теперь Жан действительно больше не чувствовал себя человеком. До этого он боялся, что ему дадут какое-то прозвище, заменяя имя, а теперь порой удивлялся, что его зовут так же, как и раньше. Вздрагивал и не всегда откликался. Да и вообще, вся идущая в доме жизнь теперь как будто текла мимо него. А он только наблюдал, но не участвовал. Зато в наблюдении достиг высот, благодаря открывающимся нечеловеческим свойствам. Жан-Клод теперь передвигался бесшумно, если хотел — а он хотел! — оставался незаметным даже в людном месте, стремительно перетекая из тени в тень, обоняние и слух обострились, темнота больше не мешала зрению, он чуял мышь, скребущуюся в подполе, мог без труда поймать летящую муху, чувствовал ток крови и биение сердца всех живых существ рядом… И только разговаривая с Костей, он становился человеком, а всё остальное время лишь существовал…        А еще у Жан-Клода развилась болезненная страсть к наблюдению за людьми. Этой зимой семейство Бредихиных осталось в поместье, Антонина Филипповна все еще держалась за жизнь, а Костя хворал, так что сезон пришлось пропустить. Дом был полон, однако вечера становились все длиннее, тьма падала на землю все раньше и раньше, холод сковывал даже рядом с горящей печью, люди были вялы и угрюмы… А Дешам наблюдал. Незаметно стоя за портьерой, или в углу скупо освещенной людской, часами не меняя позы и оставаясь незамеченным, он будто издали наблюдал, чуял дыхание и сердцебиение, прислушивался к разговорам…       Жена Семена Витальевича Бредихина испытывала к молчаливому и скрытному упырю всё усиливающуюся неприязнь, но он редко попадал ей на глаза. И тем не менее, она то и дело пеняла мужу, что он допустил эдакую пакость в дом, обвиняя в нездоровье Кости. Бредихин отмахивался и заявлял, что это — неженское дело. Но и сам порой негодовал на Кривича, вынудившего его допустить упыря к семье, и время от времени обещал жене запереть Дешама в подвал.       Но ничего не менялось. Кроме того, что Жан-Клод стал охотиться. И первой его жертвой стала как раз таки статская советница. Вызвав к себе француза прижечь квасцами бородавку, мешавшуюся подмышкой, она невовремя дернулась в течение процедуры, раскричалась несообразно мелочности происшедшего, и до смерти перепугавшийся Дешам впился ей зубами прямо в белую полную руку. Барыня стихла, и когда прибежали горничные, уже сидела спокойная, умиротворенная и лишь слегка позевывала. — Госпожа утомлена процедурой, проводите ее в спальню, — велел Дешам девкам и поспешил скрыться. Пару дней он пребывал в страхе, гадая, что лучше, попытаться снова убежать (и, если повезет, замерзнуть на заснеженных просторах…) или просто ждать своей участи… Но ничего не случилось. И с той поры Дешам понял, что и его укус погружает жертву в забытьё. И потихоньку осмелел. Его по-прежнему дважды в неделю провожали в подвал мрачные надзиратели, и там он пил кровь предназначенной ему Бредихиным жертвы, зная, что раскаленный прут уже лежит наготове… Жан-Клод, сделав лишь пару глотков, отпускал несчастного раба, к удовольствию господина Бредихина, весьма гордившегося тем, что сумел усмирить упыря и приучить к такой умеренности. Но, возвратившись к себе, Жан в тот же день выходил на охоту, выбирая себе в доме очередную жертву и наслаждаясь сознанием того, что мог бы незамеченным перерезать всех домашних. Всех! Включая самого Бредихина и его семейство, и никто, никто бы даже не проснулся!       Мог бы. Если бы не Кривич. То, что старый упырь изловит его и приволочет на расправу, Жан не сомневался, хотя иногда и тешил себя фантазиями о том, что однажды они смогут придти к согласию. И тогда…       Лишь Костя и подобие дружбы с ним, а точнее, какой-то мучительной привязанности, останавливало Жана.       Ему он вреда причинять не хотел. Да, на самом деле, и большинству домочадцев тоже… Даже к тем из дворни, кто в открытую насмехался над ним, говорил гадости либо напрямую вредил, Жан-Клод не испытывал злого чувства. Он не человек, да и они, в общем-то, не люди. Что взять с рабов, чья участь ужасна с рождения и до самой могилы! Он ведь видел, каждый день видел и наблюдал за бесконечной чередой их мук… Что ж с того, что они грубы, озлобленны и низки душою? Как можно требовать от того, кто рождается в муках, в муках живет и так же умирает, с рождения до смерти в грязи, невежестве, среди подлых нравов и бесконечной жестокости, силы духа и доброты? Удивительно то, что некоторые всё же… не так ужасны, как остальные. Не трогали Дешама ни распущенные нравы дворни, ни их грубые развлечения, ни жалкое подражание господам.       И всё же он с болезненным пристрастием наблюдал, как разворачиваются на его глазах любовные истории, от робких поцелуев в конюшне до истовых соитий и бурных ссор в прачечной, как образуются сговоры, заключаются и рушатся союзы, как сходятся в ненависти противники, как зарождается нежная дружба… Все эти людские страсти казались ему чуждыми, но весьма занимательными. Обладай он нынешними способностями раньше, то, несомненно, смог бы немало преуспеть в дворовых интригах…       Но теперь ему было всё равно. Кровь. Вот то, что на самом деле важно. Густая, теплая, сытная кровь. Вот то, что составляет главный нерв существования нежити. Человечья кровь!       И Жан теперь различал в ней множество оттенков. Он прекрасно чуял, здорова или хворает его жертва, научился распознавать, в тягости ли женщина и даже примерный срок беременности, и даже предсказывать, отчего, скорее всего, умрет старик.       Это развлекало и занимало его мысли длинными тягостными ночами без сна и покоя, и отвлекало от вечно грызущего изнутри страха и того, что можно было бы назвать голодом, но правильнее сказать, это был сразу и голод, и жажда, и неизбывная тоска по ощущению умиротворения и наполненности…       Каким-то краем сознания Жан-Клод понимал, что все больше и больше превращается в омерзительную нечисть. От полной трансформации его, наверное, пока еще удерживали длинные беседы с Костей обо всём на свете, но Жан понимал, что это ненадолго. В конце концов, юноше уже пора уезжать, поступать в гимназию и далее, в университет.       Человеческая жизнь пойдет своим чередом, а его существование станет таким, каким ему попущено быть Господом. Впрочем, к Богу Жан уже давно не обращался даже в мыслях. Тот не просто обрек на муки его, Он и все свое творение равнодушно бросил в пучину бесконечных страданий. И отвернулся.       И всё-таки нечто человеческое оставалось Жан-Клоду пока еще не чуждым. Дурное обращение со стороны госпожи Бредихиной он по большей части принимал как должное, но всё же с неослабевающим интересом следил за ее развертывающимся адюльтером — с кем бы вы могли подумать! — с монструозным Игнатом. Любимец пылких кухарок сумел сыскать благосклонность барыни. Ну надо же!       И Жан со всей учтивостью первым поздравил госпожу Бредихину с ее счастливым положением.       Чем вверг ее в немалое смятение. И с удовольствием наблюдал за суетой почтенной матроны, спешно ринувшейся в давно уже закрытую от нее спальню мужа, добиваться его благосклонности… Коей, надо сказать, Бредихин уже не мог оделить и куда более соблазнительных особ, а уж тут! Немало позабавили переговоры благородной госпожи с доверенными служанками, поиск чудодейственного средства, могущего оживить страсти Семена Витальевича, и пробудить в нем супружескую пылкость… Кажется, даже за Кривичем послали.       Вот это Жану уже не понравилось. Появление старого упыря в доме грозило неизвестной бедой. Дешам на всякий случай затаился в своей каморке, наконец-то забив тряпками сквозящее окно, а то снегу из щелей наметало уже не то что на подоконник, а даже и на пол.       Меж тем, Кривичу до барских дел было и вовсе недосуг. По деревням и весям Смоленщины пошла злая зараза, косившая деток: их жестоко лихорадило, пропадал голос, больных рвало, а серые пленки забивали горло несчастных, удушая.       И всё же, отказать Бредихиным Кривич не мог, и явился на зов. А спустя несколько дней после его ухода заболел первый из дворни…       Так что, скорее всего, Жан бы пропустил визит к Игнату его невзрачной жены, но, учитывая похождения этого героя-любовника, Дешам всё же не отказал себе в удовольствии поприсутствовать. И внезапно вспомнил это жалкое, покорное своей судьбе существо с неожиданным сочувствием. Игнат был хмур, слова цедил скупо, сквозь зубы, жалкий домашний гостинчик принял с брезгливостью, а на робкие вопросы жены отвечал с такой грубостью, что Жан испытал нечто вроде возмущения и желания прибить мерзавца.       Несчастная баба еще больше оробела, что-то лепетала, шмыгая носом, нервно прятала снова и снова выбивающиеся из-под аляповатого платка серые пряди, лицо у нее пошло пятнами.       А пальцы все на месте. И двигаются. Зажили. Надо же, — отметил про себя Жан, и, не в силах более выносить этого зрелища, ушел из людской — словно стремительный сквозняк метнулся, хлопнув дверью…       И был весьма удивлен, когда спустя дней десять или около того, его позвали в людскую. — Батюшка, дохтур!..       Жан со смесью грусти и досады смотрел, как некто валится перед ним на пол и хватает за ноги.       Ну хоть что-то… новенькое. — Она… задыхается она…       Жан узнал жену Игната, спешно выпутывающую из вороха тряпок ребенка лет двух. — Помирает… батюшка… спаси… Христом-богом… — лепетала баба. Как ее только пропустили!       Жан легко присел рядом с ребенком, уже ощущая жар и вслушиваясь в тяжелое, рваное дыхание. — Долго шла. Поздно. Не смогу, — мотнул головой он, подымаясь. — Батюшка… да ты хоть… Дай хоть лекарство! — Какое лекарство?! Она задыхается, — равнодушно сказал Жан. — Умирает уже. Всё. Иди за попом.       Игнатова жена завыла тонким, срывающимся голосом. — Иди, иди, — стала подталкивать ее к выходу, опасливо озираясь, старшая прачка, видимо, и пропустившая ее в дом, — вишь, не успела… Бог дал, Бог взял. Ангельская душка… нагрешить не успела... будет за тебя Господа молить…       Несчастная мать даже не пыталась возражать, только жалобно скулила, давясь слезами, и подбирала с пола какие-то тряпки. — ...иди с Богом, пока баре не прослышали, — бормотала прачка.       Жан сделал несколько шагов прочь по коридору и почувствовал словно бы дуновение стылого ветра, обдавшего его могильным холодом, прохватившего до самых костей, леденящего душу и сознание...       Может быть, будь Игнатова жена — он даже имени ее не знает! — хоть немного понастойчивее, попробуй она возмущаться, требовать, проклинать, - и искаженное сердце упыря бы не дрогнуло, но тут Жану будто чья-то лапа сжала внутренности. Он быстро вернулся. — За мной иди! — скомандовал он, подхватывая ворох тряпок с тельцем внутри.       Не оглядываясь, чтобы проверить, поспевает ли за ним убогая баба, Жан ворвался в свою каморку и бросил крохотную девчонку на кровать. Рванул застежку саквояжа с инструментами. Слабый свет не мешал упырю разглядеть, как синеют губы ребенка, а жар и сердцебиение он чувствовал и так. И дыхание, отвратительно хлюпающее и булькающее дыхание.       Зачем, зачем я это делаю?! Ведь не выйдет же ничего!       Жан достал трубочку — нет, слишком широка, для взрослого! — и начал оглядываться в поиске чего-нибудь подходящего. Перо! Обрезав концы гусиного пера, он бестрепетно стал нащупывать на тощей шейке место для прокола, спиной чувствуя замершую за его спиной мать. — Найди, чем перевязать!       Жан мельком успел кинуть взгляд на руки матери, сующие ему какие-то тряпки. Да, пара пальцев скрючена шрамами, но не так плохо, не так плохо…       Схватив тряпки, Жан бросил их в таз, а бабу обхватил за плечи и вытолкнул в коридор. — Молись! — велел он.       Жан вышел в коридор с ребенком на руках. — Пока дышит. Приду завтра, — бросил он. — Трубку не трогай! Дышит сквозь нее. Давай пить микстуру, — Жан всучил дрожащей и кивающей женщине бутылку с одним из настоев Кривича, и попутно вновь восхитился ее коровьими глазами. Воистину, волоокая! — Иди к мужу. Пусть везет на санях. — Я так, батюшка, сама донесу, сама, — плача, поправляя платок и шепча чуть слышно, кланялась до полу несчастная, — не тревожь его, не тревожь, он устамший… — Дура! Метель! Холод, снег, смерть… Застудишь. Иди, буди Игната, пусть просит сани! — Нет, нет, осердится он, нет…       Только теперь Жан заметил, что губа у бабы была пару дней назад разбита, а скулу украшает синяк, и на виске царапина.       Он помолчал. В глубине души поднималось что-то темное и глухое. — Хорошо. Я провожу. Одевайся. Жан взял одеяло со своей кровати. — Закутай и привяжи к себе. Зимнюю одежду ему выдали, но больше для вида, что-то вроде пальто и валяные сапоги. Впрочем, Жану это не мешало. Надев чью-то шапку, он вывел бабу с ребенком из поместья, минуя привратника. — Лезь мне на спину, а ребенка держи крепко-крепко! Уроним — не найдем потом!       Жан не знал, получится у него или нет, но можно попробовать, как Кривич — промчаться снежным вихрем сквозь зимнюю ночь… — Который твой дом? — он остановился на околице деревни, стряхнул с плеч бабу прямо в сугроб.       Та задыхалась, утирала залепленное снегом лицо. Растеряно озиралась. Жан дернул ее за руку, поднимая на ноги. Два или три раза судорожно вздохнув, она, наконец, махнула куда-то в сторону. — Вон… тот… батюшка… Жан снова посадил ее себе на закорки, но пошел вдоль деревенской улицы уже так, обычным шагом. У забора дома Жан опустился на одно колено, позволяя женщине слезть самой. — Иди в дом. Никому про меня не говори. Завтра приду посмотреть. Давай пить микстуру. Всё…       Псы заходились в лае по всей деревне. — Иди! — подтолкнул ее в спину Жан, предупреждая разговоры и благодарности.       И, лишь вновь ускоряясь, понял, что снова даже имени не спросил. Впрочем, его мысли занимало совсем не это.       Заметят ли его отлучку?!..