Часть 12

      На счастье Жан-Клод Дешама, бывшего маркиза, отлучка его со двора прошла незамеченной, и, отряхнув свое платье от снега и тихо пробравшись к себе, он осмелел настолько, что еще и пошел, напился крови того самого Игната. Это показалось Жану вполне справедливым, и ограничивать он себя не стал, пил вдоволь. Разве не спасая его отродье он потратил силы? Сытый и с приятно согревающим сердце чувством Жан завалился спать. И на этот раз действительно спал…       Происшествие это всколыхнуло омозолевшую душу и снова сподвигло Дешама на некоторое участие в человечьей жизни, и он и вправду еще раз навестил болящую.       В родном дому Игната жило несколько поколений. Родители, старший и младший брат со своими семьями, дети от предыдущих браков… И тем не менее, Жану удалось не привлечь ничьего внимания, тихо появившись у постели больной девочки. Впрочем, насколько он мог заметить, другие дети тоже болели. Но другие Жана не волновали.       Его девочка — то есть спасенная им девочка, на самом-то деле, конечно, девочка была Игнатова… — свистела, вдыхая и выдыхая через ларингостому из гусиного пера. Палевая бледность и синюшность губ, тем не менее, сошли.       Жан тронул за плечо скорчившуюся рядом с убогой колыбелью мать, и приложил палец к губам. — Бери дитя и пойдем.       Игнатова жена судорожно закивала, к счастью, не издав ни звука. Жан достал из внутреннего кармана переделанную из тонкого рогового мундштука трубку. — Я… — Жан не знал правильного слова на русском, — извлеку из горла пленки, — шепнул в самое ухо бабе он. — Держи девку.       Женщина прижала ребенка к себе, что-то пошептала, показывая на сторожко оглядывающегося Жана.       Ребенок оказался не настолько терпелив, и испуганно заплакал, но все же Жану удалось ввести мундштук и отсосать дифтерийные пленки из носоглотки и гортани. Сплюнув, Жан огляделся в поисках, чем бы прополоскать рот. — Микстура есть?       Хлопнула дверь. Кто-то вошел — и Жан стремительно отошел в тень. — Штой-та ты тута тихаришься-та? Жан почти не понимал речь деревенских, искаженную куда больше, чем язык общения дворни, но все же ему удалось уяснить, что Игнатовой жене удалось успокоить бдительность родственницы. — Корми лучше. Согревай. Микстурой пои. — Жан проверил, не расползается ли гнойное воспаление вокруг трубки. Шея ребенка сильно отекла и была горячей на ощупь, но гнилостного запаха вроде не было, лишь специфическая сладость дифтерии. — Завтра приду… — он взял за подбородок и повернул к свету осунувшееся лицо матери, и заметил свежий синяк. — Кто? — спросил Жан, ткнув в него пальцем. — Свекровь… — Кто? — удивился Жан. — Игната мать… Нерасторопная я… Жан дернул плечом, отпустил глупую бабу и, снова приложив палец к губам, шагнул наружу, в холод и лунный свет.       В следующий раз он прихватил с кухни молока и кусок сливочного масла, а в другой раз разжился шерстяным платком. К лишнему общению, впрочем, он не стремился, и, убедившись в том, что рана от ларингостомы успешно зажила, Жан забросил своих подопечных. Другие дела нашлись. Девочку, кстати, звали Дуней. А вот имя матери он так и не узнал…       Меж тем, болезнь успешно собирала свою жатву и в доме Бредихиных. Семен Витальевич, боявшийся заразы, как огня, ежедневно велел прислуге обходить весь дом, окуривая уксусом, поливая им раскаленные кирпичи, развешивать пучки полыни, настаивать питьевую воду на серебре и сутками жег в своих комнатах благовония. Чуть ли не каждый день он находил у себя признаки начинающейся болезни — то покраснения на коже, то осиплость голоса, то отечность шеи, — и неизменно впадал в панику. Немедля посылали за Дешамом, но его заключениям и разубеждениям Бредихин не верил, косился со злобой. — За Кривичем посылайте! — Только не этот вурдалак. Неужто тебе, батюшка, одного упыря мало? А от него-то все наши беды и пошли. Уже позабытый Жан подхватил свой саквояж, и отступил в тень, скрываясь от человеческих взоров, но продолжая наблюдать. Он услышал глухой стук от удара кулаком по столу, отчётливо различил, как задребежала чернильница и ложечка в чашке, стоящей на столе. — Молчи лучше! — визгливо ответил Семён Витальевич, — Зовите Святослава Вернидубовича. И подарков возьмите.       Трусливая тварь. Жан усмехнулся, и вслед за камердинером тенью выскользнул в коридор. Но там Дешам наткнулся на Костю. — Мсье Дешам, у матушки горничная слегла. Пойдемте со мной!       Жан с приличествующим случаю постным видом поспешил за молодым барином в людскую. Было, конечно, немного жаль юную девушку, очередную жертву злой заразы, но куда больше тревожило, что его беспомощность и тщетность всех принимаемых во спасение людских жизней мер станет очевидна, и его за то накажут.       Да, но почему меня не берет эта хворь? Видимо, вампирская особенность. Может, все дело в крови?       Возясь с мечущейся в жару девушкой, Дешам порезал свой палец и капнул несколько капель крови на губы больной. Но увы, облегчения не наступило. Ну что ж. Маркиз шпателем снял с миндалин болящей дифтерийные пленки, вручил раствор мирры для полоскания и прописал микстуру Кривича из коры и ветвей ивы, сбивающую жар.       Несчастная задышала свободнее, синюшные губы постепенно порозовели. Ну хотя бы так. Жан-Клод прикинул перспективы пациентки. Девушка молода и здорова, даст Бог, обойдется. Хорошо. Маркиз не хотел оказаться в подвале из-за слишком большого количества смертей в доме.       Как бы то ни было, но хранителям удалось поселить в душе доктора Дешама животный страх перед подвалом и пыточными инструментами. Когда Жан вспоминал о раскаленном масле, которое лилось на его голову и спину, его лицо сводило судорога. А каким он стал после того! Настоящий урод. Хотя вот это как раз справедливо. Упырь и должен иметь мерзкое обличье и внушать отвращение. Именно это я и заслуживаю.       Может, кто-то меня проклял? Но кто?! Жан перебирал тех немногочисленных людей, с кем сблизила его жизнь. Ветренница Анриетта? Она, кажется, всерьез умоляла меня не уезжать. А я был так беспечен, и принял ее слезы за простое кокетство. Где она теперь, моя милая глупышка, со своим разноцветным попугаем и подагриком-мужем, дряхлым ревнивцем? Жив ли он, да и она, жива ли?.. Топчут ли мостовые Парижа ее легкие ножки? О, Париж! Увижу ли я тебя ещё когда-нибудь? Рю де Ришелье, Рю де Риволи, бульвар Капуцинок, Булонский лес. Да не приведи Господь! Только еще одного упыря там не хватало. Что ты скажешь той же Анриетте?! Позволь, я выпью твою кровь?!       Воспоминания о родине наводили на Дешама тоску. Все вокруг казалось ещё более постылым. Бескрайние снега, тусклое серое небо, жалкие перелески, убогие деревенские лачуги. На дворе у Бредихина было просторно, но люди сновали вокруг без всякого изящества. Дерзких взглядов и острых слов было достаточно, но Жану до сих пор резала слух грубая иноземная речь. А по-французски говорили только его мучители господа Бредихины и их гости из числа местной знати.       Впрочем, в приличное общество Дешама обычно не приглашали, но на сей раз дамам не хватило четвертого игрока в вист, госпожа Бредихина внезапно вспомнила про француза и неожиданно снизошла к его убожеству. Жан отпускал почтительные односложные комментарии, осторожно подыгрывал то одной, то другой партнерше, стараясь ненароком не задеть ничьих чувств, и при этом не упустить шанса узнать последние новости из господских бесед. Благо, говорили по-французски. — Французский людоед бежал с Эльбы. На что он надеется, mon Dieu? Поговаривают, с ним едва ли тысяча гвардейцев.       Жан-Клод замер и чуть было не пропустил свой черед. Они толкуют об Императоре! Вампир весь обратился в слух, с видимым усилием принуждая себя следить за ходом игры. — Французы сами растерзают его в клочья. В прошлый раз его лишь чудом довезли живым до места ссылки. Корсиканец был вынужден рядиться в мундир чужестранной армии — позор, вполне им заслуженный!       «Да что бы вы понимали в истинном величии!» — Жан мило улыбнулся своей престарелой партнерше, хотя в душе готов был скрежетать зубами. Клыки так и норовили показаться! — Не могу разделить вашего мнения, князь. В народе ныне бродят самые опасные, революционные sentiments. Бурбоны, как известно, ничего не забыли и ничему не научились. Наполеон бежал лишь потому, что уразумел: Франция томится в ожидании его возвращения.       «О да! Буонапарте еще явит миру свой гений! Неужто вы мнили, будто вам дозволено растоптать этот пламенный дух?!» — Ну, в таком случае, эти французы — сущие безумцы. И ежели они вновь затеют баталію, мы сторицей отомстим за пожар Москвы. Казаки не будут столь любезны в следующий раз, попомните мое слово: огня им не миновать! —       Казаки… Сердце сжималось, стоило представить себе этих зверей в Париже. Впрочем, Париж пережил торжество черни, переживет и этих извергов рода человеческого… — Увы, hélas, мы сами упустили Бонапарта. Ныне не ведали бы мы этих забот, ежели бы Чичагов исполнил приказ и преградил французам путь через Березину. Истинная беда, коль сапоги начнет тачать пирожник, а пироги печи сапожник. — И Кутузова, нашего славного ловчего, более нет с нами. Мы и вправду рискуем оказаться в весьма dangereux положении. Впрочем, против Бонапартия ныне и Англия, и Пруссия. — Как и всегда, mon cher. И прежде его сие не слишком страшило. — Однако же единожды мы уже изволили занимать Париж. Боюсь, и во второй раз пожара французам не избежать. — Этот город решительно следует пощадить. Зачем лишать себя plaisir? Там обретаются весьма уютные уголки. Да и кофейни, признаться, весьма недурны. Разве у нас в Петербурге способны столь изысканно накормить?       «Разумеется, разумеется, — подумал Жан, — только и горазды кичиться суровостью своих нравов, а на деле все вы — жестокие libertins и сластолюбцы…» — Вы правы, князь. Парижская кухня — это chef-d'œuvre. Равно как и парижские лекари. Вон, соизвольте взглянуть на этого господина в углу. Поговаривают, он остался служить у нас после того приснопамятного зимнего разгрома       Дешам вздрогнул и спешно опустил глаза в карты. Не дай Бог кто угадает его мысли… — Да-с, немало французских проходимцев осело ныне по нашим медвежьим углам… Неужто и вас сия мода не обошла стороной, Семен Витальевич? Приютили-таки супостата? — Вы излишне несправедливы, Харитон Игнатьевич. Слыхал я об этом докторе Дешаме. Поговаривают, он весьма искусный médecin… — Полноте вам, Василий Аркадьевич! — прервал его Семён Витальевич, — Мужики подобрали его едва живым, полузамерзшим и, кажется, совершенно контуженным; не губить же, в самом деле — всё-таки живая душа. Назвался лекарем, но, по всей видимости, из простых самоучек. Оставили его, Христа ради, при доме — дворне зубы рвать. Он, представьте себе, даже кровь отворить по всем правилам не горазд. Одно лишь благо — поставил моему Константину превосходный французский prononciation. — Жаль, душевно жаль… Лекарей у нас в губернии крайний недостаток. А у матушки моей, изволите видеть, такой нарыв на ноге образовался — смотреть больно. Был прежде в Смоленске лекарь, да в Бозе почил. А этот, вы полагаете, решительно не способен? — Не то чтобы совсем, — Бредихин медленно мотнул головой, с видимым прищуром глядя на Дешама сквозь лорнет. — На свой страх и риск можете испробовать его таланты, Василий Аркадьевич. Только уж, сделайте одолжение, не взыщите, ежели что выйдет не так. C’est à vos risques et périls!       Вот и пришлось Жану по окончании вечера, не успев осмыслить потрясающие новости, спешно собрать саквояж с инструментами, надеть свою непритязательную зимнюю одежду, и лезть в сани. Впрочем, одного его, конечно, не пустили, приставили Мишку…       Всю дорогу сквозь ледяную тьму Жан-Клод так и эдак прикидывал перспективы. неужто еще не все потеряно?! Император вернет себе престол, и тогда еще посмотрим… Жан не был большим поклонником Буонопарте, но нельзя не признать, что корсиканец был лучшим, что случилось с несчастной Францией… Может быть, и жалкому упырю его возвращение грозит облегчением участи?!       Посмотреть на соседнее поместье было бы любопытно (в конце концов, дома он уже всех знал на вкус, а там будут новые люди, другая кровь…), более того, новости разбередили в душе Жан-Клод Дешама надежду, он думал и о том, что, может быть, соседи Бредихиных окажутся более близки к идеалам чести и благородства, возможно, проявят к нему участие, благодарность… но увы. Оправдаться надеждам было не суждено. К Дешаму отнеслись, как к прислуге, в господские сани сажать не стали, немедля из прихожей препроводили к больной, и разговоры с ним вести никто не собирался.       Нарыв на ноге Жан-Клод вскрыл быстро, почистил рану и наложил повязку, и, под конвоем Мишки, немедля отбыл домой на выделенных Бредихиным же санях, запряженных лядащей лошаденкой.       Вернувшись, уставший, голодный и разочарованный Жан-Клод немедля выследил и уволок в холодные сени зазевавшегося камердинера Бредихина. Во время операции натекло много крови, маркиз едва сдерживался, чтобы не прикусить старую каргу или кого-то из прислуги прямо там, и терпеть больше уже не было мочи. Сладострастно вонзив прямо в крепкую лакейскую шею клыки, Жан заурчал от удовольствия. Кровь лилась в горло тугой струёй, насыщая и даря умиротворение, придавая сил… Внезапно мощная рука оторвала Жана от его жертвы.       В первую секунду Жан взрыкнул от ярости — кто посмел прервать его трапезу?! — но, обернувшись, обомлел.       Жан затрясся, когда узнал Святослава Вернидубовича, его сковал смертный ужас. Он побледнел, и по стене стал сползать на пол, оттолкнув жертву. — Да не ходи ходуном. Чего, деда родного испужался? Оглоед, кровопийца. То-то я смотрю, все покусаны. Клопы, говорят, заедают, батюшка. А я знаю, что это за клоп, — ворчал Кривич, пинком под зад отправляя жертву прочь по коридору к отхожему месту.       Ну а Жану Кривич отвесил крепкий подзатыльник. В ушах у француза будто колокол зазвенел. — Что же ты творишь, окаянный? Неужто по подвалу соскучился? — Пощади, прошу. Пощади, — Жан сполз на пол, проклиная свою трусость, и не в состоянии противиться охватившему его ужасу. Самые унизительные мольбы готовы были сорваться с его уст, но от страха он позабыл нужные слова…       Жан опустился на колени и обнял ноги Кривича. — Прости, прости, прости… — бормотал он, понимая, что зверская расправа все равно неизбежна. — Ладно уж, прощу. Раз повинился, прощу. Но и ты, смотри, не забывай мою доброту.       Жан поднял на Кривича недоуменный взор и немедля снова опустил глаза. Что, так просто?! Он заплакал, охваченный смешанными чувствами облегчения и отвращения к себе, и, опираясь о стену, с трудом поднялся, желая только провалиться сквозь землю или немедля убежать. — Нелегко тебе здесь, бедолага, — вздохнул Святослав Вернидубович, — Помню, помню, как тебя барин чуть живьём не сварил. Ну ничего, потерпи, болезный. А как к дедушке вернёшься, заживём по-старому. Там ужо так трястись не будешь. Ты же мне как сынок родный, Жанчик. Нет других упырей, деточек моих. Строг Хранитель, никому поблажек не даёт.       Неожиданное сочувствие старого упыря привело Жан-Клода в полное смятение. У Дешама словно язык отнялся. Он даже не смог промычать в ответ что-нибудь вразумительное. Страх при мысли о возвращении к Святославу Вернидубовичу заставил маркиза покрыться холодным потом. Все равно, что лечь в холодную могилу и спать в гробу, да и то лучше было бы оставаться на кладбище, только бы не в компании зловещего упыря.       Жан очень боялся огня и пыток, но воспоминания о зубах старого вурдалака ужасали не меньше. Кривич не лил ему на голову кипящее масло, он кусал его, парализуя волю и тело. И что было хуже, Жан не мог сказать.       Как же отвратительно существование упыря! Почему я должен пресмыкаться перед этими жалкими русскими? Кто знает, вдруг нашему императору улыбнется удача? Что скажет этот вурдалак, когда французы или поляки под знамёнами Бонапарта опять придут в Смоленск? Может, пока Кривич будет сражаться с неприятелем, мне представится случай бежать.       Домой нельзя, но рядом Польша, а там и до Валахии можно добраться. Все это вполне реально. Главное улучить благоприятный момент. А пока, увы, надо молчать и исполнять чужие прихоти.       Кривич покряхтел над оцепеневшим, склонившимся перед ним Жаном, молча глядящим в пол, и ушел.       Дворня всё болела, дифтерия, распространяясь, словно лесной пожар, не щадила никого.       После нескольких благополучных исходов, к которым, правда, Жан-Клод не то чтобы считал себя причастным, врачебный авторитет доктора Дешама несколько укрепился, и не только в доме Бредихиных, но и за его пределами: Семен Витальевич еще пару раз одалживал своего доктора соседям. Зато из-за многочисленности болящих охотиться стало сложнее, люди слабели, и кровопотеря угрожала тяжкими последствиями. Мысли о причинении вреда людям все еще нет-нет, да смущали Дешама, сокрушение о его растущей вине перед Небесами не оставили его до конца. Однажды он даже решился выпить крови агонирующего — ведь ему это уже не могло повредить.       Кровь умирающего заставила его страдать от жутких спазмов в животе, поднялась температура. Жан, едва не теряя сознание, скрылся в своей каморке, мучаясь от жара и болей, но через несколько часов недомогание отступило само. Отдышавшись, Жан-Клод взял произошедшее на заметку: возможно, выпей он больше крови, это его убило бы? Возможно, несколько часов мучений стоит окончательной свободы…       Он положил себе испробовать этот способ при следующем случае.