Часть 15

      Предсказание Жан-Клода, что Семён Витальевич вернётся к обеду, не оправдалось. Бредихин приехал из гостей только к вечеру, к тому же в крайне угнетенном состоянии духа.       Дворня тряслась от страха при виде мрачного, как туча, барина. Костя засел за уроки и старался не показываться отцу на глаза. Словно темная тень легла на весь дом…       Жан-Клод изнывал от предвосхищения надвигающейся на него неизбежной и страшной беды. Вот же, ничему меня жизнь не учит! Мало мне было мучений! Видно, мало. И что я за тварь такая неразумная! Дешам с головой накрылся тонким одеялом, его била дрожь. Страх сковывал члены, парализовал разум и волю.       Если бы Жан бы в состоянии молиться, то просил бы Пресвятую Деву сжалиться над бедным Полем и сохранить его в пути. Но Небо было пустым и равнодушным, а молитвы гнусного упыря — дерзким богохульством. Жану было некого молить о том, чтобы его жертва не была напрасна. Ему даже неоткуда будет узнать, сумел ли Поль добраться до милой Франции. И это делало грядущую экзекуцию столь невыносимой. Если бы он хотя бы знал, что не зря… О-о, конечно, Бредихин всё разгадает! Он читает в нём, как в открытой книге. Ловит все его худшие страхи! Конечно, он будет говорить, что Поля задержали и отправили на каторгу, как вора… Но… Мне не узнать, правда ли это.       Жан терзался страшными картинами того, как Кривич по приказу Бредихиных пускается в погоню за Полем. Как настигает несчастного юношу, как крылатая тень падает на него с ночного неба, как Кривич раздирает его своими клыками, пьет кровь и полуживого притаскивает на расправу Бредихинам… Ну а самым отвратительным было то, что у голодного Дешама образы кровавой расправы еще и пробуждали дьявольский аппетит. Жан-Клод не мог совладать с собой: клыки его вытянулись во всю длину, рвали щеки и язык, собственная кровь дурманила своим запахом.       Ах, если бы это могло подарить ему столь вожделенную смерть! Они придут за мной, а я уже мертв. И некого им будет терзать, жечь железом, лить на голову раскалённое масло… Но нет… Бог равнодушен к мукам никчемного, гнусного упыря. Некого молить о смерти. Некого просить о пощаде. Я один… — Господин доктор, вас барин зовёт. — Сию минуту буду.       Жан умыл лицо водой. Вытер досуха полотенцем.       Ну вот и всё. Кажется, пришло мое время. Сжав зубы, Дешам вышел из каморки. Лакей был один, и Жан воспользовался возможностью, прокусил слуге руку возле запястья и утолил терзавший его голод. — Прости меня, голубчик. Ты скоро очнешься и ничего не вспомнишь. Хотел бы и я всё забыть, да не могу.       Убитые им люди приходили к Дешаму в ночных кошмарах. Каждый раз, закрывая глаза, Жан видел остекленевшие глаза своих товарищей по оружию. Все они были залиты кровью. Разве можно когда-нибудь такое забыть?       Всё справедливо. Я был бы достоин сострадания, если бы смог тогда совладать с дьявольским искушением. А раз поддался, оказался слаб, то и поделом мне теперь.       Устроив свою жертву так, будто нерадивый слуга решил прилечь в тихом уголке, Дешам пошел к Бредихину.       Семён Витальевич встретил Жана, грозно хмурясь. — Мсье Дешам, тут вот какое дело… Давеча заметили у вас некоего француза в гостях. А он возьми да и выкради свой паспорт! Да еще и денег прихватил! Как это ему так удалось?! Больно дерзок, да и расположение всего в доме знать надо для таких дел! Шпионажем и изменой такое дело попахивает!       Невольно Жан почувствовал, как холодеют от ужаса руки и ноги, как сковывает все тело ледяная тоска. Собрав всю свою твердость, он постарался, чтобы его голос звучал ровно: — Ваше Превосходительство, судя по вашему тону, вы уже вынесли свой вердикт. Мне остаётся только подчиниться вашему решению. — Однако, вас не видели на господской половине… Лишь Константин зачем-то заходил в мой кабинет, негодник! — Бредихин остановился напротив Жана, вперился ему в глаза оловянным взглядом. — Правду! — рявкнул он, — Мне требуется знать всю правду! Всю! Говорят, вампиры могут подчинять волю слабых людей. И ты… — Бредихин упер в его грудь палец, — ты дерзнул на сына моего посягнуть?! Тварь неблагодарная! Костя дружбу водить с тобой вздумал, а ты! Ввел во грех! Страшный грех! Против отца сподвиг!       Жан молчал, судорожно впившись когтями себе в ладонь. — Ваше Превосходительство, я не обладаю никакими навыками, которые не были бы уже вам известны! О вампирах вы знаете куда больше меня…       Бредихин резко притянул к себе Жана за лацкан сюртука и заискивающе забормотал. — Войдите в мое положение. Я проигрался в карты. Продулся в пух и прах, как у нас говорят. Что же делать? Если бы, допустим, был у вас дар убеждения… — В таких случаях честь требует отдать требуемую сумму, — непонимающе сказал Жан, пугаясь такой перемены в обращении ещё больше. — Долг чести. Надо отдать, иначе позор на всё семейство ляжет. Жаль поместье давно в закладе! Вся надежда на вас, упырей! К чему мне эта тягость, быть Хранителем, коли вы мне помогать отказываетесь? — Но я не умею. Правда! Ничего подобного. Я только по вкусу крови могу узнать, чем болен человек. Ничего другого, клянусь вам Девой Марией! — И это все? Какая бессмысленная способность… — разочарованно пробормотал Бредихин, отпуская Жана и отступая. — Для врача это ценное умение, — осторожно возразил Жан. — А мне-то оно накой сдалось?! — фыркнул Бредихин, — Скажите Кривичу, что провинились. Вас накажут во дворе в его присутствии. Как и положено по «Договору»! Так и передайте.       «Накажут во дворе». Хмм... Отвратительно быть приравненным к крепостным, которых секут на конюшне за малейшие провинности. Но… Для упыря это ничто. Пострадает лишь гордость, а её, в сущности, и не осталось. Ни гордости, ни достоинства, ни чести… Кровосос! Премерзкое, презренное существо. Поделом! Тем более… Когда-нибудь Семен Витальевич Бредихин умрет, а чем черт не шутит — вдруг наследником станет Константин? И отпустит меня на волю… Может же такое быть? И тогда можно будет забыть эти подлые годы, как страшный сон!       Однако, и Костю Бредихина не миновала беда. Его посадили на хлеб и воду и заперли в его комнатах. Отец же не оставлял попыток воззвать к его разуму. — Константин, — вещал Семен Витальевич, — ты совершил бесчестный поступок! Ты меня опозорил! Свою дворянскую честь запятнал! Бросил тень на всю семью! Нарушил присягу! Горе мне… Что же это, я воспитал вольтерьянца, якобинца, вероотступника, врага Бога и Государя?! Опомнись, Костя! Я, отец твой, знаю, ты не таков! Тебя заставили… соблазнили. так ведь? Французишка этот недобитый, упырь богомерзкий тебя… совратил? — Бредихин жадно всматривался в лицо Кости. — Нет, папенька… Я сам… Я же ваше… Я же знал, папенька, вы не можете поступить не по закону, я думал, вы, верно, запамятовали просто… Забылись… Отвлеклись… Государь же ведь наш пленных велел по домам отпустить, как-то и полагается по законам божеским и человеческим, и того француза, верно, тоже, а вы просто… не могли же вы намеренно, из какой-то корысти, препятствия ему чинить? —             Костя поднял невинный взгляд. — Это кто же тебе такое сказал? Дешам, да? А ну-ка, расскажи мне, как на духу! Не запирайся, Костя! Признайся, откуда у тебя такие опасные мысли?! — Какие опасные, папенька? — хлопал ресницами Костя. — Лукавишь! Ах, лукавишь, Костя! Испытываешь мое терпение! Неужто сечь тебя придется, негодника?! Тебя, дворянского сына! Во исправление и во назидание! — поднял палец Бредихин. — Папенька, право! Что за… — перспектива подвергнуться порке, как маленькому, Костю не порадовала. — Что за кары вы мне сулите! Право, да за что?! — За воровство, Костя! Страшный грех, позорный проступок! Нет ничего хуже для дворянина — быть уличенным в вовровстве! гнусный порок, — брызгал слюной Бредихин, — моральная язва! Скверноприбытчество, мшелоимство недостойно благородного человека! Добрый христианин, слуга царёв до такого опускаться не может! А ты! Пошел против отца — а значит, и против Государя, и против Бога! Ибо отец земной есть проекция Владыки Небесного! Ты что же это, Костя, враг Государя-Императора и Господа нашего Иисуса Христа?! А?! Ну-ка, признайся… Это же ведь упырь тебя подбил помочь его брату-лягушатнику?.. — Папенька, сколь вы страшные слова говорите, — весьма искренне зарыдал Костя, — я всего лишь вам помочь хотел… — Не лги мне, Костя! не лги! Ложь и лукавство омерзительны и не пристали дворянину! Дворянин всегда честен, открыт, чист сердцем, благороден душой… — …милосерден, — подсказал Костя. — Но строг и беспощаден ко всяческой неправде! — недовольно произнес Семен Витальевич. — Не перебивай. Итак… Не мог отпрыск славного рода Бредихиных, не запятнавших себя никоей скверной, по собственному разумению впасть в столь страшные пороки. Как твой французишка тебя вовлек в гнусный заговор, говори?! Что он тебе говорил?! Глядел в глаза? Произносил некие… заклинания, заговоры? Поил какой травой или иное что сотворил?.. — Ах, папенька! Истинный крест! — Костя потянул нательный крестик, истово приложился к нему губами, — не было такого ничего! — Не хочешь говорить, мерзавец?! Выродок! Так я тебя заставлю! Не гневи меня, Константин, во гневе я страшен!       Диалог этот в разных вариантах повторялся не раз и не два, пока дворня обустраивала во дворе, аккурат напротив окон Костиной комнаты площадку для предстоящей экзекуции.       Семен Витальевич Бредихин для себя уже, впрочем, всё решил, и более рассчитывал, что старый упырь Кривич расщедрится таки и даст какой-никакой выкуп за дрянного французишку. Не в первый раз случалось Семёну поправлять пошатнувшиеся дела за счет подачки богомерзкого кровососа. Помнится, однажды растратил он полковую казну, и хотели уже учинить над ним сослуживцы суд чести… Ах, как тогда славно явился Кривич вызволять его из позорного узилища! Как гордо он швырнул в лицо тем мерзавцам пачку ассигнаций!       Вот бы и теперь так. Закрыл бы старый весь долг…       Дабы и Косте преподать урок, Семен Витальевич послал к нему лакея с наказом проследить, чтобы барчук глядел, и не отворачивался от намеченной казни. Бредихин гордился своей изобретательностью. Расправу он задумал не простую, а новомодную. Как раз недавно прислали из столицы новое орудие с приказом осовить. Семен Витальевич всё откладывал, откладывал, а тут велел соорудить все необходимое, и потирал руки. Уж такие-то средства наверняка заставят Вернидубовича раскошелится!       Еще раз, со всем тщанием, изучил Семён Витальевич присланное из Петербурга уже лет десять как "наставление об использовании огнеметных труб Корчмина противу упырей и прочих нечистых сил», в коей предписывалось иметь таковых как минимум одну, установленную стационарно, и держать к ней запас смеси Аммана-Ломоносова, полученной из самарской нефти. Только получив сие предписание, Бредихин, конечно же, отписался о трудностях и затратах, требуемых на оную установку, и запросил дополнительных средств, инженера и рабочих. А так же прислать той самой, в лаборатории Ломоносова полученной, смеси, ибо организовать производство оной в Смоленске никак не представляется возможным. Однако, не далее, как в 1813 году был подписан с Персией Гюлистанский тарктат, и с нефтяных промыслов получили первый продукт, и с предписаний насчет «огнементых труб» стряхнули пыль. И доставили дурнопахнущую бочку бакинской нефти, смешанной со всякой дрянью. Оную бочку Бредихин принял, и немедля отписался в столицу о тяготах и невзгодах хранения оной, и необходимых тренировках служивых для ее употребления, испрашивая средств. Средства, само собой, не прислали, но и шанса упускать было нельзя. Разъяснить же оную трубу и субстанцию Бредихин традиционно поручил кузнецу, для чего тот предпринял серию рисковых опытов, и спалил в результате общиный сарай. За что был порот, а орудие отложили про запас.       И вот нынче, кажется, пришла пора ее достать да испытать на натуральном упыре… Кривичу в назидание.       «А вот не пакостить мне тут! И на вас управа найдется!» — сурово бормотал Семен Витальевич, бродя вокруг приготовлений к экзекуции. — Чегой-то там барин-то сочиняет? — спросила одна дворовая девка другой, лузгая семки. — Да вот, снова упыря жечь собралси… — А поглядеть-то можно будет? — Хто ж его знаить… — Хоть кака забава, а то ведь тоска… — Тоска…       То, что простым битьем он не отделается, Дешам понял, когда его под вечер вывели из подвала. В общем, он что-то такое предполагал… Снова котел стоит на огне… Жан бы завыл в ужасе, но от страха, кажется, даже сердце остановилось. Неужто снова?! Господи боже ты мой, человеку такое пережить можно лишь единожды, а далее милосердная Смерть приберет его в свой чертог, а мне сколько же мучиться! Да за что?! За что же?! — Прошка, миленький, а ты не говори батюшке, что я отвернулся, скажи просто — «сомлел барчук», а я тебе про то вон что пожалую, — умолял Костя, придерживаемый у окна за шкирку дюжим и глуповатым Прошкою. — Не велено, барин, — с тупою монотонностью повторял Прошка, — никак не могу… — Пусти меня, Прохор, пусти, не могу я на то глядеть! — Так уж батюшкой вашим велено, надо поглядеть… Да что вы, барин, исстрадались-то так, оно ж упырь, что ему станется… Крови только нашей попьет, и встанет…       Смеркалось, от котла на огне несло резким химическим духом, и Дешам — не просил, не молился, что толку, — лишь в глубине души теплил надежду, что эта мука будет последней. Вот этого он уже точно не переживет, не выдержит, потому как это ад, хуже ада, куда хуже, потому как даже в аду не карают за добрый поступок, за чужой добрый поступок, это не ад, нет, это… хуже, хуже, хуже… В аду и то блюдут волю Божию, а тут…       Бредихин нервничал, ожидая Кривича. Тьма сгущалась. Потрескивало пламя, тяжело, со всхлипом дышал закованный в цепи упырь. Скалился и плакал одновременно, но молчал! Вот, спрашивается, что за дурное упорство!       Костя не выдержал напряжения и принялся стучать и трясти раму окна. Прошка вздохнул, крякнул и сжал нервного барчука в медвежьих объятиях. — Что вы как девка, барин, право… — недовольно пробурчал он, когда Костя принялся выдираться. — Эка невидаль… Тут вон людям ноздри рвут или вот, каленым железом клеймят, а тут — упырь! Как же вы, Константин Семенович, службу-то будете справлять, коли сердце не ожесточите? Правильно всё батюшка ваш решил, надо вас закалить… — Порассуждай еще мне, дурак! — воскликнул Костя, пинаясь. — Вырасту, велю тебя на конюшне засечь! Дурак, дурак!       Откуда появился Святослав Вернидубович, не смог сказать никто из дворни, хотя и было велено им глядеть во все глаза. Вот его не было — а вот он есть, смотрит хмуро, исподлобья, и глаза темные… И жуть наползает от коренастой фигуры. — Что за непотребство ты задумал, Семен Витальевич, меня не спросивши? — глухо вопросил Кривич, надвигаясь, словно в страшном сне.       Бредихин сглотнул. — Упырь ваш вором оказался. Лихоимцем! Да еще и… — Бредихин почувствовал, что голос ему изменяет, под тяжелым взглядом жуткого старика язык прилипал к нёбу. — Еще и… сына моего… Константина… в дела… подлые… вовлёк! И вот за то… за развращение нравов… — Ой, ой… — скривился Вернидубович.       Кривич давно знал эту породу. Бредихины были слабыми и падкими на деньги. Жадность и трусость Святослав Вернидубович им прощал, а вот непокорство простить не мог. — Разве ты энтого дохтура в упыря обращал, Семён? Один я его казнить и миловать волен. — Так, батюшка, по договору же… Нешто и «Договор» теперь силы не имеет? — бормотал Семён Витальевич, упорно не желая отменять задуманную казнь. — А что по «Договору»? Жанчик никого не сгубил.       Бредихин тяжело вздохнул, понимая, к чему идёт речь. Он так и намеревался, отпустить Дешама за выкуп. Только надо, чтобы Кривич не скупясь мощной тряхнул, чтоб и долг отдать хватило, и дела поправить, именьице выкупить, и жене на булавки осталось! — Как это, не погубил?! Душу губит! Костю он мне с пути истинного сбивает! Всё-таки сатанинское отродье, смущает черт младенца. За это особый счёт, — намекнул Бредихин. — Так он тебе уже все давно отработал. Лекарю жалованье платят, а ты его словно раба своего держишь. На соломе спит, в обносках твоих ходит. На крошку хлеба тебя не объел.       Услышав такую отповедь, Семён гневно топнул ногой. — Воля ваша, Святослав Вернидубович. Если другим способом возместить преступления упыря Дешама невозможно, пусть искупит свою вину лично. Страданиями душа очищается.       «Раз уж он бес, в дьявольском пламени не сгорит. Поджарится только, будет выглядеть, как и положено врагу рода человеческого», — думал Бредихин.       Ему было даже интересно, во что превратится упырь после такого испытания. В живучести Дешама Бредихин уже убедился. Теперь предоставлялся случай проверить устойчивость его человеческой оболочки. А заодно можно будет и в столицу отписаться, дескать, испытания горючей смеси провел, да смоленские упыри к ней устойчивы оказались… — Лей давай, Игнат! Да не зевай!       Игнат принялся заливать раскаленную черную жижу в странного вида трубу...       Святослав Вернидубович не ожидал, что Бредихин откажется отдать ему доктора Дешама. Не до конца понимая, что затевают Хранители, Кривич наблюдал за приготовлением к казни. А потом он с изумлением, а затем и с ужасом увидел, как из трубы вырвалась струя жидкости, облила Дешама, и самовоспламенилась, превращая его в огненный факел.       Мощь нового средства привела Бредихина в восхищение. Он заносчиво поглядел на оторопевшего старика. Да, так можно и самого Кривича к покорности привести! Не зря, ой не зря из Москвы реляции писали. Умные головы там сидят!       Это уже было… это уже было… это уже было…       Костя зажмурился изо всех сил, заткнул уши, скорчился, вцепился зубами в волосатую руку Прошки, упорно удерживающего его у окна…       Уже было, уже было, уже было… Дешам тогда выжил, отлежался, и даже не сердился на него, и было всё хорошо, как раньше и даже лучше! Они снова были друзьями, и разговаривали обо всем на свете, и...       И на этот раз тоже будет всё хорошо, совершенно точно будет всё хорошо! …страшные крики на дворе не стихали, Костя все-таки вывернулся из рук ошеломленного укусом Прошки, и распахнул окно.       Святослав Вернидубович, мрачный старик, будто вырос, и, возвышаясь над папенькой, громко бранил его при всей дворне, вечерняя мгла будто сгустилась, Косте показалось, что он даже видит нечто незримое, жуткое: будто бы деревья подступают к дому, размахивая ветвями, словно страшными когтистыми лапами, ползут волками по двору тени, гудит, завывая, словно живой, разгулявшийся ветер… — Что ж, вы, барин, хуже упыря кусаетесь-то, нешто так можно?! — возмущался Прохор. — Те и то не так больно рвут! — Папенька! Папенька, прекратите немедля! — кричал в окно Костя, — папенька, оно нас сметет!..       И тут на двор пала тьма.       Бредихин растерянно оглядывался, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь кромешную тьму. Догадался, что Кривича больше рядом нет, услышав шум хлопающих крыльев над головой. Порыв ветра сбил Бредихина с ног. Не смея подняться, Семён Витальевич видел, как крылатый змей подлетел к пылающему Дешаму, бросил его в снег, а потом разбросал Хранителей в разные стороны.        Чудовище склонилось к Бредихину и Семён Витальевич в ужасе ткнулся лбом в землю, ожидая удара жуткого клюва, укуса огромных зубов... – Дохтура с собой забираю, – разобрал Бредихин в его шипении.       Кривич схватил в лапы то, что осталось от маркиза Дешама, и полетел восвояси. – Мать-заступница, это что же теперь будет? — бормотал и трясся Бредихин.       Костя протер глаза, не веря: ему показалось, что он оглох и ослеп. В ужасе он оглянулся на Прошку, но тот тоже тер глаза и бил себя по ушам… — Барин… чтой-то… барин… Спаси нас и помилуй, Господи! Молитву какую скажите, барин… — шептал побледневшими губами Прохор. — Живый в помощи Вышняго… в крови Бога Небеснаго водворится… — залепетал Костя. …тьма отступила так же внезапно, как и упала.       Семен Витальевич валялся на земле, закрывая голову руками, платье его кое-где тлело, катался с воем, срывая с себя горящую одежду, Игнат, догорали остатки помоста, валялся закоптившийся котел, труба Корчмина лопнула, ее разворотило, словно неведомый цветок, дотлевали остатки заборчика, которыми отгородили место испытаний от любопытствующих, с опаской возвращалась разбежавшаяся дворня…       И ни одного упыря. Костя в изнеможении осел у окна, закрыл лицо руками.       Что теперь будет! Что теперь будет… И всё из-за меня!