Часть 16

      …первые дни милосердно покрыло беспамятство. Жан-Клод осознавал себя лишь на краткие мгновения, боль обжигала, затапливала сознание — и он проваливался снова в глухое темное безмолвие. Он не представлял себе даже примерно, сколько прошло времени, прежде чем он снова почувствовал себя в своем теле. Боль затопила, она была огромна, всепоглощающа — и слишком велика, чтобы вместить ее в жалкое человеческое существо, а потому Жан-Клод вскоре просто отрешился от нее. Через какое-то время он сам с изумлением услышал свой хрип. А потом и вовсе крик. Он кричал, кричал и кричал, наверное, сутками, не прерываясь на сон… Но… Подлец-человек ко всему привыкает. Крики стихли, перешли в глухие стоны, а потом Жан и вовсе замолчал, погружаясь в оцепенение.       И следующее, что он почувствовал, был запах крови. Тяжелый, железистый, густой. Блаженный и сладкий всей сладостью мира. Кровь лилась к нему в глотку, и в эти моменты Жан жил. Тянулся к этой божественной струе, глотал, вожделел… А потом — снова застывал в подобие полусна.       Потом однажды он пошевелил пальцами. И с этого момента к Жану вернулось телесное чувство, он осознал, что лежит, испытал зуд, тяготу неподвижности, понял, что ничего не видит…       Потом вернулся слух. Кривич шаркал по землянке, что-то бормотал, разговаривал сам с собой, кажется, обращался и к нему, ворочал его, менял соломенную — в нос ударил запах травяной прели — подстилку, смачивал приставшие к язвам тряпки какими-то теплыми отварами… Скрипела, а затем хлопала дверь — и Жан замирал в ожидании: старик уходил — а значит, скоро вернется с кровью…       Однако, тот всё чаще поил его чем-то другим, какой-то солоновато-сладкой жидкостью, Жан-Клод не мог определить, что это, на вкус, но тоже приятной, от нее стихал мучительный зуд и дерганье по всему телу… Он жил в мире звуков и запахов, телесных ощущений, под нависшей, словно ртутный шар, над головой болью, время от времени обрушивающейся на него, и поглощающей, например, когда дед ворочал его, — но по большей части как бы и не своей даже.       Дед обращался к нему, но Жан потерял способность понимать человеческую речь. У него и мысли-то в голове шевелились какие-то бесформенные, аморфные, не облеченные в слова, во тьме проплывали нечеткие образы, воспоминания, видения… Жану иногда казалось, что он видит и общается со странными существами, дух его бродит в загадочных местах, а органы чувств воспринимают то, что недоступно человеку: какие-то колебания и волнения эфира, изменения плотности материи…       А потом однажды дед снял тряпки с его лица и поднес поближе к глазам зажженную лучину. И этот свет показался Жану столь ослепительно ярким! Он зарыдал, издавая стонущие звуки, потянулся к нему…       Дед дунул, гася лучину, в воздухе запахло дымом, и Жан снова зарыдал — теперь уже от смеси горя и страха. — Куды лезешь?! Обожесси ещё, болезный… Ничо, ничо, скоро солнышко выйдет, вынесу погреться тебя… Во ужотко порадуешься… На-ко, попей… Вооот… Вот глотаешь как хорошо уже… пей, пей… сил набирайся…       Настал, наконец, и тот день, когда дед впервые решился вытащить болящего на свет божий. К тому времени Жан уже вполне различал свет и тьму, холод и жар, запахи, звуки, касания, снова начал думать словами, вспомнил родной французский — и даже стал распознавать в речи деда знакомые русские слова. Но не говорил и не давал понять, что разбирает речь, таился и ждал… Сам не зная, чего.       И вот дед закутал его в тулуп, нахлобучил на голову шапку и выволок на свет. Жан задохнулся от весеннего влажного ветра, сияния солнца, птичьего гомона, застонал и заплакал… — Чш-ш… Чего разошелся-то? Испужался? Всё, всё, несу уж обратно… — Non! — от испуга, что Кривич снова уволочет его в смрадную тьму, Жан аж вспомнил, как это будет по-русски, но голос не слушался, губы, язык не желали вспоминать то, как надобно двигаться для речи, — нет, нет… — Нет? Заговорил, а! Ишь как взыграл! Лааадно, посиди уж… Погляди на свет белый… А вот ну-ка я тебя водичкой-то талой как раз и умою! Пущай хворобу унесет, будешь ты у нас румяный да здоровый!       Холодная вода обожгла, защипала, задергала тонкую кожу, Жан слабо вскрикнул и даже попытался отстраниться, поднять руки в защитном жесте, но тяжелый тулуп сковывал, да и впрямь, кровь, кажется, быстрее побежала по жилам и всё вокруг показалось таким ярким, отчетливым, разноцветным…       Жан наслаждался потрясающей глубиной, объемом и разнообразием мира, глядя на угол сарая, покосившийся плетень, синие тени на снегу, жадно дышал, вслушивался. Но тут небо нахмурилось, солнце затянули тучи, поднялся ветер, метель швырнула в лицо пригоршню снега… — Ай, да не убивайся ты, выглянет еще солнышко, выглянет, чай на весну-то уж развернуло, — уговаривал Кривич горюющего Жана, — ещё полюбуешься…       …и с того самого дня Жан-Клод окончательно вернулся в мир живых. Он начал то и дело односложно отвечать деду, пробовал садиться и даже вставать, принюхивался к дедовым настоям, стягивал повязки, разглядывая подживающие язвы… — Что теперь будет?.. — с таким вопросом он впервые сам обратился к Святославу Вернидубовичу. — А что ж будет?.. — дед аж вздрогнул, услышав голос француза, и чуть не выронил глиняную кружку. — Пей-ка давай. — Что… это?.. — Молочко. Хлебай, да меньше бай… — Чьё?.. — Ишь, какой любознательный! Бабье, чье. Всех младенцев в округе ради тебя, лядащего, обездолил!       Жан уставился в кружку. Опасливо принюхался. Отпил. — Крови-то ты пока столько не выпьешь, не принимает столько кровцы душа… Дам, и кровушки тебе тоже дам, попозжее, к ночи… Как угомонятся… — Зачем? — поднял глаза на деда Жан. — Как это, зачем? Затем, что окрепнуть тебе поскорее надо! — Зачем… Зачем поскорее окрепнуть?..       Кривич поглядел на Жана странно. — Пригодишься еще, — вздохнул он, и отвернулся, расстроенный. — Вы должны опять… вернуть меня Бредихиным?.. — выдохнул Жан, опустил глаза и по щекам у него невольно потекли слезы.       Кривич всплеснул руками, присел рядом и неожиданно погладил его по колючим, начинающим отрастать волосам, приобнял за плечи. — Окстись! Что ты! Что ты блажишь?! Али не я тебя выхаживал?! Али не я тебя выпаивал?! Не отдам, дедушкин ты! Не дам в обиду больше! Со мной жить будешь. Милааай, куда же тебя этим иродам отдавать?! Сёмка-аспид, поди, и меня из этой трубы спалить хотел! А вот выкуси! Всё московиты проклятущие придумали. Нет, на моей Смоленской земле такого непотребства не допущу! — Лучше бы я умер… Почему я не умер?! Разве упыри не могут сгореть?! — Могут, Жанчик, могут… ты этого остерегайся. Вот ведь, какая оказия вышла! Кто ж знал, что он на такую мерзость-то решится! Вот ведь как оно бывает… Ты поплачь, поплачь, легче станет.       Старик обнял Жана и прижал его голову к груди. — Кто же тебя, кроме дедушки, пожалеет. Эх, бедовый ты мой! Вот оно как бывает, в чужих-то людях. Уразумел?       Жан ещё сильнее зарыдал и уткнулся лицом в грудь деду. — Ну буде, всё пройдет. Станешь у дедушки жить, забудешь про горюшко. У дедушки молочко сладкое, подушечка мягонькая. Не хуже энтих бояр заживём. Одежонку тебе справлю, и рубаху, и портки… Снова красавцем станешь…       Жан неуверенно поднял руки, осторожно коснулся дедовой спины, а потом обнял и прижался к нему изо всех сил, судорожно рыдая от затопившей его смеси чувств. — Свя-то… Вер… дед… дедуля…       Весна была ранней и теплой. Дед и впрямь спроворил Жану штаны и рубаху из домотканой холстины, суконный армяк и шапку, научил, как правильно носить лапти. Подрезал отросшую бороду и волосы, чтобы не мешались. Жан-Клод бродил вокруг дедова жилища, и будто заново открывал для себя весь мир. Он мог часами смотреть на то, как плывут по небу облака, как меняет оно свой цвет, тихонько трогал пушистые сережки на деревьях, а потом первые клейкие листочки, подолгу застывал, опустившись на колени и касаясь травы, гладил бестрепетно вышедшего к нему зайца-русака… Птицы садились к нему на плечи, а сам Жан будто бы разговаривал с деревьями, ручьем, забредшей соседской козой… — Вот тож не ладно, — проворчал дед, накидывая козе на рога веревку и утаскивая со двора, — эдак ты у меня и вовсе-то в Правь уйдешь, мил-друг… Али в какого лешака переродишься… Совсем себя позабыл, Жанчик… Это так дело не пойдёт! Ты мне еще здеся нужон будешь. Людишек лечить!       Дед пробовал растормошить его, погонять по хозяйству, но всё бестолку! Дашь топор, дров нарубить, так расколет полено и будет стоять, водить пальцем по свежему деревянному сколу, нюхать смолистые щепки, улыбаться что-то там сам с собою…       Дед крякнул и однажды вечером выволок какой-то сундук, и долго возился, ворча. А наутро вывел Жанчика из избы, расстелил на солнце холстину да выложил припасенное. — Вот, Жанчик. Гляди-ка. Узнаешь?..       Жан недоуменно оглянулся на деда, окинул взглядом лежащие вещи. Помотал головой. — А ты погляди, погляди как следовать-то. Присядь, вон. И погляди!       Жан осторожно присел, потом опустился на одно колено. Тронул цветное тонкое сукно, кожу ремней, тускло поблескивающие пуговицы. Поднял взгляд на Кривича. Тот покивал головой. — Твое, твое. Всё твое. Мне чужого не нать!       Жан осторожно протянул руку к носовому платку, потянул к себе тонкую ткань. Погладил, повертел в пальцах, вновь недоуменно поднял глаза на деда. Поднес к лицу, понюхал… И вдруг зажмурился со стоном, прижал к лицу, сминая в комок, уронил… Схватил мундир, вцепился обеими руками, поднес поближе к глазам… — Мon Dieu… Et ça et… Oh mon Dieu… — А всё одно, не забывай, кто вас победил, — насупился дед на всякий случай, — А тряпки бери, мне они без надобности. Одевай давай! Ну-кось! Покажи себя!       Жан-Клод, нервно улыбаясь, примерил треуголку и пошел к кадушке с водой, взглянуть на свое отражение. Насвистывая какой-то марш, Дешам прижал два пальца к треуголке, отдавая честь. Обернулся на деда с горящими глазами и будто все лицо перерезавшей кривой ухмылкой. — Вуаля! — Ох ты, разошелся… Да нет, Жанчик. Куды еще — «вуаля»? Ты же дохтур, а не енерал какой! Вспоминай лучше, как мы с тобой ногу-то кузнецу отпилили. И бабам ты горло резал, чирьи вскрывал. Лекарь ты, помнишь?       Жан пожал плечами. А потом робко глянул на Кривича и стянул треуголку, положил обратно на холстину, отошел на шаг… — Да ладно, ладно, не шугайся! Нравится, так носи, мне от того не убудет! Скоро все припомнишь, сынок. А пока пей кровцу, пей. А кто старое помянет… Обиду на меня не держи. Что было, то быльем поросло, — смягчился Вернидубович, подошел к Жану, приобнял его за плечи. Потянул вниз, и вместе с ним присел перед разложенными вещами. Некоторое время они перебирали их вдвоем. — Бумаги… — дотянулся до кожаного кошеля Жан. — Мои бумаги… — он хмурился, водя пальцем по строкам, буквы не желали складываться в слова… Жан-Клод… Дешам… Это… я?..       Жан встал, огляделся. Схватил со стены сарая острый серп и поднес его к своему горлу. Дед замер. Несколько взмахов — и борода упала на землю, открывая прежнее лицо маркиза Дешама. Жан даже помолодел. Кривич с облегчением покивал. — И правду, лучше тебе так, сынок. А рука у тебя окрепла, смотри-ка, ни царапины не оставил. — Дедуля, а где мои инструменты? Мой медицинский саквояж тоже у тебя? Там оставались лекарства. — Выручим мы твои ковырялки, — пробурчал недовольно дед. — А лекарств этих я тебе сколько надо сделаю. Ты только скажи. Травки целебные наберём.       На следующий день Кривич повел Жана к больному, вскрыть чирей. Дешам слизнул кровь с ножа и задумчиво потрогал языком кончики своих клыков. Выполнив нехитрую операцию с помощью подручных средств, Жан вернулся домой.       Для заметок Святог по старинке пользовался берестой, и Жан, хмурясь, обгоревшей лучиной выцарапал на ней пару слов на латыни. — Святослав Вернидубович, родный! Надо это лекарство непременно раздобыть! Дурная болезнь у него. Коли не остановим, весь дом, вся семья, а то и вся деревня захворает! У детей глаза загниют, бабы скидывать начнут! — Откуда знаешь, умник? — нахмурился дед. — По крови определил. У него люэс. Дурная болезнь! — По крови, значит… Ладно, — вздохнул Кривич. — Раздобуду уж твое снадобье!       …в доме Бредихиных меж тем было неладно. Карточный долг сам по себе не рассосался. Роды у мадам Бредихиной прошли тяжело, а родившаяся девочка отличалась буйным нравом и часто болела. Костя всю зиму тоже провел в болезнях. Сам Семен Витальевич стал все чаще прикладываться к бутылке, а на самую Пасху и вовсе случилась беда: изрядно разговевшись, Семен Витальевич вначале слег с катарром желудка, а потом, спустя два дня, принялся носиться по дому, гоняя чертей, а точнее, упырей: их жуткие хари виделись Бредихину за каждой портьерой и колонной, и даже в люстре.       Мозговая горячка длилась целых две недели, а после Семен Витальевич и вовсе ослабел умом: перестал запоминать происходящее, путал сыновей, заместо воспоминаний рассказывал нелепые побасенки, то благодушествовал, то впадал в слезливую меланхолию, стал прожорлив, неопрятен и грубо распущен.       Помимо этих бед, то и дело случались всяческие неприятные происшествия: то нападет падеж на скотину, то сгорит флигель, то вдруг нападут неизвестно откуда взявшиеся полчища мышей и крыс, изгрызя не только все припасы и свечи, но даже и мебель, и рухлядь…       Виталию Семеновичу пришлось прервать обучение в университете на факультете юриспруденции и вернуться домой, спасать имение.       И вскоре, когда посевная, можно сказать, сорвалась — в имении Бредихиных бушевала непогода, притом, что вся область наслаждалась отличными днями, — понял, что на поклон к упырю ехать придется.       Виталий взял с собой Костю. И в конце мая оба юноши постучались в дверь к Святославу Вернидубовичу. Жан вышел на двор, и брови его поползли вверх. — Константин? Виталий Семенович?.. — Ах! Мсье Дешам! Вы живы и… — Костя разрыдался и бросился к нему, но остановился в смущении. — Простите ли вы меня?!.. — Друг мой! Конечно же! Вы ни в чем не виноваты передо мной! — Жан протянул ему руку, Костя горячо ее пожал, а после и вовсе обнял француза.       Виталий стоял рядом, бледнел, губы его сжались в линию, но он ничего не говорил и не пытался остановить брата. — Простите меня! Я даже не знал… не решался узнать… ах, как я оплакивал вашу смерть! Но… Боже, как ужасно… Мсье Жан… Я так рад… Так рад! — Чш-ш, Костя, друг мой! Вот видишь, со мной снова все в порядке, ваши переживания были напрасны… — Ага, ну конечно, неча переживать-то! — ворчливо сказал Кривич, появляясь из-за угла, — дед его выхаживал, выпаивал, язвы, вон, еще до конца не сошли! Сколько трудов-то ушло! А кто дурниной орал?! Как же, как же, нечего переживать… — Святослав Вернидубович! — Виталий тяжко вздохнул и рухнул прямо в грязь на колени, уткнулся лбом в раскисшую землю, — простите нас!       Кривич нахмурился. — Не у меня прощения просить надо. Дохтуру вон кланяйся, душегубец!       Виталий посмотрел на посторонившегося Жана. Преодолевая свою гордость и удушающий стыд, Виталий поклонился Дешаму. — Ваша Светлость, не погуби.       Жан смотрел на Бредихина и вспоминал, как жалобно выл, умоляя о пощаде в подвале. Вспомнил запах кипящего масла и свой будто со стороны донесшийся дикий, истошный крик. Тяжко вздохнул. — Ну что, простишь его, маркиз? — спросил Кривич. — Не пристало доброму христианину валяться в ногах у нечисти, — поджал губы Жан. — За грехи отца вы не в ответе. Я на вас зла не держу.       Жану не хотелось заново воскрешать в памяти все унижения, свидетелем которых был сын Бредихина. Поэтому он не стал смотреть, как Кривич приводил к присяге нового Хранителя договора, ушел за угол дома, на завалинку, где к нему вскоре присоединился и Костя.       Пока Виталий с Кривичем обсуждали дела — точнее, Святослав Вернидубович говорил, а Виталий почтительно, не перебивая, слушал, Костя и Жан говорили о своем. — Вы, верно… тяжко болели?.. — робея, спросил Костя. — Полно, стоит ли переживать за упыря, — вздохнул Жан. — Да, болел, но вот, всё прошло. Святослав Вернидубович и впрямь меня выходил и немало сделал, облегчая страдания… Привезли ли вы мой хирургический набор? — Да, да, конечно же! Да! — Отлично… К деду ежедневно приходят с той или иною скорбью… А то, что имеется в доме, весьма несподручно для хирургии. И еще бы я хотел попросить насчет бритвенного прибора… — Жан потер нечисто выбритый подбородок. — Хотелось бы привести себя в порядок. Нашлись мои документы… — Жан вздохнул. — Возможно, Виталий Семенович сочтет для себя возможным взять на себя хлопоты… может быть, удастся получить разрешение на врачебную практику? А я подам прошение о подданстве. Так что… — Ах, конечно! Я… я помогу брату, чем смогу, да и верно, он не откажет! Нет! Само собой, не откажет!       Жан покивал. Грустно обвел глазами пробивающиеся на огороде ростки, стену леса за домом… — Как ваша матушка? Благополучно разрешилась от тягости? — со вздохом спросил он. — Родила нам сестрицу, да до сих пор болеет. А сестрица чисто чертовка, ни одна кормилица или нянька не в состоянии с ней управиться… — Грех так говорить. А что Игнат? Прогнал его Виталий со двора?..       Костя покраснел. — Матушка не велит… — зардевшись и отворачиваясь, сказал он.       Жан снова вздохнул. — На скотину мор нашел, и все лошади пали тоже, вот, с трудом раздобыли с Виталием двоих… — сказал Костя, стремясь перевести тему беседы. — Да что же это я! Говорю о неважном, а меж тем у меня есть вести, господин Дешам! Добрые вести! — Какие же, Константин Семенович? — усмехнулся Жан. — До меня дошло письмо от Поля! Он благополучно вернулся во Францию, он дома, и матушка его жива, дождалась его, и он передает свою безмерную благодарность! Вот! — Костя вытащил из внутреннего кармана изрядно помятый конверт.       Жан взял его с замиранием сердца. Провел пальцам по слегка расплывшимся, пострадавшим от непогоды строкам с адресом… Париж… где-то он и впрямь еще существует. Франция, Париж… Теперь они казались сном, грезой, которой никогда и не было на самом деле. — Я рад, что он доехал, и у него все благополучно, — Жан вернул Косте конверт, не достав самого письма. — Я рад за него.