Часть 5

Зима здесь не такая суровая, как я представляла, но всё же холод захватывает буквально всё: пол, мебель, одежду. Безжалостно покусывает лицо, пальцы и ступни, пока тепло не становится полузабытым воспоминанием. Спасаемся, как можем. Мехами занавешиваем окна в доме. Спим поочередно ближе к огню, который теперь горит до поздней ночи. По утрам я натягиваю на себя меховое одеяло, поджимаю ноги, сворачиваюсь в позу эмбриона и тихо всхлипываю от желания вернуться к себе домой. Наедине с Эстер, когда замешиваю тесто на вечерний хлеб, решаюсь рассказать ей о том, как попала сюда. — Деяние богов, — задумчиво отвечает она. — Элайджа тоже так думает. — А ты? — она добавляет еще трав в кастрюлю с похлебкой из кролика. — Не знаю, — отвлекаюсь от теста и бросаю взгляд на Эстер. — Даже если и так, то почему они выбрали именно меня? — Это знают только они сами. Тебя принесла какая-то великая сила, это ясно. Магия, необходимая для того, чтобы вызвать ураган и переместить кого-то так далеко, очень велика. Не думаю, что она подвластна человеку. От этих слов сердце замереть готово, а разум на пороге забытья. — Значит, это нельзя повторить? — вижу приподнятую бровь Эстер и уточняю: — Чтобы отправить меня домой. Эстер качает головой. — Я не знаю ни одного заклинания, которое это сделает. Мне очень жаль, Селена. Зажмуриваюсь и принимаюсь глубоко дышать, когда переживания угрожают захлестнуть с головой. Я останусь здесь. Так и не увижу лица родных. Бесконечные дни и ночи одной и той же работы — вот, что теперь моя жизнь. — Возможно, тебя отправили сюда не просто так. Открываю глаза и смотрю на Эстер сквозь пелену слёз. — Для чего? — Говорят, те, кого выбрали боги для великой задачи, возвращаются в свою жизнь, когда эта задача выполнена. Часто награждаются за свою службу, — Эстер одобряюще улыбается. — Возможно, боги вернут тебя на твою землю, если ты сделаешь все, что они от тебя потребуют. Если слова Эстер верны, то что я должна выполнить? Чего боги хотят? Наверняка это связано с семьей, в которой я нахожусь. Первая и самая очевидная причина — не дать им стать вампирами. Но правильно ли так менять будущее? Если этот мир реален, а будущее такое, как я видела в сериале, что даёт мне право изменить его? Кто знает, что тысяча лет без вампиров сделает с этим миром? Им пришлось коснуться многих жизней и событий в истории, что просто невозможно предсказать, к чему приведет устранение их влияния. Так просто сказать, что миру было бы лучше без вампиров. Но великие перемены могут произойти в результате трагедии. Изменение будущего имеет много последствий, что я даже не могу сказать, к чему это приведет. Дверь дома резко распахивается и я отвлекаюсь от своих мыслей. — Мама! — мы с Эстер на пороге доме видим встревоженную Ребекку. — Иди скорей! Эстер всё бросает и спешит к дочери. — Что произошло? — Отец, — отвечает Ребекка, когда я вытираю руки о юбку и следую за Эстер. — Он бьет Ника. Я вздрагиваю. Ребекка ведет нас к лесу. К счастью, на земле нет снега, который замедлял бы наши шаги. Чем глубже мы заходим в лес, тем громче становятся крики. Я чуть не падаю, когда наступаю на большой камень, который наклоняется под моим весом, но удерживаюсь в вертикальном положении. Слышится шлепок по коже и гортанный крик. И ледяной воздух не нужен, чтобы охладить мою кровь. При виде Клауса без туники и с кучей огромных красных рубцов на спине — у меня перехватывает дыхание. Его руки привязаны к дереву, он стоит на коленях, опустив голову. Финн и Элайджа стоят рядом. Первый с мрачным выражением лица, в то время как Элайджа опустил взгляд в землю. Майкл стоит над Клаусом, сжимая в руке ремень. По зову Эстер он оглядывается на нее, пока она спешит к Клаусу. — Что ты делаешь?! — требует она ответ, пока ее руки едва касаются спины Клауса. — Этот мальчишка бестолочь, — огрызается Майкл. Он шагает взад-вперед, сжимая кулак на поясе, словно сдерживается, чтобы ещё раз не отхлестать Клауса. — Он не умеет толково сражаться, охотиться. Он бесполезен. Брови Майкла грозно сведены. Горящий, пустой, жаждущий крови взгляд сталкивается с Эстер, которая и минуты не выдерживает, смиренно опускает глаза. — Иди и утешь его, — с отвращением морщит лоб Майкл, буквально выплёвывая слова и идет прочь. — Финн, Элайджа, помогайте мне, — раздает указания Этер. Они сразу же повинуются. Элайджа спускается на колени, обхватывая плечи Клауса, а Финн осторожно развязывает его руки. Глаза и губы Клауса плотно закрыты. — Девочки, — говорит Эстер. — Приготовьте всё необходимое в доме. —Да, мама, — Ребекка тянет меня за собой, отчего мне приходится бежать. Мы возвращаемся в дом и я осознаю, как холодно мне было на улице. Лицо и пальцы немного покалывают и горят. — Возьми медвежью шкуру с чердака, — советует мне Ребекка. Я забираюсь на лестницу и дергаю большую шкуру, что лежит поверх всех остальных мехов. Чтобы сдвинуть её с места требуется немало сил и несколько нецензурных слов. Мы с Ребеккой наполняем кувшины теплой водой, когда дверь в дом открывается. Никлаус буквально виснет между братьями. Искажённое от немыслимой муки лицо жутко бледное. Дыхание прерывистое, тяжёлое, взгляд потухший. Финн и Элайджа укладывают брата животом вниз на скамейку и отступают назад. Эстер спешит на кухню, хватая ступку, пестик и какие-то травы. Алые полосы с рубцами пересекают всю спину Клауса. Кожа местами потрескана, по контуру мышц стекают струйки крови. Мои родители никогда не применяли телесные наказания. Видя, что сотворил Майкл с Клаусом, во мне просыпается жгучая ненависть. Эстер добавляет травы в воду, которую нагрела Ребекка и ставит миску на стол. Она проходит мимо меня и я улавливаю сильный запах имбиря. Женщина окунает тряпку в миску и осторожно прикладывает ее к рубцам Никлауса. Тот жмурится и сжимает кулаки. Эстер недовольно шикает на него, продолжая наносить смесь на спину. Ребекка хватает меня за руку, и, когда я встречаюсь с ней взглядом, кивает в сторону кастрюли с похлебкой, которую ещё нужно доготовить. Я отворачиваюсь от Никлауса и Эстер, возвращаюсь к своей задаче, изо всех сил стараясь не обращать внимания на болезненное шипение, что время от времени раздается позади меня. Эстер заканчивает с рубцами Клауса и начинает готовить ему чай. Он моментально засыпает после принятия напитка. Я продолжаю готовить ужин, а Эстер присоединяется ко мне. Еë движения резкие и хаотичные. Мне самой с трудом удается спокойно выполнять свои действия, видя её раздражительность. Эстер будит Клауса, когда время близится к ужину. Он напряжённо поднимается, сжимая челюсть. Очевидно, он все еще испытывает боль, но рубцы на спине выглядят уже не так кошмарно. Ему даже удается натянуть тунику обратно, хотя морщится и выгибается, когда шерсть касается его кожи. — Ужинай и ложись спать, — приказывает сыну Эстер и подходит к кастрюле. Она кивает мне и я хватаю одну из круглых буханок хлеба и кувшин с водой. Клаус пристально следит следит за мной, когда я ставлю на стол хлеб и чашку. — Я не голоден. — Не противься, Никлаус, — Эстер подает к столу похлебку. Клаус посылает ей прищуренный взгляд, который она стойко выдерживает. Через пару секунд он притрагивается к хлебу и отламывает от буханки кусок. На похлебку он даже не смотрит. Запивает хлеб водой и встаёт из-за стола, направляясь на чердак. Эстер выглядит недовольной, но комментарии не делает. К вечеру за ужином собираются все, за исключением Никлауса. Никто не говорит напрямую с Майклом, он и сам того не желает, судя по выражению лица. Когда мне приходится подать ему воды, я стискиваю зубы, осторожно втягивая воздух. Моя неприязнь к этому человеку не была такой сильной еще ни разу за то время, что я нахожусь в этой семье. Я понятия не имею за что он избил Клауса, но ничто не оправдывает такую жестокость.

***

В эту ночь мне совсем не спится. Преследует бессонница и мысли о семье. Чем они сейчас занимаются? Ищут ли? Стараюсь воспроизвести их голоса у себя в голове и молюсь всем богам, что совсем несвойственно мне, чтобы они хотя бы это сохранили в моей памяти. Слышу привычный шорох около меня. Обычно за ночь кто-то один всегда спускается по своим делам. Однако сейчас по болезненным вздохам, который издал человек, я чётко понимаю кто это. Жду еще пару минут после его ухода и спускаюсь вслед за ним. Хватаю со стола свечу и зажигаю ее слабыми углями, горящими в огне. Затем я беру то, что осталось от травяной смеси, приготовленной Эстер, льняную тряпку, накидываю на себя мех, вдобавок хватаю с собой жилетку и выхожу на улицу. Никлаус сидит в нескольких футах от двери, на столике, стоявшем возле дома, на котором мы с Ребеккой моем посуду. На нём нет туники, он сидит полуголый, несмотря на погодные условия. Он оглядывается, как только я оказываюсь достаточно близко к нему. Клаус поджимает губы и снова переключает свое внимание на ночное небо. — Извини, если разбудил тебя, но я хочу побыть один. Я игнорирую его слова и уверенно расставляю принесенные мною вещи по столу. — Я вернусь, как только нанесу на твою спину еще немного этой смеси. Протягиваю ему жилетку и он с тяжелым вздохом почти сразу же сдается. Он покрывает мехом грудь и руки, оставляя спину обнаженной. Окунаю тряпку в миску так, чтобы она впитала как можно больше, и, нервно кусая губу, осторожно провожу ею по рубцу на левом плече. Клаус не издает ни звука, но по тому, как дергаются его мышцы, я понимаю, что ему неприятно. — Прости. — Ничего особенного. Ну да, конечно. Хорошо. Если он хочет играть в крутого парня, я не собираюсь его останавливать. — Я не спала. — Что? — напряженным голосом спрашивает он, пока я перехожу к следующему рубцу. — Ты извинялся за то, что разбудил меня, но я ещё не спала, — объясняю я. Он долго не отвечает. Смотрит в лес. Я уже начинаю привыкать к этой тишине, как вдруг слышу от Клауса: — Почему ты не спала? — Ох, — пожимаю плечами. — Просто у меня много всего на уме. Я думаю о доме, семье и друзьях. Клаус хмыкает. — Почему ты тогда всё ещё здесь? — Разве Элайджа не говорил тебе? Он отрицательно качает головой. Мое мнение об Элайдже стало еще лучше. Ему можно доверять. — Начался ураган, а когда он закончился, я проснулась здесь. Твои мама и брат говорят, что это деяние богов. Он снова дергается, когда я провожу по особенно неприятному рубцу. Я сочувственно морщусь и продолжаю: — Я не знаю, как вернуться домой. — Если они так сказали, значит это действительно так, — отвечает Никлаус. — Наверное, — перехожу на правое плечо. — Я просто не понимаю почему выбрали именно меня. Всё это странно. Наступает привычная тишина, нарушаемая только шелестом голых ветвей и шепотом жесткой травы. — Как думаешь, твой отец скучает по тебе? — вдруг спрашивает Клаус. — Да, — отвечаю я, удивившись его вопросу. — Уверена, что так и есть, — хмурюсь и провожу тряпкой до середины спины. — Я раньше жила отдельно, но потом переехала к ним, чтобы быть всегда рядом. — Ты жила с мужем? — Нет, я жила одна. Я не замужем. — Жила одна? — недоверчиво переспрашивает он. — Как может незамужняя жить одна? — Ну, я не говорю, что это было легко. Найти работу, заплатить за дом и еду. Как-то справлялась. Клаус укоризненно качает головой. — Повезло тебе, что не ограбили. Или того хуже. — Я чувствовала себя в полной безопасности там, где жила. Вскоре Клаус шепотом говорит: — Интересно, расстроится ли отец, если меня заберут боги? Некоторое время я молчу, не решаясь что-то сказать, но понимаю, что сейчас ему это нужно. — Думаю, вся твоя семья будет скучать по тебе. Никлаус резко фыркает, отчего я надавливаю тряпкой на его рану чуть сильнее. Он делает глубокий вдох и медленно выпускает воздух сквозь зубы, стараясь взять себя в руки. — Хенрик повсюду ходит за тобой по пятам. И Ребекка о тебе заботится. Она всегда просит меня, чтобы ты получал большие порции. Низким голосом я добавляю: — Она считает тебя худым. Однако я, видя его спину, вынуждена не согласиться с Ребеккой. У Клауса телосложение, как у олимпийского спортсмена. — Кажется, вы с Элайджей близки, — продолжаю я. — Когда-то мы были ближе, — бормочет Никлаус. Должно быть, он имеет в виду ситуацию с Татьей. Клаус и Элайджа не кажутся особо отстраненными друг от друга, но, возможно, со временем ситуация обострится, поскольку Татья, кажется, не собирается выбирать кого-то одного. — Сделанно, — ставлю миску с тряпкой на стол и делаю шаг назад. — Я оставлю тебя в твоих размышлениях. — Я не размышляю, — резко отвечает он, раздраженно поджимая губы. — Немного, — поднимаю руку, держа указательный и большой палец близко друг к другу. — Но в этом нет ничего плохого. Всем нам нужно иногда побыть наедине со своими мыслями. Беру в руки миску и киваю в сторону свечи. — Я оставлю тебе свечу. Никлаус кивает. — Только… долго здесь не будь, а то заболеешь, — предупреждаю я. — Слушаюсь, мама. Цокаю языком и кривлю лицо, возвращаюсь в дом. Слышу легкий смешок позади меня и улыбаюсь, находясь уже в доме.