Часть 6, Страх и разум

      То, что он так тщательно заталкивал поглубже, вырвалось на свободу. В душе Фила бешено заметались чувства. Ненависть, смятение… страх. Мало того, что его обманули, чтобы получить мнимые доказательства вины, так ещё и строилось всё обвинение на клевете, а он совершенно ничего не мог с этим поделать. Этот… свидетель, просто, просто…       Фил мог поклясться, что только однажды был на кого-то сравнимо зол. Считать число голосов ему пришлось, стиснув зубы и сжав кулаки.       Пять, десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, двадцать девять. Немногим больше половины.       Злость не отпускала, ни когда объявили приговор, ни когда его насильно вывели из зала, но тогда к злости добавилось смятение.       Авроры вели его молча. Не отвечали на вопросы об апелляции, не переговаривались друг с другом — безмолвный экскорт.       В полную силу страх дал о себе знать, когда Фила вернули в камеру, и его взгляд упал на оставленную книгу. Для чего-то с названием «То, что вам нужно знать, если вы не преступник», в ней было слишком подробное описание последствий противоправных действий. Объяснений, почему мистер Уизли считал ту тюрьму столь ужасной, что фактически поставил её в один ряд с самыми страшными для человека вещами.       Три месяца Азкабана — это буквально три месяца душевных страданий. Далеко, далеко не переносном смысле.       Там сходили с ума и за месяц. Люди, побывавшие в Азкабане, иногда умирали от ужаса, уже оказавшись на свободе, просто от кошмаров о том месте. Фил очень надеялся, что в этих словах есть хоть капля преувеличения.       Он не был в силах думать о чём бы то ни было, кроме предстоящего заключения. Мысль об грядущем ужасе билась о внутренние стенки черепа, но вырваться наружу не могла, а с каждым ударом становилось только хуже. Кое-как Фил заставил себя сесть и уткнуться в книгу. Он не читал, нет. Фил делал вид, притворялся перед самим собой, что не думает о будущем.       Время тянулось до бесконечности. Но всё же, одну вечность спустя, за ним пришли.       Длинные коридоры. Кажущееся теперь почти нормальным явлением перемещение через камин при помощи специального порошка. Тщательный осмотр его, голого, полосатая «одежда» и смешные заверения какого-то клерка, что он вернёт Филу его имущество после освобождения. А ещё был рунный круг, который должен был «обратить любую трансфигурацию, так что тебе же лучше вытащить то, что ты пытаешься пронести».       Последний прыжок через камин.       Его ждали.       Три чёрные болезные тени, от которых невозможно отвести взгляд. Фил кожей почувствовал их извращённое счастье.       Слава богу, его конвоиры использовали заклинание, создавшее светлые образы зверей — колибри и крупную ящерицу, от которых тут же стало теплее. И более того, они заставили отпрянуть тот живой ужас.       — Да что с этими тварями не так… — прошептал один из конвоиров. — Пшли вон!       Но твари и не думали уходить. Пока Фила вели к камере, за ними пристраивалось всё больше и больше этой погани, что невольно заставило его идти на пару шагов впереди конвоиров.       В самом начале Фил успел подумать, что лучше бы его камере не иметь решётки, как было в министерстве. Тогда он мог бы считать себя хоть капельку защищённым от голода проклятых тварей. Но реальность почти сразу дала ему пинка под зад. Его вели по длинным и ветвистым коридорам, лестницам, мимо других камер. Узников от монстров отделяла всего лишь металлическая решётка. Толстая, да, но всего лишь решётка. И лучше бы Фил не заглядывал через неё, чтобы увидеть других заключённых…       Боже, в одной камере, свернувшись в углу, лежал кто-то настолько тощий — Фил не мог даже определить, мужчина это или женщина — что сошёл бы за узника Бухенвальда. Одежда уже не помогала замаскировать реальное положение вещей.       Господи…       Они то поднимались, то спускались обратно, пока не пришли к угловой камере, предназначенной самому Филу. Там их уже ждал ещё один человек, почти такой же худой, как те, кто были по ту сторону решётки. Он вёз тележку с двумя кастрюлями.       Фил оглянулся на тех, кто его вёл. За спиной одного, поодаль, пристроились дементоры; он казался почти бесстрастным. В глазах второго оставался намёк на жалость или какое-то другое чувство. Очевидно, недостаточно сильное, чтобы отпустить Фила.       Безнадёжно.       Когда первый шагнул открыть дверцу решётки, Фил решил: «Сейчас или никогда», — и попытался рвануться дальше по коридору. По тому, как тут же отступил второй конвоир, Фил даже подумал, что у него есть шанс, но тут в спину прилетел толчок, от которого он споткнулся и чуть не приземлился лицом на пол. И ещё один, так как Фил попытался отползти за угол. И ещё.       Потом его подняли под руки и практически закинули в камеру, оставив еду в миске у входа. Тихо переговариваясь между собой, все трое ушли. Фил ещё несколько минут слышал, как гремела тележка.       Вместе со светом зверей ушло тепло.       Ему на смену пришли дементоры, и слова «ужас» оказалось недостаточно, чтобы описать то, что почувствовал Фил. Твари даже не пытались схватиться за решётку или просунуть за неё руки — просто столпились, кажется, шестеро или семеро, и смотрели на него. В этом пустом взгляде было обещание, что он уже никогда не выйдет обратно.       Фил сам не понял, почему вспомнил о семье. О том, как ужасно расстался с братом. О причине их ссоры. О смерти отца.       О том, как кричал он сам, как оправдывался брат.       Всё это казалось так неправильно, так больно. Но ничего уже нельзя исправить. Прошлое неизменно.       А будущего нет.       Твари.       Проморгавшись от слёз, Фил посмотрел на дементоров. Он в прямом смысле слова чувствовал не только их голод, но и чуждые мысли уродливых сознаний. Семеро, их было семеро. И Фил знал, что каждый из них думает об одном и том же.       «Ты наш».       — Что, нравится?! — вскричал он и сразу сжался, вжавшись в дальний угол. — Нравится?       Нравится.       В книге было сказано, что они питаются эмоциями. Но эмоции — это всего лишь реакция организма: нейромедиаторы, гормоны, очень сложная химия, но не более того. Логические цепочки, нужные для коррекции работы сознания: формирования мотивации к сложным поступкам, создания привязанностей, привычек… в момент опасности — естественный допинг организма. Чисто физический процесс, не имеющий ничего общего с магией.       Почему автор той книги считал… нет, Фил уже допускал эту ошибку… почему общество магов или его часть считает, что дементоры едят эмоции?       Удивительно, но когда Фил задумался в конструктивном русле, один дементор отслоился от толпы. Совпадение? Или Фил правда смог успокоиться? От нервного напряжения его била дрожь, ни о каком спокойствии, даже мнимом, и речи не шло.       Так чем же питаются дементоры?       Почему маги думают, что они питаются эмоциями?       Что причина, а что — следствие?       В присутствии дементоров люди начинают думать о своих «плохих» воспоминаниях. Те, кто находился рядом очень долго, фактически способны навсегда забыть о «светлых воспоминаниях», будто бы их «съели». Это осознанное или неосознанное воздействие? Дементоры сами решают, что они делают, или это просто особенность их организма?       Фил отвернулся к стене. Под дых ударило другое видение, где он просит прощения у тогда ещё девятилетнего брата за дурацкую шутку. Жестокую. Крис простил его ещё тогда, но Фил не поверил, ещё несколько раз извинялся, даже спустя годы.       И ещё одно вылезло вслед. Но его, в отличие от ссор с братом, Фил не прокручивал в голове сотни раз. Вспомнить внезапно об этом эпизоде своей жизни было неожиданно. Просто детская драка, она не могла оставить в его сознании настолько глубокий след.       Он вообще ни разу не вспоминал о ней больше, кажется. Ну, может пару раз, когда событие было ещё свежо в памяти, но в более-менее взрослом возрасте — ни разу. Так с чего бы ему вспоминать о нём сейчас?       Дементоры? Фил знал о словосочетании «эмоциональная память», и был уверен, что оно обозначает несколько иное. Вроде как при появлении знакомого раздражителя реализуется соответствующий эмоциональный паттерн. То есть, скажем, вернись Фил в тот самый школьный коридор, при выполнении некоторых условий он ощутит отголосок тех обиды и страха. Но не наоборот. Если дементоры заставляют его испытывать обиду и страх, это не должно приводить к воскрешению в памяти той сценки. По крайней мере, Фил о таком не слышал.       Вздрогнув, он оглянулся на коридор. Осталось только два дементора. Может, остальные пришли из любопытства или только чтобы запомнить его? А «кормиться» с него могут только двое за раз.       Внутри вдруг всё промёрзло. Он снова вспомнил, но в этот раз воспоминание неожиданно оказалось натуральнее и ярче обычного. Искажённое, кошмарное…       Фил закричал.

* * *

      Они всегда любили новых людей. День, когда к ним приходил новый человек, всегда становится праздником для того, кто его первым заметит. Некоторые из них даже рисковали обжечься теплом, чтобы стать теми счастливчиками. Другие, напротив, предпочитали стабильность и большую часть дня проводили возле камер. Им везло реже, только если новенький по счастливой случайности проходил мимо.       В тот день трое особенно рисковых проводили временного человека до огня. Но они понимали, что, когда временный человек уходит, иногда приходит человек постоянный. Чаще на замену одному временному человеку приходил другой, однако, если ходить достаточно часто, рано или поздно приходит новый. Это знали не все. А ещё не все были готовы обжечься.       В этот раз троице повезло. Появился новый и два временных человека. Это означает, что новый — постоянный. Быстро нырнув за угол и избежав света, они полетели следом за ним.       Пока они шли, человека заметил ещё один из них. А потом ещё. Новеньких не было очень давно, так что многие были готовы попытать счастья в тянучке.       Повезло, что комната новенького была удобная, с короткой решёткой. Рядом стоять могли только трое, а они как раз оказались ближе прочих, поэтому, когда ушёл свет, заняли самое вкусное местечко.       Тот, кто стоял ближе всего к человеку, потянул.       Открылась человечья сущность.       Один из тех, кто стоял сзади, попытался присосаться, но первый тянувший был уверен в своей силе. Другой из троицы молча повернулся к прилипале и дал ему понять, что это их человек. Он сделал это не просто так, а чтобы следующим тянул именно он, а первый ему не мешал. Они так уже делали раньше.       Прилипала ушёл. Вскоре за ним удалились другие.       Тогда потянул второй.       И почти сразу потянул третий, сделав вид, что не увидел жеста первого и второго. Вместе они его прогнали. Третий всегда всё портил.       Последний раз они делали так, как лучше, очень давно. С ними уже несколько месяцев ходил третий, с ним никогда не получалось, сколько они не пробовали.       Двое потянули вместе.       Человек, как водится, заорал.

* * *

      На какое-то время они решили остаться у той клетки. Человека постоянно не тянули, его должно было хватить на долгий срок. Если повезёт, на декаду. Обычно люди не ломались долго: кто-то месяцы, кто-то, как старик у верхней лестницы, годы. Но не в их случае.       Если тянуть вдвоём, как они, человек мог сломаться и за день. Однако они ещё давно поняли, что можно тянуть сильно, но редко. Тогда человек оставался цел дольше.       При таком расписании им не обязательно было постоянно находиться вдвоём, поэтому один из них обычно отправлялся ходить по следам временного человека. Тот, что оставался, просто сторожил человека от других. Обычно это был второй.       Именно он обычно замечал новое. Тянуть вдвоём — его идея. Получалось куда лучше и куда проще, чем в одиночку. Поэтому второй всегда с большим интересом смотрел за людьми. Обычно мысли приходили к нему именно за этим занятием.       Этот человек по ощущениям ничем не отличался от прочих, но уже на следующий день второй подметил кое-что необычное в его поведении. Он начал бормотать. Обычно, когда люди начинали бормотать, речь звучала иначе. Более бессвязно. А ещё бормотали обычно уже сломанные, а этот сломан не был.       Время от времени он что-то кричал. Если бы второй знал английский лучше, он понял бы, что это были обращённые к кому-то или чему-то мольбы. А если бы видел глазами, как делают это люди, заметил, что их человек что-то прячет в руках.       Когда приходил человек-с-тележкой, второй исправно отходил в сторону. Он же не хотел обжечься. Но человек-за-решёткой не приближался после этого к тому, что оставлял человек-с-тележкой. Это был очень плохой знак. Такие люди ломались куда быстрее, чем другие.       Первый возвращался редко. Обычно только девять раз в день.       После тянучки человек всегда затихал. Почти. Если быть более точным, изредка он издавал какой-то тихий звук, но второй его не понимал. Этот звук иногда издавали и другие люди, но очень редко. Куда чаще, если люди хотели издать звук, они просто кричали.       Второго сильно удивило, когда человек начал двигаться. Иногда он даже подходил к решётке, из-за чего второму приходилось удаляться дальше по коридору. Иначе он мог не выдержать и сорваться. Но была в этой активности человека хорошая сторона. Он начал брать то, что приносил человек-с-тележкой.       На третий день человек снова замер без движения в дальнем углу.       А на четвёртый первому улыбнулась удача и он выяснил, где находится ещё один новенький. Второй сходил на него посмотреть. Здоровый, такой сломается ещё очень нескоро.       Ненадолго они решили его оставить. Следовало дотянуть старого. До дна, чтобы не было жалко.       Когда они стали приближаться к камере, но ещё не видели происходящего в ней, раздался внезапный и словно бы удаляющийся крик.       Человека за решёткой уже не было. А ещё часть внешней стены словно ножом вырезали. Он… Ушёл? Это было очень странно. Настолько, что второй не сразу понял, что нужно делать в такой ситуации. Первый сообразил быстрее.       Вскоре тут уже были временные люди и много обжигающего света.