Глава 18. Обман небытия, часть 2

«Гвоздики — любимые цветы моей покойной матери. В детстве, усеяв оранжерею всеми существующими оттенками лепестков, она ухаживала за ними и повторяла, что гвоздики — цветы памяти, скорби и любви. Они — воплощение самой смерти в прекрасном обличии. Именно их оставляют на могилах павших, потому что эти цветы напоминают обо всём, что люди отчаянно мечтают забыть»

Пробуждение в чужой комнате более приятное и теплое, чем раньше, потому что в воздухе витает знакомый аромат, не вызывающий тошноты, пока ворс мягкой ткани касается оголенных участков её кожи. Ямадзаки медленно открывает глаза и тут же зажмуривается от ярких лучей солнца, падающих прямо на лицо через открытое окно. Влажная рука прислоняется ко лбу, прикрывая глаза, когда она оглядывается по сторонам и едва не вздрагивает, натыкаясь на незнакомку рядом с кроватью, сидя в той же позе, — подогнув колени, прислонившись спиной к матрасу и откинув голову назад, — что и хозяин комнаты перед тем, как она заснула. И, если говорить честно, довольно интересное преображение за ночь. Пока её внимание остается незаметным, Ямадзаки позволяет себе рассмотреть другого человека. Это сгорбленная брюнетка с дредами, одетая в один лишь купальник синего цвета с рисунками пальм, который мягко очерчивает лямками худые плечи, открывая вид на заметные мышцы рук. Бледная кожа чужой шеи поблескивает при свете лучей, отражая искрящиеся пылинки. Длинные волосы собраны в конский хвост, а в пряди аккуратно вплетены пестрящие красками украшения. Хоть Ямадзаки не могла видеть лица незнакомки из-за того, что та сидела к ней спиной, однако, прослеживая траекторию склонившиеся в левый бок головы и опущенного подбородка, понимает, что взгляд её направлен на собственные пальцы, перебирающие меж фаланг белую пластмассовую палочку, словно та нервничала или глубоко задумалась о чем-то. Потерянная в своих мыслях, она бы и не заметила пробуждения Ямадзаки, если бы её голос не возник внезапно за чужой спиной, уничтожив застоявшуюся тишину. — Ты кто? — интересуется она вполголоса. Девушка тут же встрепенулась. Легкая дрожь, как разряд тока, прошлась по её телу. Она обернулась так быстро, что Ямадзаки даже забеспокоилась о сохранности ее шеи, устремив взор темно-карих глаз на неё со семью целой гаммы чувств. Их было так много, словно они неслись со скоростью света прямо перед ней. Её челюсть щелкнула, а пальцы замерли на забытой вещице. Ямадзаки замечает, что выглядит девушка довольно молодо, может, на лет пять младше неё. Миловидные черты круглого лица шли в огромный разрез с острыми и грубыми очертаниями скул и горла. — Ямадзаки-чан! — воскликнула она, поддавшись чуть ближе, но тут же опешила, неловко дернув плечами. — Извини, мне сказали, что твоя память немного… в общем, что ты не помнишь ничего из прошедших двух месяцев. Я — Куина. Куина Хикари. Мы… мы что-то вроде приятелей, я думаю. О, интересная новость. Приятный тембр её голоса не режет слух на особо высоких окончаниях, когда тот срывается, напрочь выдавая чужую нервозность. Ямадзаки смотрит в загоревшиеся, словно пучина вулкана, глаза, и не может найти в себе ни одного признака отторжения к этому человеку, смакуя на языке сказанное определение. Они приятели. Не дотягивают до стадии дружбы, но не остановились на знакомстве. Они чуть больше. И это звучит как нечто, подходящее ей. Им обеим, если быть точной. Ямадзаки коротко кивает, уперевшись локтями в матрас, чтобы приподняться и сесть, осматривая комнату на наличие каких-либо изменений. Книга, которую мужчина читал вчера, лежит в том месте, что и в прошлый раз, будто нетронутая. Казалось, что произошедшее просто приснилось ей, но в углу комнаты, на стуле, висит черная футболка с ночи, а рядом с ней лежит открытая пачка бинтов. Вероятно, он перевязывал раны. Однако, в таком случае, где тот вообще сейчас находится, оставив эту девушку здесь, с ней? — А где… Договорить Ямадзаки не успевает: Куина нагло перебивает её: — Кто? — на дне темных глаз плещется веселье, в тоне сквозит забава. — Я не знаю его имени. Хозяин этой комнаты. Он был тут. Девушка задумчиво стучит по подбородку, будто тщательно вспоминая. — А, — хмурится она. — Когда я пришла — никого не было. Может тебе это приснилось? — Ты знаешь его, — утверждает Ямадзаки. Потому что она не слепая и не глупая, — и стоит заметить, это не только её слова. Очевидно, что человек, отчаянно пытавшийся вырвать их жизни из лап смерти в чертогах лабиринта, не оставит с ней незнакомку, которой не может доверять. Они, вероятно, знакомы. Тоже приятели, а может, даже друзья. Кто знает. Ямадзаки понимает, когда с ней играются. — Впервые слышу, — ухмылка украшает её губы, а руки поднимаются в знак капитуляции. Пустой взгляд упирается в чужие глаза, выжидая конца. — Хорошо, твоя взяла, — сдается Куина. — Но я не врала. Я понятия не имею, где он. Ушел минут тридцать назад, сказал, что, мол, должен кое-что проверить и попросил присмотреть за тобой. Это ведь… сложно: ничего не помнить. Да, это невыносимо. Может, кто-то найдет в этом свободу. Позволить себе забыть и не вспомнить. Несбыточная мечта, схожая с падением в пропасть, из которой никогда не выбраться. Это похоже на отчаянное желание, на свободу, на спасение, но на самом деле все не так, и, обученная горьким опытом, Ямадзаки знает это лучше, чем кто-либо. Воспоминания, их опыт, вложенный труд, пролитые слезы — все это важно. Важно для того, чтобы сделать человека человеком, а не марионеткой без души, но телом. Потому что прожитый опыт, падения и взлеты строят личность, которая не могла бы существовать без этих моментов. Какой бы сладостной не казалась мысль о потере памяти и долгожданном втором шансе — это не так. Забыв о прошлых ошибках, человек повторит их вновь. Именно поэтому она не хотела забывать. Не хотела поддаваться обману небытия, позволить себе расслабиться и забыть. Она не имела права на повторение своих ошибок. — На самом деле, я ведь могу помочь тебе! — задорный голос Куины вырывает её из мыслей. — Ты же знаешь, где находишься, верно? Ямадзаки кивает, хотя это не совсем правда. Все, что было сказано ей, это то, что их новый мир, как неочерченная граница между жизнью и смертью. А, если точнее, пограничье, в котором необходимо бороться за собственное выживание — играть в игры по непонятно кем выдуманным правилам. По правилам, которые соблюдаются только здесь, потому что все равны в своих возможностях. Ни деньги, ни связи не могут помочь кому-либо в этом мире. Удивительно. Она, однако, все ещё подозревала, что сошла с ума и, хотя не произносила этого вслух, решила просто подождать, пока вернется память. В любом случае, если она, например, мертва, куда ей торопиться? Некуда. — Тогда решено! — громкий хлопок режет по ушам когтями, когда девушка подскакивает на ноги. — Я помогу тебе вспомнить. Погуляем по территории пляжа, ознакомишься с ней заново, чтобы не потеряться, и, заодно, встретишься с другими игроками. Может, и коротышку к тому моменту найдем. Коротышку. О, это имеет смысл. Мужчина был выше Ямадзаки примерно на десять сантиметров, и поэтому у неё не возникало мысли назвать его подобным образом, но, в сравнении с Куиной, которая, очевидно, смотрела сверху вниз на многих, это имело смысл. В её глазах он и впрямь коротышка. Ямадзаки не понимает почему, однако в её груди что-то шевелится, а горло чешется, как от смеха. Она откашливается, скинув мягкое одеяло с себя, решая, наконец, умыться. Вчера, — девушка усердно старается не думать о том, что кто-то ещё видел её наполовину голой, даже если из простых соображений спасения её жизни, — этого сделать не удалось. Ступая босыми ногами по ковру, она идет вдоль коридора в ванную комнату, которая располагается с правой стороны от входной двери. Выключатель щелкает под её пальцами, освещая маленькое пространство, когда Ямадзаки заходит внутрь, а запах персикового геля проникает под ребра. Прикрывая дверь узкой ванны с тихим выдохом на губах, Ямадзаки подходит к раковине и, опираясь ладонями на глянцевый край, поднимает голову вверх, сталкиваясь с собственным отражением в запятнанном водой зеркале. Зелёные глаза цвета противного болота широко распахиваются, а губы приоткрываются от удивления, когда она, даже не моргнув, пусто глядит на себя, очерчивая каждый изгиб тела. Её шея усеяна желтоватыми пятнами, выделяющимися на фоне бледной кожи мелкими горошинами. Кончики темных волос неровными краями болтаются у груди, хотя ранее достигали поясницы. Она также, очевидно, немало сбросила в весе и потеряла прежнюю физическую форму. Ужас пробирается по костям, как паук, сплетающий паутину. Ямадзаки сглатывает, выворачивая кран на полную мощность холодной воды, чтобы подставить ладони под неё и набрать целую горсть и резко плеснуть в лицо. Она делает так несколько раз, пока не чувствует, что вновь может дышать. — Сука. Голос срывается, отскакивает надломленным эхом от тонких стен и проникает в легкие, пока внутри неё затянувшимся омутом крутится один вопрос: что она сделала с собой? Точнее, почему вообще позволила этому случиться? Ямадзаки прикрывает глаза, борясь с отчетливым желанием разбить чертово зеркало, чтобы просто не видеть собственное отражение. Она медленно протягивает руки к подолам большой футболки и стягивает через голову, бросая вниз под ноги. Как и другие предметы одежды. И, избегая смотреть в зеркало, проходит взглядом по голому телу, будто расчерчивая подробную карту каждого ранения, рваного шрама и синяка. В последний раз её тело выглядело столь плачевно лишь во время стабильных и изнуряющих тренировок в Академии. После были только мелкие царапины, за исключением перестрелки на крайнем задании. В любом случае, она понимает, что оставлять их вот так, обмотанных повязкой, нельзя. Вода и мыльные средства могут пропитать ткань, вызывая жгучую боль на закрытых ранах. Поэтому ей было желательно найти пакеты или что-то другое, чтобы закрыть их. К её счастью, — скорее, к осведомленности одного единственного человека, спасибо ему, — белые пакеты одиноко лежали в шкафу рядом с зеркалом, ожидая Ямадзаки. Черные ножницы для удобства тоже были там. В целом, ничего сложного в перевязывании не было, поэтому девушка справляется за пару минут, — хотя вид у неё такой, будто она из мясорубки выползла, — и убирает мусор обратно на полку. Здесь душевые кабинки вместо ванн, что не может не радовать. На то, чтобы принять душ, у Ямадзаки обычно не уходило дольше тридцати минут (пятнадцать, если поторопиться), однако сейчас, задвигая двери и выкручивая душ на полную, она понимает, что тут уйдет гораздо больше времени из-за предельной аккуратности. Заодно с этим девушка заново знакомится со своим телом, проверяя каждый участок кожи. Ран не то, чтобы шибко много, но и немало. Открытая рана на плече, посылающая резкие спазмы боли и ноющие приступы в костях; затянувшаяся рана от пулевого ранения на боку, обмотанная марлей только для вида; прежние мелкие шрамы на груди, — единственное нечто знакомое, помимо пули, — синяки на шее и вдоль бедра. Поэтому, да, она тщательно контролирует свои действия, пока принимает душ, чувствуя, как вместе с потом смываются липкие очертания её прошлых кошмаров, вопросов и мыслей. Наконец, наступает тишина. Ямадзаки тратит не менее тридцати минут, а после выходит наружу, наслаждаясь прохладой ветра из открытого окна. Волосы замотаны в полотенце, на мокром теле та же одежда, что и вчера, потому что иной у неё нет. А брать чужую сама она как-то не планировала. Куина полулежит на кровати, зажав между зубов пластмассовую палочку, нервно перекатывая её из стороны в сторону. Руки скрещены на груди, она держит на ладони светлый тюбик, глядя куда-то в пустоту, пока Ямадзаки выкидывает мусор. Плечи другой девушки напряжены так сильно, что даже её мышцы начинают виднеться отчетливее. И, ну, стоит заметить, она в отличной форме. Внутри неё разливается горечь при этом понимании, однако она успешно это игнорирует и слегка вздрагивает, когда слышит резкий голос: — Хочешь замазать их? — спрашивает она, и в тоне сквозит напускное безразличие. Тело застывает, а голова склоняется вбок. Ямадзаки, взглянув на неё, видит, как та постукивает кончиком тюбика по шее, намекая на отметины. Они не так видны, как, она уверена, раньше, но тем не менее. Лишнее внимание — точно не то, что ей нужно сегодня. Или когда-либо. Девушка легонько кивает головой и, обогнув кровать, забирает из протянутых рук тональное средство, аккуратно, стараясь не задеть чужую кожу, уходя к зеркалу в ванной, чтобы нанести пару капель на пальцы и быстро растушевать их подушечками. Ямадзаки выходит из ванной, видя, что Куина уже ожидает её, однако жестом просит девушку подождать и проходит обратно вглубь комнаты, сосредоточив внимание на столе перед кроватью. Бело-красная упаковка сигарет и зажигалка лежат рядом с тонкой книгой, которую мужчина читал вчера. Девушка протягивает руку, хватаясь за собственные вещи, а затем, действуя на разыгравшемся любопытстве, читает название старенькой книги в потрепанной обложке: «записи серийного самоубийцы». Поразительно. Это не совсем то, что она ожидала. Удивление, как разряд тока, пробирается по коже мурашками. Ей казалось, он не увлекается таким, и ему по душе больше медицина. Однако, это интересно. Книга была смутно знакомой, будто нечто подобное она уже читала, потому что подобного рода литература приходилась девушке по вкусу. Ямадзаки делает мысленную пометку на задворках памяти спросить мужчину об этой книге лично и даже обсудить что-то, но чуть позже. Сейчас же она не может тянуть время, вызывая все больше подозрений с каждой секундой. Поэтому, щелкнув зажигалкой, девушка стремительно идет в коридор. К счастью, Куина настолько заинтересована своими мыслями, что даже не замечает секундой заминки. Лишь лениво мажет пустым взглядом и, развернувшись, уходит из номера, молча призывая последовать за ней. Ямадзаки знала расположение корпусов и этажей, но не стала упоминать об этом девушке, позволяя ей вести себя. Хлопок двери отражается ударами от стен, когда она закрывается за их спинами. Они переодевают расстояние до лестничной клетки и спускаются вниз на два этажа, минуя собственный этаж девушки. Спрыгивая на последней ступеньке, ступая твердой подошвой по ковру и глядя в спину Куины, — которая, кстати, была выше Ямадзаки на пятнадцать сантиметров из-за чего приходись чуть задирать голову вверх, дабы взглянуть на неё, — девушка задумывается, на каком этаже живет ее спутница. Может, где-то рядом со светловолосым или даже самой Ямадзаки. Однако спрашивать та не стала, молча поджав губы, пока они не достигли конца длинного коридора первого этажа. Все те же стеклянные двери разъезжаются перед двумя фигурами, впуская в роскошное лобби отеля, где уже нестабильным гулом слышатся чужие голоса, беспрерывный топот ног и окружающий шум. И… этого много. Чересчур, когда за последнюю ночь она видела лишь троих. Напряжение охватывает тело, а стены вокруг неё сужаются, ограничивая доступ к кислороду. Ямадзаки стискивает зубы и, сосредоточившись на очертаниях высокой фигуры впереди, моргает, когда мимо неё проходят трое мужчин, смеющихся наперебой. Только сейчас девушка подмечает, что многие здесь одеты очень легко. По летнему. Кроме неё. Ямадзаки словно уехала в отпуск и просто забыла об этом. Девушка осматривается дальше, подмечая детали, когда они проходят в самый центр и пестрящая яркими красками табличка «Добро пожаловать в Райское Токио!» бросается прямо в глаза. Здесь, стоя посреди просторного лобби, где расстилается темно-красный, почти кровавый, ковер с узорами из золота, Ямадзаки получает возможность окинуть взглядом все этажи и их коридоры, спрятанные за стеклами дверей, а также маленькие балконы в зоне отдыха. Диваны, роскошные в своей кожаной обивке и строгом черном цвете, были повсюду расставлены для желающих. В каждом уголке стояли горшки с цветущими бутонами. Задрав голову к потолку, девушка замечает японские флаги рядом с вычурными люстрами, низко висящими над ними. Даже неудивительно, что здесь стоял неугомонный гул. Если это всего лишь пристанище, то в таком случае оно очень дорогое и удобное. Не каждый, кто ступил сюда, смог бы позволить сделать это в реальном мире. Ямадзаки, между прочим, тоже. Девушки огибают на пути библиотеку, веранду и выход к открытому бассейну, достигая длинного коридора, в конце которого находится столовая. Её двери разъезжаются, когда две девушки входят внутрь. У одной из них короткие черные волосы, кончики которых болтаются у прикрытых желтой майкой плеч, а у другой — собранные в высокий хвост, струящиеся волнистыми прядями по спине, скрытой под откровенным купальником. Низкая девушка, та, что в майке, поближе наклоняется к своей собеседнице, всплеснув руками, начиная возбужденно что-то тараторить. Ее подруга лишь однобоко кивает, но голова девушки направлена в сторону спутницы, всем видом показывая, что она слушает и вникает в каждое слово. Ямадзаки не знает, сколько так стоит, глядя им вслед, но этого достаточно, чтобы Куина заметила ее отсутствие и, круто развернувшись, посмотрела на неё, делая какие-то собственные выводы. — Голодная? — спрашивает она. Пряный запах копченостей и острой лапши витает в воздухе, проникая прямо в ноющий желудок. И это заставляет ее легонько кивнуть, потому что да, поесть не помешало бы. Естественно, Ямадзаки не помнит, когда ела в последний раз, но, очевидно, что это было давно. Поэтому она шагает к дверям в конце коридора, проскальзывая незамеченной среди входящих в столовую и выходящих из нее людей. Ей все ещё было некомфортно, однако она имела достаточно опыта, чтобы избегать касания с незнакомыми людьми в толпе. Полезное умение. Куина догоняет её у дверей и они вместе входят в небольшое помещение. Столовая представляет из себя обычное кафе, не схожее с шведским столом, но, боже, это было неважно. По всему периметру расставлены небольшие столы и стулья на двух человек, однако кто-то плюет на это и специально оставляет один стул в сторону, дабы остаться в одиночестве, а кто-то, наоборот, объединяется компаниями, издавая очень много шума. В самом центре помещения есть стол, отведенный для еды, но по большей части ничего, кроме бульона, сухой лапши и овощей, там нет. Есть несколько кусочков мяса, но их, по сравнению с другими продуктами, не так много. В целом, Ямадзаки даже не думает о выборе еды, хватая выделяющуюся на сером фоне коробок лапши со вкусом грибов и ярко-красный, будто ядовитый, пакетик с острой говядиной. Ей этого хватит надолго. Куина скептически глядит на еду в чужих руках, но не комментирует это, забирая коробочку со вкусом красной фасоли. Ну, теперь уже Ямадзаки выгибает бровь, на что та только закатывает глаза, отмахиваясь, мол, о вкусах не спорят. В мирной тишине они заливают обе лапши горячей водой и, находу прихватив палочки, несут чашки к свободному столу у окна. Ямадзаки садится лицом ко входу в столовую, упираясь спиной в каменную стену, а Куина занимает место по правую руку от неё, постукивая пальцами по покрытию стола. Она тонко выдыхает, бросив быстрый взгляд на толпу, собравшуюся кучей ближе к выходу из столовой. Ямадзаки не упускает, как размеренная пустота в карих глазах стремительно сменяется чем-то очень мягким и теплым, обветренные губы кривятся в ухмылке, которую та даже не собирается стирать, когда вновь обращает свое внимание на неё. — Кстати, — мелодично пропевает она. — Как ты уже заметила, на пляже есть много чего. Не знаю, сообщил ли тебе коротышка, но ты исполнитель. Немаловажная фигура, на самом деле. Всего вас, если не ошибаюсь, около двадцати. Большинство сейчас находится на играх, и на пляже осталось, помимо тебя, трое других: белобрысый, лесник и, конечно же, наш уникум, Анн, — глаза девушки сверкают, загораясь горячим пламенем. — А вот и она! Ямадзаки прослеживает траекторию чужого взора, натыкаясь на высокую девушку, маневрирующую сквозь образовывавшееся скопление людей. Ловко избегая прикосновения других к своей оголенной коже бедер и рук, Анн шла прямо к ним. Едва заметный изгиб губ, отражающийся на окрашенных ярко-красной помадой губах, был похож на мягкий оскал. Хотя её глаза были скрыты за темными стеклами очков, Ямадзаки почему-то точно была уверена, что в данный момент они направлены только на Куину. Стоит также заметить, что среди всех остальных Анн выделялась многим. Хладнокровная твердость и уверенность прослеживались в каждом её шаге, во вздернутом подбородке и расправленных плечах, словно весь этот пляж принадлежал девушке. Она была одета в идентичные с Ямадзаки черные шорты, облегающие стройные бедра и белую рубашку. Её черные волосы, цвета воронова крыла, доходили до плеч, задевая мягкими кончиками прозрачную ткань. Анн не носила купальника, что навевало Ямадзаки мысли о принятой на пляже форме для обычных игроков и исполнителей. Вероятно, они имели больше свободы в своих действиях. Интересно. Из задумчивости девушку вырывает чужой голос, более глубокий и размеренный. — Ямадзаки-сан, — приветствует Анн, склоняя в сторону подбородок. — Как ты себя чувствуешь? — В порядке, — на автомате выпаливает девушка, пожав плечами. И, ну, это почти не является ложью. Однако Анн и не просит подробного изложения. Принимая такой ответ без лишних вопросов, она коротко кивает и присаживается за свободный стул напротив неё, мазнув взглядом (Ямадзаки не может этого видеть, но замечает по наклону головы) по еде в центре небольшого столика. Её губы снова изгибаются в улыбке, когда девушка видит лапшу с фасолью. — Где коротышка? — подает голос Куина, снимая с дымящейся коробочки бумажную крышку. Ямадзаки немного находит забавным то, как она всячески избегает его фамилии, будто чумы. Ибо, это её личное желание или же чье-то? Что-то ей подсказывает, что второе. Он сказал Ямадзаки, что поможет ей вспомнить, но говорить сам не станет. Даже интересно, насколько долго продлится эта игра в безымянного мальчика. Память вернется в скором времени, и неважно, поспособствуют этому другие или она просто догадается обо всем сама. — Не знаю, — Анн пожимает плечами, упираясь локтями в поверхность стола. — Я помогла ему с ранами, а затем он исчез куда-то. Куина фыркает, разъединив палочки для еды, а Ямадзаки тут же цепляется за слова, поддавшись вперёд: — Помогла с ранами? — переспрашивает она. Однако вместо неё отвечает другая девушка. — Анн — врач. Тебе тоже может помочь, если будешь чувствовать себя плохо, — Куина поджимает губы, сжимая две тоненькие палочки в руках. — Игра в этот раз вышла действительно жестокой, да? Если бы Ямадзаки не была более внимательна к деталям, то пропустила бы, как сорвался её голос в конце, а горло нервно дернулось при глотании. Темные глаза устремились на сжатые руки, линия челюсти напряглась, словно девушка изо всех сил стискивала зубы. Хлипкий бамбук издает резкий и пронзительный треск, заставляющий её дернутся, мгновенно откладывая палочки на стол. Ямадзаки перевела взгляд на них, замечая торчащие острые концы, способные с легкостью расцарапать десну. Напряжение, подобно ткани, опускается на чужие плечи, а карие глаза пустеют столь сильно, что ей на минуту кажется, будто из Куины вырвали душу, оставив лишь дыру. Она порывается открыть рот, сама не понимая, что собирается сказать, потому что причина столь стремительных перемен для неё неизвестна, но тут Анн протягивает руку вперед и аккуратно укладывает ладонь на чужое плечо. Она не трясет её и не сжимает, не пытается сказать что-то, а лишь легонько касается, напоминая о присутствии других людей в реальном мире, чтобы вырваться из собственных мыслей. Взгляд Куины начинает проясняться, а сама девушка глубоко вдыхает и выдыхает, жадно глотая воздух, будто до этого она не могла дышать. Ямадзаки понимает это. Насколько иногда дышать может быть тяжело. Даже невозможно. Она отводит глаза в сторону, бесцельно глядя в опустевшие столы, чтобы не смотреть на девушек, позволяя им справится с приступом без чужого внимания. Их голоса — не более чем глухое бормотание. Она даже не прислушивается. В памяти все ещё свежа картинка того, как легко и аккуратно протянула руку Анн, понимая, — нет, определенно зная, — что другой девушке нужно именно это. Касание кого-то близкого, способного помочь выбраться из клубка затянутых мыслей. И это было… казалось, таким обыденным для них: прикоснуться, когда это было нужным. Потому что это помогало. Это было долгожданным заземлением. От мыслей. От страхов. От отчаяния. От всего. В груди разливается противная горечь. Ямадзаки никогда не любила прикосновения. Да, может, это и казалось простым, но для неё таковым никогда не являлось. Ни отец, ни няни, ни учителя не были теми, кто проявлял любовь и ласку. И если отец ненавидел её с самого рождения, то другие лишь выполняли работу, за которую получали немало денег, чтобы прокормить семьи и вернуться к ним домой, не тратя дольше положенного времени на чужого ребенка. Единственный, кто действительно получал прикосновения от неё и кому было позволено это в ответ, — её наставник. Его широкая и теплая ладонь на плече, короткие объятия, вечное присутствие позади за спиной, потому что она не любила оставлять себя открытой для людей, были утешающими. Она чувствовала себя в безопасности рядом с ним. Но её наставника больше не было. И Ямадзаки с тех пор ни к кому не чувствовала такого желания довериться. За исключением одного человека. Его. Может, у неё провалы в памяти, но эту ночь она помнит хорошо. Практически детально. Тогда, ведомая странным порывом, Ямадзаки протянула руку к его волосам и… хотела коснуться их. Потому что мысль об этом не была ей неприятна. Словно это было на каком-то инстинктивном уровне — желание коснуться не кого-то другого, а именно его. И она понятия не имеет, какая связь настолько глубоко связывает их жизни, что они в буквальном смысле зависят друг от друга. Ямадзаки привыкла полагаться только на себя, не обремененная кем-то ещё, но сейчас почему-то внутри не было никакого отторжения. Лишь малая доля разыгравшегося любопытства. Стоит только ей узнать его получше, как та сразу угаснет. Ямадзаки в этом даже не сомневается. — Вернулись только вы, — раздается голос Анн, заставляющий девушку повернуть голову к ней. — Ты и твой партнер. Она знала, что были и другие игроки. Однако же, то, сколько осталось погибших тел под разваленным лабиринтом — ей неизвестно. Хотелось надеятся, что никто из них не остался там живым без шанса на спасение. — Сколько их было? — спрашивает Ямадзаки. Анн вздыхает, сорвав очки с лица, чтобы уложить их на стол и встретиться взглядом с зелеными глазами: — В тот вечер на игру отправились четверо. Двое других погибли в лабиринте, — она делает паузу, поджав губы. — Ты не помнишь игру? Девушка пожимает плечами, сосредоточившись на остывающей еде. Аппетита уже не было. — Отчасти. Я не видела других игроков, только… своего партнера. Он спас меня. Куина и Анн синхронно поворачиваются друг к другу, словно по щелчку пальца, с одинаковыми недоуменными лицами, но Ямадзаки игнорирует это, разламывая палочки и снимая крышку, чтобы перемешать лапшу. Пряный запах остроты тут же вбивается в нос, поэтому она забывает обо всём, медленно съедая четверть всего блюда. — Интересно, — говорит Анн, барабаня пальцами по столу. — В течение какого времени должна вернуться память? Ямадзаки пожимает плечами, уклончиво отвечая: — День, максимум два. Может быть, и нет. Память — очень хрупкая вещь. И случается такое, что она вообще может уже не вернуться. Все зависит от того, насколько сильными были потрясение и приступ, раз сознание решило ограничить доступ не только к этому событию, но и ко прошедшим двум месяцам. — Хорошо, — мычит Анн, склонив голову. — У нас есть запланированное собрание для исполнителей на завтрашнее утро. Будет хорошо, если к этому времени ты все вспомнишь, но если нет — все равно должна присутствовать. Делать ничего не придется, это условное собрание, даже говорить необязательно. После принесенной восьмерки твой рейтинг среди игрок поднялся, поэтому ты сейчас стоишь выше. Ямадзаки заканчивает с лапшой, положив палочки на стол, принимая и анализируя эту информацию. — Что делают исполнители? — Много чего, — бледная кисть взлетает вверх, загибая пальцы. — Руководят пляжем, играют и побеждают, приносят карты. Власть исполнителей непосредственно зависит от рейтинга. Чем выше масть и сложность игры — тем сильнее твое место на пляже. Сейчас ты входишь в двадцатку лучших. Значит, переживать о рейтинге нет смысла. У неё достаточно хорошая репутация, поэтому никто не будет приставать к ней с этим. Однако в чем же суть этого рейтинга… ей пока не понятно. Для чего он нужен на пляже, если изначальной целью этого пристанища было принятие всех отчаянных, чтобы дать им надежду, когда она совсем иссякла. И, видимо, заметив замешательство Ямадзаки, Анн поддается ближе. — Давай по порядку, — вздыхает она. — Первое: этот мир — не тот, к которому ты привыкла. Мы попали сюда в разное время. Например, с моего первого дня прошло около тридцати дней. Здесь, на пляже, нет разделения по статусам, потому что все равны. Неважно, высокопоставленные судьи, школьники, мигранты, безработные или кассиры, — абсолютно все играют по правилам этого мира. Единственный способ выбраться отсюда — играть. Рейтинги созданы для отбора тех, кто отправится домой одними из первых в рамках живой очереди. Они повышаются или понижаются в зависимости от статуса на пляже и важности карт, — девушка замолкает, поправляя одинокую темную прядь у лица, а затем продолжает: — Второе правило: чтобы выжить в этом мире, нужно играть, когда на карту поставлена твоя жизнь. Называй, как хочешь, но от этого сути не изменится. Если ты играешь и выигрываешь, то даруешь себе пару свободных дней жизни, все зависит от цифры масти на карте. Играла когда-нибудь в азартные игры? Ямадзаки кивает, не отвечая прямо. — Тогда, значит, ты не боишься проиграть. Твой рейтинг сейчас в хорошем состоянии, можешь даже не вспоминать о нём. Не распространяйся особо о потере памяти, мы решили оставить это в узком кругу осведомленных, — с выдохом заканчивает Анн, исподлобья глянув на неё. — Есть вопросы? Девушка качает головой в отрицании, но на самом деле сейчас у неё вертится слишком много всяких вопросов, чтобы выбрать лишь несколько. Пускай она изначально только допускала мысль, что сошла с ума, то теперь это кажется наиболее правдоподобным вариантом из предложенных. Все это кажется ей несуразным бредом собственного воображения, но говорить этого Ямадзаки не станет, молча приняв подробное объяснение. Тем временем Куина, которая молчала все время с момента их диалога, глядя на свои руки, наконец, поднимает подбородок вверх и обращает свой прояснившийся взгляд на неё: — Сегодня вечером будут праздновать вашу победу, Ямадзаки-сан. У нас также прибавление на пляже. Двое новичков, которых ты, возможно, видела на прошлых играх, — она слегка медлит, а затем отмахивается. — Значения не имеет. Ямадзаки понимает, что вряд ли пойдет туда, но, тем не менее, она все равно кивает. — Хорошо, — её губы кривятся. — Я могу выйти за территорию пляжа до этого момента? Анн только мычит в знак согласия, надев очки на лицо, вновь скрывая темные глаза за их стеклами. Оставшееся время девушки проводят в молчании, но это тишина не является удушающей, поэтому Ямадзаки позволяет мыслям блуждать по разуму в отчаянных поисках собственной памяти.

***

Прохладные волны глубоких вод мягко касаются оголенных ступней, оставляя мокрые отпечатки на бледной коже и выпирающих костях, пока пальцы зарываются во влажный песок, перебирая мелкие камни, покрывающие сушу. Ямадзаки прикрывает глаза, чувствуя, как трепещет ветер в темных прядях волос, налетающих на щеки. Соленый запах реки пробивается в нос, наполняя легкие освежающим ароматом. Падающие лучи солнца освещают всю пляжную округу нежно-розовым оттенком заката, а мелкие искорки вздымаются над тихой гладью воды. Открывая веки, она приподнимает макушку головы кверху, задирая подбородок к плывущим на теплом небе облакам. Ямадзаки бесцельно, не думая ни о чем, потому что в её мыслях, впервые с момента окончания игры, царит мертвая тишина, всматривается в самую даль. Около получаса назад, пройдя мимо готовящихся к вечернему событию рабочих, Ямадзаки вышла за территорию отеля и, будто действуя по забытым воспоминаниям, пришла на этот уютный пляж. Она не решилась уходить дальше, потому что это было бы глупо. Да и не то, что ей нужно. Девушка не собиралась сбегать, ведь бессмысленно бежать от смерти. Ямадзаки лишь искала одиночество. Доступное ей всего на несколько долгих минут. Чужие шаги достигают слуха быстрее, чем лицо их обладателя нависает над ней со знакомым пустым взглядом янтарных глаз, обращенных на неё. — Решила сбежать? — интересуется он, скучающе склонив голову набок и ткнув пальцем вперёд. — Не похоже на территорию пляжа. Ямадзаки прищуривает глаза на это замечание, но даже не собирается тратить время на объяснения. Она уверена: если бы попыталась сбежать, то он знал бы об этом заранее. Потому что мужчина уже говорил, что у неё ничего не получится, а значит, подобную мысль допускал, как вполне реальную. Девушка пусто разглядывает его в ответ, замечая хвостик, собранный на затылке из светлых волос, доходящих длиной до широких плеч. Несколько особо коротких прядей болтались кончиками на шее, развиваясь прохладой ветра. Вместо черной футболки он был одет в свободную белую рубашку с короткими рукавами, а на ногах остались все те же шорты черного цвета. С их последней встречи он совсем не изменился, разве что взгляд стал более усталым из-за недосыпа. Не моргая, Ямадзаки очерчивает взглядом его тело, проходясь по бледным кистям рук и видную сквозь рубашку кожу. Она задерживается, приоткрывая рот от удивления, когда натыкается на маленький и, очевидно, старый фотоаппарат. Чужие пальцы сжимаются вокруг серой лямки, окольцевавшей запястье, на котором, помимо неё, был ещё один браслет белого цвета, который носили все члены пляжа. И это поражает девушку настолько, что она ещё несколько долгих секунд переводит взгляд то на него, то на фотоаппарат. Потому что пистолет или даже нож были более предсказуемыми, чем это. — Где ты его взял? — спрашивает Ямадзаки, на что мужчина только хмыкает. — Нашел, — пожимает он плечами. — Работает на батарейках, поэтому не так уж и бесполезен. С этими словами, он резко выпрямляется и, обойдя её застывшую фигуру, приседает на корточки. Его локоть упирается в острую коленку, когда мужчина подносит фотоаппарат к лицу и, всматриваясь в её объектив, наводит камеру на речную гладь, чтобы сделать пробный щелчок, зажимая круглую кнопку с правой стороны. Ямадзаки внимательно, даже не моргая лишний раз, следит за чужими действиями, и ей кажется, будто пазл, который она собирала несколько лет, только что треснул и развалился на части. Казалось, будто она открыла книгу, потому что это было самым легким и простым решением, но обнаружила, что не понимает её слов, ведь не знает языка. В груди что-то надрывается, горячее тепло различается по венам, как свинец. Ямадзаки сглатывает, видя, как мужчина, чуть сгорбившись, просматривает полученные варианты фотографии и даже кажется удовлетворенным увиденным. Она не понимает его. Не думает, что когда-то сможет. Ямадзаки сжимает пальцы, упираясь ладонями по обеим сторонам от бедер, наклонившись вперед к речке, чувствуя, как спадают на плечи её волосы, и, прежде, чем девушка осознает происходящее, мужчина разворачивается вполоборота, поднимая объектив к лицу. Без вспышки, он повторяет тот же принцип, но увеличивает количество щелчков. Их набирается не менее пяти-семи, пока она не решает грубо оттолкнуть его камеру, вызывая усмешку на чужих губах. — Придурок, — огрызается Ямадзаки, не понимая, почему так сильно горят мочки её ушей, а в груди всё трепещет. Мужчина отворачивается от неё, перелистывая все фотографии. Девушка чуть сильнее сжимает руки и, поддавшись собственному любопытству, — это, сука, всегда заканчивается плохо, но ей плевать, — наклоняется ближе к нему, чувствуя мягкий аромат мяты и жаркое тепло, исходящее от тела, заглядывая в узкий экран. Качество не то, чтобы хорошее, однако именно это, как и закат на фоне, придает фотографиям некий незабываемый шарм. Ямадзаки глядит в собственное отражение через призму чужих глаз, замечая, как расслабленно её тело рядом с другим человеком. Нет напряжения в плечах, скованности движений и резкости на дне зеленых глаз. Лишь глухое спокойствие. И слепое доверие. — Мило, — заключает она, резко выдохнув, будто он самолично только что ударил её ножом в ребра. Тонкие губы изгибаются в оскале. Мужчина кивает и аккуратно кладет фотоаппарат на сухой песок на правую сторону от бедра. Его голова наклоняется к ней, а глаза встречаются с чужим взглядом, однако он не спрашивает девушку ни о чем. Просто смотрит. И никто из них не торопится разрывать этот контакт, разглядывая каждую крапинку в глазах напротив, подмечая, как дрожат зрачки, то увеличиваясь, то уменьшаясь, то резко замирая. Ямадзаки подносит руку к своей груди, ощущая, как бьется её сердце, не понимая причины. Такого никогда не было. Она выдыхает сквозь зубы, ненавидя себя за то, что не хочет разрывать этот контакт. Ненависть льется по венам, вспыхнув пламенем. Ненависть к желанию, теплу и доверию. И самое главное — ненависть к нему. Жгучая, опаляющая и ядовитая. За то, что он заставляет её чувствовать. Ямадзаки сглатывает, поддавшись спиной назад и насильно разрывая зрительный контакт, чтобы с глухим вдохом набрать полной грудью соленый воздух, заменяя ледяной прохладной чужую мяту. Аромат, который впредь мог ассоциироваться только с ним. С его пустыми взглядами на неё, короткими словами, отпечатывающимися в сознании, грубыми действиями, светлыми волосами, белыми кофтами и янтарными глазами. Все, что принадлежало ему. Все, что делало его самим собой. И, честно, она понятия не имела, что ей делать с этим. Погруженная в путы запутанных мыслей, девушка не сразу слышит голос, зовущий её по имени: — Ямадзаки, — мужчина щелкает пальцами перед чужим лицом, привлекая внимание, и, дождавшись оцепенелого моргания, продолжает. — Я пообещал тебе, что помогу вспомнить. Что хочешь узнать в первую очередь? Сжав губы в тоненькую полоску, Ямадзаки слегка задумывается. Большинство ее вопросов, которые вертелись на языке целый день, были адресованы именно ему, потому что никто другой, кроме него, не сможет дать на них нужный ответ. Однако, как бы девушке не хотелось, она решает не рубить с плеча, а зайти издалека, аккуратно переступая с ноги на ногу по узкой тропе, усеянной ядовитыми шипами. — Я думаю, ты врач, — начинает она, глянув на него исполобья, видя, как заинтересовано дрожат уголки чужих губ. — Поэтому ошиблась, когда предположила, что детектив тебе не по вкусу. — Кое-кто дал мне её, — мычит он. — Вспомнила сама или подсказали? Ямадзаки пожимает плечами, чувствуя зудящее желание выкурить сигарету. — Нет. Я просто знаю. И это правда. Она не пыталась вспомнить или же спросить. Просто знала, словно это знание было с ней с самого начала. Но даже если нет, несложно догадаться об этом. Поэтому, не объясняя ничего, девушка выдыхает, засунув пальцы в шорты, дабы вытащить зажигалку и пачку сигарет, краем глаза улавливая неприязненный взгляд, брошенный на неё. Как врачу, ему наверное есть что сказать об этом, но Ямадзаки не желает даже слушать. А ему, по-видимому, не настолько не плевать на неё и её здоровье, чтобы вдаваться в этот монолог. Что же, тем лучше для них. Ямадзаки закуривает сигарету, чувствуя, как дым окутывает палящие легкие и, выдыхая весь запас кислорода, наступает на первый, самый острый из всех, ядовитый шип. — Когда-то я тоже дала себе обещание, — глухо говорит она. — Я обещала, что сохраню секрет о наставнике и забуду об этом, как о страшном сне. Ты единственный, ради кого я нарушила его. По какой причине? Мужчина кривит губы. — Потому что взамен я тоже пообещал тебе кое-что, — отзывается он. — Ты дала мне шанс. Один единственный шанс, чтобы услышать правду. Ямадзаки отчаянно цепляется за эти слова, хмуро вопрошая: — Какую правду? — Я расскажу, — щелкает он пальцами. — Правда за правду, Ямадзаки-чан. — Это неравноценная сделка, — хмыкает она. — Мы не на равных, чтобы играть по правилам. Ты действуешь в своих интересах, потому что я уже слышала эту информации ранее, однако могу ли знать, что она окажется полезной для меня? Или хотя бы достоверной? В чужих глазах разгорается пламя азарта. Пальцы путаются в светлых прядях, распуская хвостик на затылке, позволяя кончикам опуститься на плечи. — Гарантия сделки — это твоя память. В конечном итоге твои воспоминания вернутся. Неважно, рано или поздно, но к этому времени ты будешь здесь. Как и я. Мы оба будем. Если рассуждать логически, то Ямадзаки ничего не теряет, соглашаясь на эту сделку. Он прав: память вернется к ней (она упрямо игнорирует факт того, что это может не произойти), и тогда, вспомнив об этом разговоре, Ямадзаки уже сможет разделить в чужих словах правду и ложь. Поэтому она только кивает, принимая условия. — Хорошо, — махает девушка рукой. — Начинай. Мужчина выдыхает, устремив взгляд на закатное солнце, скрывшееся за горизонтом. Ямадзаки тем временем обхватывает сухими губами сигарету и глубоко вдыхает никотиновый дым, подавившись, когда слышит чужой голос. — Ты знала, что юристов, назначенных на дело, не могут заменить в ходе судебного разбирательства? Однако подобные ситуации происходили, — тихо начинает он, коротко глянув на неё. — Например, инцидент номер четыре. Тебе что нибудь известно об этом, Ямадзаки-сама? Кровь в её жилах стынет, подобно льду, а жгучая боль стягивает горло, заставляя туго сглотнуть и поморщиться от привкуса горечи. Кажется, что кто-то, — не кто-то, а именно он, — вогнал в ее грудь ржавый кинжал, прокрутив лезвие несколько раз. Ямадзаки, словно наяву, видит проносящиеся со скоростью света живые воспоминания о том дне. Дне, который стал отправной точкой конца. Она помнит горестные крики родителей, слезы детей, черные мешки, расположенные в два ряда, глаза, глядящие на неё голубой гладью, прикосновения отчаявшихся матерей к своим плечам и вечный вопрос, крутящийся у всех: «где мой ребенок?». Ямадзаки помнит всё. Абсолютно. Потому что она не имела права забывать об ошибке, которую они все совершили. Страшная вина, подобно горящему яду, разливается по венам, приближая к смерти каждую секунду прожитой жизни. Отомсти за всю кровь, что запятнала твои руки. Только вот, не понимает Ямадзаки, откуда же ему известно об этом? Она знает, на что он пытается намекнуть, однако соглашаться с этим так быстро девушка не собирается, побуждая его продолжить: — Твой наставник плохо заметает следы за собой. Я был удивлен, что это сошло ему с рук, — сухой воздух опаляет легкие, когда мужчина говорит, не требуя ответа. — Ты была права: я врач. Детский нейрохирург в городской больнице. Естественно, что каждому известен этот инцидент. Нам, как и полиции, особенно. Два года назад в отделение нашей больницы доставили всех пострадавших, большинство из которых, конечно же, были дети. Двадцать погибших сразу направили в морг на вскрытие, куда меня и несколько других хирургов отправили через три часа после оказания помощи остальным. К этому времени патологоанатомы уже провели осмотр большей половины тел, однако на этом они не остановились, потому что, как узнали позже, им приказали извлечь органы детей, чтобы передать на черный рынок. Заказчиком был тот же человек, что нанял убийцу. Стрелок раньше, по общим данным, которые тебе известны, годами двумя ранее, закончил эту школу со справкой. Он не смог сдать экзамены, потому что подвергался стабильным издевательствам от сверстников и, в конце концов, просто не выдержал. Организатор теракта нашел не только его, но и других детей со схожими проблемам, чтобы собрать в одну группу и окончательно сломать. Он давил на их психику наркотическими веществами, побудил к ненависти и мести. Таким образом, когда произошел теракт, виновными остались лишь сломанные подростки, которыми воспользовались, но никак не те, кто изначально затеял это всё. Ямадзаки наблюдает, как догорает до фильтра её сигарета, параллельно зажигая вторую. Большую часть информации она уже знала, потому что эти факты, вскрывшиеся по ходу дела, когда пришли экспертиза на наличие веществ в организме убийц и заключения из морга, заставили их отдел заново пересмотреть многие моменты. Позже выяснилось о причастности группировки и их главенствующей роли в организации теракта. Именно эти факторы побудили наставника, без ее согласия, отстранить Ямадзаки от дела. Мужчина тогда сослался на сложность и недостаток опыта, на опасность, которая может ее ожидать, поэтому этим делом занялись другие. Тот самый отдел, который в узких кругах был известен своей лояльностью во взятках. И инцидент номер четыре не стал исключением: его закрыли через пару месяцев, посадив поддельных организаторов и пособников. Практически все исполнители были убиты на месте преступления своими же руками, а подстрекатели остались неизвестными. Однако об этой информации, а также о резкой смене отдела, курирующего дело, никому, кроме участвующих в судебном процессе лиц, не было известно. Потому что заседания прошли приватно. В интервью было отказано всем наглым журналистам, оставив лишь вводную информацию для телевизионных каналов. Так что у Ямадзаки нет ни одного адекватного объяснения, как ему стало известно об этом. Она откашливается, постукивая по кончику сигареты указательным пальцем, чтобы стряхнуть пепел. Расплывчатый взгляд упирается в водную гладь, когда девушка склоняет голову, спрашивая: — Откуда тебе известно это все? — голос звучит неправильно, будто он и не её вовсе. Мужчина хмыкает. — Может, я не детектив, но тоже наблюдателен. Врачи знают много подноготной информации. Мы храним молчание, потому что обязаны это делать. — И все таки, — усмехается Ямадзаки, взглянув на него. — Это не ответ на мой вопрос. Чужие плечи подрагивают, рубашка натягивается на спине, позволяя увидеть очертания алых полос и бинтов. Ямадзаки стискивает пальцы, замечая их, а он тем временем разворачивается вполоборота, устремляя взор янтарных глаз со смесью интереса прямо на неё, словно пытаясь отыскать в ней что-то такое, помогающее решить сложную задачу. — Ты все ещё не ответила на мой, — произносит мужчина после секундной заминки, изогнув уголки губ. — Я думаю, что сказал достаточно для этого. Ямадзаки хмурится, однако оспорить утверждение не может, потому что да, справедливо считать, что, увильнув от ответа раньше, она не сможет сделать это сейчас, когда он предоставил ей информацию. И, пускай после этого у неё осталось больше вопросов, чем ответов, мужчина выполнил часть их сделки. Он дал ей правду. Грязную, ядовитую и ничтожную. Правду, дающую ей понять, что ни у кого из них, особенно у Ямадзаки, не было даже шанса спасти погибших детей и предотвратить трагедию. Её наставник был прав: она не может спасти всех. Даже ценой собственной жизни. Потому что закон никогда не был равен. Потому что ценность жизни одного всегда превышает ценность другого. Сглатывая, девушка задирает подбородок небу. — Ты был прав, — тихо проговаривает она. — Мне лучше всех известно об этом деле. Потому что это я. Я тот самый юрист, которого заменили. Признание режет сильнее заостренного лезвия, но девушка не жалеет о нем. Потому что в мире тайн и секретов, страшной жизни и сладкой смерти, без границ между реальностью и шаткими иллюзиями, где каждая жизнь одинаково никчемна, нет места для большей лжи, чем эта. Ямадзаки не скрывает от смерти свои ошибки и жгучую правду. Больше ей нечего и некого терять. Она уверена, что ему тоже. — Я знаю, — отрешенный голос разрезает тишину между ними. — Вот почему ты доверилась мне. Ямадзаки кивает, принимая и понимая причины, по которым решилась на повторную попытку доверия. Сигарета в её пальцах медленно тлеет до фильтра, когда она думает о том, что, может, это не так уж и плохо: довериться, — не кому-то, а именно ему, — как казалось изначально. Да, ей все ещё тяжело и страшно, потому что последствия слепого доверия свежи в памяти, как кровоточащая рана, которая не затягивается уже более полугода, но… но она может попытаться. Доверие — это нечто странное, незнакомое и глубокое для неё. Словно Ямадзаки собственными руками складывает пистолет ему в открытые ладони, ожидая, пока палец нажмет на курок, чтобы выстрелить. Спустя столько лет это должно быть уже безболезненно. Взгляд зеленых глаз скользит по красным и розовым разводам, струящихся тонкими полосками по небу. Ямадзаки зажмуривается, чувствуя горящее тепло, разжигающееся внутри вен подобно току. Пальцы её рук подрагивают от внезапного холода, идущего по водной глади с разбушевавшимся ветром. Она опускает подбородок вниз, вздрагивая от щекотки на шее, когда кончики трепещущих волос слегка задевают кожу. Всего на минуту девушка снова позволяет себе забыться в мягком аромате мяты и горького табака вишни, поддавшись чарующему обману небытия. Это неправильно. Неправильно бежать от реальности. Но можно ли назвать этот мир реальностью? Ямадзаки знает, что нет, и ей, честно говоря, уже плевать. Сминая бесполезный окурок сигареты в костлявых руках до мельчайших крошек, девушка наблюдает, как те осыпаются искорками на золотистый песок. Липкий взгляд, цепляющийся за неё, ощущается горячим ожогом на коже. Ямадзаки выжидает пару минут, пока весь пепел не исчезнет под покровом песка, а затем медленно поворачивается к нему и резко замирает. В тусклом свете теплых оттенков его глаза выглядят более мягкими и яркими, чем в лабиринте. Тогда они были темными, мрачными и холодными. Испуганными и бездонными, как яма. В них отражалось бесчисленные количество всех эмоций и чувств, которые сейчас наглухо скрыты под пустой маской безразличия, отражающийся в собственных глазах девушки. Он очерчивает лицо Ямадзаки внимательным взглядом, поддавшись на несколько сантиметров ближе, а она делает это же в ответ без зазрения совести. Светлые пряди волос прикрывают ореховые глаза, залезая на лоб, его кадык подпрыгивает, когда мужчина сглатывает. Искусанные и обветренные губы складываются в тонкую полоску, а плечи напрягаются от холода, проникшего под одежду. Ямадзаки не понимает, что за неизвестное чувство поселяется внутри неё, но оно ей не нравится. Оно колющее, режущее и отвратительно горячее, словно в тело воткнули тысячи раскаленных игл. Хотя нет, проблема не в этом. Проблема в том, что она знает. Ямадзаки глухо выдыхает, слыша отражающиеся отголоски нестабильного воя собственного сердца. Она хочет отвернуться от него, но не может. Это сводит её с ума. Это делает её слабой. Медленно уничтожает, раздирая на куски. Ненависть льется свинцом по костям, когда девушка вновь замечает эти пряди, лезущие прямо в глаза. Чертовы глаза, отдающие расплавленным золотом. Раздражение поднимается в ней, как волна цунами и, прежде чем она осознает свои действия, её кисть взлетает вверх, заправляя надоедливые волосы мужчины за мочку раскрасневшегося от холода уха. А затем просто…замирает. Они оба застывают, подобно статуям на берегу реки. Чужие зрачки комично расширяются, и, не будь ситуация столь плачевна, Ямадзаки бы посмеялась над этим, но сейчас в ней нет ничего, кроме истерической паники, сжирающей до мяса. — Я… Она начинает говорить, однако тут же замолкает, потому что не знает, что сказать. Это не должно быть таким странным… Ямадзаки сделала то, что сделали бы многие. Однако в этом и была суть их проблемы. Её проблемы. Она — не другие. У неё нет привычки прикасаться к людям просто, чтобы поправить прическу или мятую складку. И то, что это случилось уже дважды, — в первый раз она была значительно умнее, — неимоверно напрягает её. Что он за человек вообще? Обжигающее прикосновение холодных пальцев к коже вздернутого запястья отрезвляет, выдернув из потока гнетущих мыслей. Она смотрит на него, хотя девушка и не переставала этого делать, замечая, как пылают карие глаза. Необъяснимая гамма эмоций смешивается воедино, не давая возможности даже выцепить из них что-либо. Ямадзаки хмурится, но не пытается вырваться из чужого захвата. Это не больно. Внутри неё нет тошнотворного чувства и горького желания содрать собственную кожу. Нет, только пламенный интерес и щекотливая дрожь. — Твой пульс участился, Ямадзаки, — замечает он. Хриплый и низкий голос вызывает мурашки по её покрытой чужим прикосновением кожей, но она не отвечает на это. Вместо этого девушка чувствует, как горят щеки от холодного ветра и краснеет все тело. Поэтому быстро, взяв хлипкий контроль в свои руки, переводит тему разговора. — Ты так и не сказал мне, как тебя зовут. Мужчина пусто глядит на неё, напрочь стирая все эмоции, бушующие внутри него прежде. Однако его руки сильнее сжимают её запястье: — Ты не спрашивала, — пожимает он плечами. — Я сказал, что помогу тебе вспомнить. Ямадзаки поджимает губы, поддавшись ближе к чужому теплу, когда холод, проникающий под её футболку, становится невыносимым. — Тогда помоги, — тихо проговаривает она. — Скажи мне. — Чишия, — выдыхает он после секундой заминки, в течение которой пристально рассматривал её. — Меня зовут — Чишия Шунтаро. Ямадзаки впервые находится на грани смеха.