Глава 19. Обман небытия, часть 3

«В тот самый день, когда я стояла перед лицом своей матери и врала ей о скорой встречи по прибытии домой из долгого путешествия, мне было страшно от леденящего душу понимания: мы больше никогда не увидимся. Потому что все, что вылетело из моих уст в тот день, было ложью. Ложью во благо, которая никогда не могла быть истиной, ведь я не умею прощаться»

Сигарета в её костлявых пальцах медленно тлела до фильтра. Ямадзаки глухо выдохнула, чувствуя, как горький дым окутывает легкие и оседает там призрачным прикосновением. Невидимые крошки стряхнутого с кончика пепла опадают искрами на влажный песок под оголенными ступнями. Взгляд скользит по бескрайней водной глади, омраченной темными небесами, и лежащей на ней светящейся полоской лунного отражения в самом сердце реки. Это казалось почти умиротворяющим. Спокойным и манящим, как глоток свежего воздуха, как будто все бушующие мысли внутри чертог памяти заволокло пеленой речных волн, омывающих берег. Казалось тихим и безмятежным отвлечением. Остановкой или даже побегом. Потому что Ямадзаки знает: это не будет длиться вечно. Она позволила себе поддаться обману, который продолжает течь по её венам сладкой патокой лжи и мертвой надежды. Это был обман. Обман небытия. Всему рано или поздно приходит конец, и если спросить мнение Ямадзаки на этот счёт, то она всегда старалась придерживаться варианта, при котором в дальнейшем ей не придется со слезами выбираться из этой липкой пучины, — в которую, между прочим, сбросилась она сама, — чтобы вновь вернуться к удушающей реальности. Потому что это невыносимо: дать себе возможность забыть и не вспомнить. Поддаться искушению и горьким надеждам о сломанном будущем, поверить во все красивые слова, а затем, словно кто-то толкнул в спину со всей силы, потерять опору под ногами и впасть в жестокую реальность, не зная, как жить дальше. Ямадзаки понимала, что это тяжело. Она переживала это каждый раз, когда теряла память. Её воспоминания вернутся: вспыхнут перед ней, подобно пламени, и заставят подойти лицом к лицу к огню, чтобы рассмотреть в танцующих языках каждый утерянный фрагмент. Зацепиться за них пальцами, обжигая кожу и тревожа затянувшиеся шрамы. Пережить все эмоции и чувства, что кипят внутри неё, как разгоряченная лава. Вспомнить себя. Забрать её себе с горькой болью, ядовитой скорбью, злостью, жизнью и смертью. Ямадзаки знает, что это будет болезненно. В такие моменты ей казалось, словно кто-то упорно и тщательно сдирал с тела старую кожу, дробил изломанные кости и пытался собрать из остатков живую куклу. А затем кидал в огонь, заставляя заживо гореть до тех пор, пока внутри неё не останется ничего, кроме пустоты, апатии и трезвости. Пока все напрочь не сгорит дотла. Последняя затяжка отзывается кислым привкусом на языке. Ямадзаки морщится и, крутанув окурок между замерших пальцев, отбрасывает его на песок к оголенным ступням, понимая, что, возможно, ей бы стоило остановиться на сегодня. Горло саднит от переизбытка никотина, стягивающего мягкие стенки. Она откашливается, скрещивая руки на груди так, будто это может защитить её от ночной прохлады, и чувствует острый взгляд, брошенный Чишией со стороны. — Курение вредит твоему здоровью, Ямадзаки-чан. Его хриплый голос разрушает тишину между ними, вызвав на обветренных губах Ямадзаки усмешку, — она все ещё находила забавным, что он со всей своей хитростью и манипуляцией носит фамилию, созвучную с котом из сказки. Девушка ничего не отвечает на это замечание, склоняя голову набок, ожидая дальнейших слов. Однако он удивляет её легким выдохом и шуршанием, последовавшим за ним. Ямадзаки сужает глаза, когда чужая ладонь появляется в поле ее зрения, протягивая конфету в синей обертке с изображением листика мяты на смятом кончике. — Мятные конфеты, — констатирует она, взглянув на него. Чишия остается невозмутимым, словно статуя без эмоций, но его уши все также горят от холодного ветра. Этот маленький акт заботы не похож на то, что вообще должно его волновать, потому что она не умрет на играх из-за чрезмерного употребления сигарет, — они явно будут не тем, что убьет ее, — однако Ямадзаки все-таки решает принять его, не комментируя очень странную зависимость Чишии от мяты. Проигрывая пальцами, девушка, стараясь даже не касаться открытой кожи, аккуратно цепляет двумя пальцами леденец и сжимает в руках, оставляя на внутренней стороне ладони круглые очертания. — Спасибо. Ямадзаки вдыхает полной грудью, прикрывая веки, чувствуя, как отголоски замершей хвои проникают в спертые легкие. Он сам пахнет, как мята. Как нечто холодное, отрезвляющее и убивающее. Он пахнет, как мокрая древесина в густом лесу после дождя и утренней росы. Чем-то свежим, новым и странным, отличающимся от других. Потому что это даже не было похоже на парфюм, словно этот аромат уже давно въелся ему под кожу. Так же, как и ей. Она подозревала, что горькая вишня, присущая ей из-за сигарет, и сандал смешались с морозной мятой и ядовитой хвоей, образуя аромат вишни и мяты. То, что объединяло их обоих. — Это просто леденцы, — хмыкает Чишия, отведя взгляд. Да, может, это и так. Просто леденцы, которые он таскает всюду, потому что они завалялись в карманах. Однако, совершенно очевидно, это далеко не так. Но она только фыркает на его слова и молча разворачивает обертку леденцов, засунув фантик в карман шорт к сигаретам, а кругленькую конфетку прокручивает между пальцев и отправляет в рот, смакуя морозную сладость, растворяющуюся таяющим сахаром на языке. Ямадзаки прикрывает глаза, уставившись в темноту, где пляшут искорки света на внутренней стороне своих век. Почему-то все происходящее кажется ей смутно знакомым, словно циферблат на часах резко перевернулся и позволил себе откатиться назад, возвращая ее к фрагментам потерянных воспоминаний. Девушка нахмурилась и, поддавшись ближе, постаралась изо всех сил дотянуться до ускользающих призрачных краев, отчаянно цепляясь пальцами. Казалось, что они рассыпались северными сиянием на небесах и сорвались падающими звездами к сияющей воде, призывая броситься к ним, погрузиться в волны и схватиться за них, как за спасательный круг. Она резко выдыхает, чувствуя, как сжимает горло при этом понимании. Ямадзаки должна зайти глубже, чтобы помочь себе вспомнить. Акира обязана вернуть воспоминания. До боли зажмурив глаза и сжимая зубы, девушка чувствует покалывание на кончиках пальцев и едва ощутимо вздрагивает, когда перед глазами, как наяву, проносится целый ряд воспоминаний, всплывающий со дна на поверхность воды. Она ощущает разливающуюся приторную сладость во рту, медленно становящуюся все более кислой с каждым рваным вдохом сухого воздуха. Горящий зуд свинцом течет по открытой коже и проникает под вены, когда Ямадзаки видит пустой взгляд, поглощенный тьмой и обращенный прямо на неё. Знакомый янтарь прожигает, впивается иглами и уничтожает, подобно языкам пламени, обращая её тело в бесполезный прах. Легкие заполняются различными запахами, вызывая тошноту. Аромат моторного масла смешивается с жженой резиной и гнилой ванилью. Барабанные перепонки трещат под натиском отголосков чужих голосов, звучащих нестабильным роем пчел и сливающихся воедино. Кажется, что Ямадзаки перемещается сквозь время и пространство, теряя телесную оболочку. Боль в груди сдавливает, когда она глотает кислород и не позволяет себе остановиться и отдышаться, потому что в таком случае эти драгоценные фрагменты могут исчезнуть навсегда. Девушка заваливается вперёд, чувствуя, как исчезает рыхлый песок под ногами, но окончательно упасть ей не дают чьи-то руки, возникшие из неоткуда. Ямадзаки распахивает глаза, судорожно выдыхая весь запас задушенного кислорода и делая один короткий, шаткий вдох. Её похолодевшие пальцы мелко задрожали, когда она с усердием разжала кулаки и поднесла их к чужим рукам. Невесомое прикосновение и тепло руки отзывались ноющими спазмами, но, тем не менее, не жгли неприятным зудом, вызывая желание содрать их с себя и сжечь. Наоборот, это казалось почти приземленным. Твердым. Сильным. Будто почва под ногами, которые выбили с земли. Сверкающие перед ней голубым оттенком волны реки успокаивают, отрывистое дыхание приходит в норму. Шум в ушах, проникший глубоко в голову, затихает, заменяясь плещущимися водами под её ступнями. Ямадзаки устало прикрывает веки. Все прежние воспоминания отзываются болью, но их ничтожно мало, и они служат точкой невозврата к остальной памяти. Отдушиной является лишь то, что это вообще случилось. Прошло всего два дня, — едва ли два: одни полные сутки, из которых она проспала меньшую часть. Пальцы девушки играют в воздухе, зависая на мгновение, пока не ложатся на мягкую ткань, скрывающую мужское запястье и аккуратно постукивают несколько раз, призывая отпустить. Чишия делает это стремительно, молча и невозмутимо, кажется, даже не желая задавать какие-либо вопросы. Удивительно, на самом деле. Ямадзаки выпрямляется, свесив руки вдоль тела и опустив подбородок вниз, перекатывая леденец с одной стороны щеки на другую. Она понимает, что именно он дал толчок к воспоминаниям, как бы смешно это не звучало. Потому что, столкнувшись с подобным немалое количество раз, знала такую истину: путь к запутанным чертогам её памяти всегда лежит через знакомые вещи, слова, лица, запахи и действия, оставшихся в воспоминаниях. Он неосознанно или же, наоборот, намеренно, — Ямадзаки склонялась ко второму варианту, — дал то, что буквально заставило её сорваться с обрыва и кануть в небытие, пытаясь отыскать в нём что-то потерянное. Или, может, кого-то забытого. Она не знала, не могла говорить точно. — Пойдем, — минутой позже раздается его тихий голос. Отрешенно кивнув, девушка задирает подбородок к темному небу и коротко выдыхает. Пальцами она приглаживает раскинувшиеся у лица пряди волос, заправив их за уши. Чишия тем временем кидает на неё расплывчатый взгляд и внимательно следит за грубыми подъемами её груди, пока Ямадзаки не разворачивается к нему. Карие глаза сужаются, а плечи подрагивают от ощутимого напряжения, что невидимой пеленой охватило их. Он выглядит так, словно порывается о чем-то спросить, однако вместо этого, ведомый своими мыслями, молча кивает и быстро отворачивается, поднимаясь к арке, разделяющей территорию отеля и песчаного пляжа. Пару минут, долгих и тянущихся, как патока, она задумчиво и непонимающе глядит ему вслед, отсчитывая его стремительные шаги. Ямадзаки доходит ровно до двадцати, когда решается все же последовать за ним, догоняя мужчину в десятке метров от арки, украшенной разноцветной гирляндой с фонарями, оплетающими длинную дугу. В самом центре над ней висит ярко мигающая табличка, на которой большими английскими буквами выведено: «добро пожаловать на пляж!», а ниже вычеркнуто острым лезвием ножа неровное «придурки». Эта надпись, по сравнению с остальным, не так притягательна и заметна, поэтому вряд ли кто-то из обычных зевак вообще обратит на нее внимание, но Ямадзаки одолевает интерес о том, кто же все-таки оставил ее. Или же она была тут изначально, и никто не решился это исправить. Пляж и его жители сейчас, очевидно, находятся в самом королевском и долгожданном времени ночи. Ослепительный свет, исходящий от висящих над высокими столбами прожекторов, двигающихся в такт громогласной музыке, отскакивающей от стен ударными ритмами, переодически достигает их и заставляет прищуриться, сдирая ужасное жжение глаз. Тошнотворно-сладкий запах алкоголя витает в воздухе, проникая глубоко в легкие, когда она с усердием вдыхает липкий кислород через ноздри и едва не давится. С каждым шагом, приводящим все глубже на открытую для отчаявшихся игроков территорию пляжа, где никто из присутствующих не подчиняется ни правилам смертельных игр, ни законам реального мира, ни каким-либо иным нормам сомнительной морали, Ямадзаки осознавала, что именно этого и ожидала. Ничего больше, ничего меньше. Пристанище, принявшее обездоленных, которые утеряли надежду на возвращение, стало якорем для наивных людей. Они поверили в свою неприкосновенность, безопасность и возможность избежать тяжелого бремени прошлого. Потеряться в обмане небытия, чтобы забыть и не вспомнить. Потому что так было легче. Не то, чтобы Ямадзаки винила их в этом. Она находила это лишь малость забавным. Рыхлый песок рассыпается под сандалями, когда девушка шагает по чужим следам, оставляя на них отпечатки своих собственных, и озирается по сторонам, подмечая беззаботную атмосферу, что царила на пляже, погружая её обитателей в купол безопасности и пьяного веселья. Смех раздавался отовсюду, развеселые голоса сливались воедино, образуя фоновой шум, ударяющий по барабанным перепонкам похлеще попсовой музыки. Ямадзаки огибает танцпол, усеянный движущимися телами, переплетенными друг с другом в причудливом плавном ритме. Подальше от него и общего скопления толпы был расположен узкий бар с двумя улыбчивыми молодыми парнями не старше восемнадцати лет. Один из них, высокий широкоплечий блондин, ловко удерживал поднос, маневрируя между пьяными мужчинами, и шел к столам, расположенным в углу, которые заняли группы игроков. Под восторженный гул парнишка поставил напичканный алкогольными напитками поднос на стол и стремительно удалился прочь, а Ямадзаки скучающе наблюдала, как игроки тут же потянулись к стаканам, опрокидывая их в глотки. Две взрослые женщины, сидящие бедром к бедру рядом с зажавшими их партнерами, переглянулись и синхронно посмотрели на девушку, танцующую за дальним столом перед озабоченными мужчинами, беззастенчиво лапающими её за оголенные бедра. Там же, в затемненном углу, куда лишь единожды падал свет прожекторов, несколько людей нашли свое уединение, чтобы слиться телами и забыться в похотливом удовольствии. Отвращение было пронизано во взгляде обеих женщин, но они молча отвернулись, сжимая в руках прозрачные бокалы. Ямадзаки коротко выдыхает, качая головой, чтобы прогнать этот образ из памяти, потому что она, как бы ей не хотелось, не может предотвратить подобное. Внутренняя сторона истерзанных ладоней режет колющей болью, а горький привкус скапливается на кончике языка, обжигая яростью, что кипела в ее венах. Девушка тут же передергивает плечами и, с немалым удивлением, смотрит на раскрытые руки, только сейчас замечая, что все это время с огромной силой сжимала их в кулаки. Она трясет пальцами, будто это сможет согнать жжение с них, а затем опускает подбородок, продолжая идти за чужими шагами, ведущими её к бассейну. Игроки, резвящиеся в прохладной воде, разбрызгивали по всей поверхности бежевых плит мокрые капельки, покрывая влажностью шезлонги, выстроенные в неровные ряды. Они играючи кидались мячами в противников, садились на шеи более высоких для шуточной борьбы и зазывали лениво сидящих на краю бортиков присоединиться к ним. Те же вяло отмахивались от них, непринужденно барахтаясь ногами в воде. Шагая вдоль периметра просторного бассейна за мужчиной, ведущим её непонятно куда, Ямадзаки аккуратно избегает особо больших луж, чтобы не поскользнуться, и внимательно осматривается на более пустое пространство вокруг. Большая часть шезлонгов были заняты спокойными игроками, не желающими мочиться. Одними из таких оказались две молодые девушки, которых она видела ранее днём у входа в столовую. Коротковолосая, более миниатюрная брюнетка подтянула колени к груди и заключила в кольцо собственных рук, обращая внимание на молчаливую собеседницу в розовом купальнике. Её худенькая спина почти полностью укрывала другую от чужих глаз, но все же Ямадзаки смогла уловить отблеск ярости, промелькнувший в напряженных кулаках. Сейчас это больше похоже на зарождающуюся ссору, чем на непринужденный разговор подруг, хотя зацикливаться на этом было бы глупо. Девушка учтиво отвернулась от них и продолжила наблюдение за остальными, не находя ни одного из присутствующих интересным. Поэтому, вместо этого, Ямадзаки туго сглатывает и упирается бесцветным взглядом в спину впереди идущего Чишии. Он выглядит более безмятежным, чем ранее на песчаном пляже. Его руки спрятаны в карманы темных шорт, линия плеч расслаблена, а карие глаза лениво осматривают расстеленную перед ним дорогу из каменных плит, украшенную искусственными цветами и настоящими деревьями на лужайках по бокам. Эта узкая тропа является прямым выходом к вестибюлю отеля и открывает абсолютно всё пространство бассейна перед теми номерами, чьи окна в здании открываются к этой стороне. Они едва ли успевают достичь конца и зайти внутрь, как панорамные двери мгновенно разъезжаются, впуская лучистый свет желтоватых лампочек осветить еловые ветки на пышных кустах. Ямадзаки отодвигается в сторону, когда трое подвыпивших и смеющихся наперебой девушек вываливаются наружу с огромными надувными шарами (такими же, какими игрались резвящиеся подростки в бассейне). Цепляясь друг за друга свободными руками, они быстро шагали по тропинке, чтобы с разбегу броситься в воду под восторженные крики, перекрывающие музыку и переходящие в отголоски раскатистого смеха. Она выдыхает, сдерживая усмешку, и оборачивается к закрывающимся перед ней дверям, обнаруживая, что Чишия молча свернул в другую сторону от них и бесстыдно, прямо по чистому газону, пересекал цветочную лужайку. Поспешно догоняя его, — хотя она, по сути, могла этого не делать, ведь у них не было никакого соглашения слепо следовать друг за другом, однако Ямадзаки готова признать: это куда интереснее, чем бессмысленный вечер в пустом номере, — порываясь спросить, куда они идут в этот раз, девушка уже открывает рот, но тут мужчина резко останавливается, будто услышав её мысли. Ловко избегая унизительного столкновения носом с чужой спиной, она задирает подбородок и осматривается, замечая, что они просто перешли с одной стороны бассейна, которая была закрыта отелем, на другую, спрятанную за широкими пастельными стенами. Они были украшены свисающими гирляндами, чьи маленькие фонарики отражали разноцветную палитру светодиодов, освещая все пространство вокруг дальних шезлонгов. — И зачем мы тут? — спрашивает она, взглянув на него. Мужчина разворачивается к ней, изгибая уголки губ. — Узнаешь. Ямадзаки прищуривается, чувствуя, как по коже пробегается волна раздражения. Она не отводит взгляд до тех пор, пока Чишия не отходит от неё на два шага вперёд, чтобы вильнуть под зонтик, нависший над двумя шезлонгами большой тенью. Передернув плечами, девушка скрещивает руки на груди и подходит ближе, остановившись рядом, но сохраняя приличную дистанцию между их телами. Оглядывая заполненное пространство бассейна с этой стороны, Ямадзаки вдруг замирает, замечая, как знакомая ей девушка с дредами стремительно пересекает территорию, аккуратно ступая босыми ногами по мокрым плитам бортиков и маневрируя между танцующих, чтобы избежать столкновения. На секунду у неё закрадывается мысль, что Куина собирается подойти к ним (учитывая траекторию её шага), но, по всей видимости, та даже не подозревала об их присутствии, уделяя внимание двум другим игрокам, которых Ямадзаки не может узнать. Возможно, они те самые новенькие, о ком говорили за обедом. Без каких-либо предисловий, девушка шлепается на шезлонг позади худощавого молодого парня в растянутой синей футболке, достающей до бедра. Он выглядит совсем юным: может, только недавно закончил старшую школу или поступил на первый курс, но ему точно не больше двадцати. Его темные и чуть вьющиеся на кончиках грязные волосы были растрепаны, лицо выглядело таким осунувшимся, словно он не спал несколько суток. Сгорбившись, парень обернулся вполоборота к своей партнерше, ну или просто знакомой, занявшей место на конце соседнего шезлонга. По сравнению с ним, девушка держалась достаточно твердо, уверенно и храбро, готовясь в любую секунду вскочить, дабы броситься бежать. Настороженный взгляд скользил по окрестностям бассейна, а пальцы крепко сжимались на железных прутьях по сторонам от шезлонга. Кончики темных волос трепыхались на ветру, опадая на розоватую ткань кофты. Купальные шорты обтягивали худые бедра, открывая вид на подтянутые мышцы её ног. Несмотря на миниатюрную внешность и стройное тело, Ямадзаки была уверена, что удар у девушки был очень крепким, как и выдержка. Она даже не сомневалась в этом. Коротковолосая незнакомка сузила глаза, одарив безмятежную Куину напряженным взглядом, когда та прервала парня на полуслове. Она улыбнулась, остро и резко, вынув пластмассовую палочку изо рта. Её глаза ответили на чужой взгляд собственной расчетливостью, попеременно рассматривая обоих собеседников. На мгновение между ними воцарилось молчание. Казалось, что даже музыка затихла, а все голоса исчезли. Тело Ямадзаки инстинктивно поддалось ближе, пальцы сжались на локтях, когда Куина открыла рот что-то спросить. Естественно, что из-за разделяющего их расстояния в полтора метра слышно ничего не было, однако, внимательно следя за новенькими, она увидела, как натянулась, словно струна, спина коротковолосой девушки. Темные волосы немного растрепались, когда их обладательница покачала головой в отрицании. — Но вы такие милые! — лукаво восклицает Куина, и это, наконец, достигает слуха Ямадзаки, даруя ей отчетливое понимание сути вопроса. Она давит усмешку. — Почему не встречаетесь? Кто знает, сколько нам всем осталось. Напускная непринужденность, застывшая маской веселья и скуки на её миловидном лице, была будто насильно сорвана с чужой кожи, дабы налепить на другую в попытке принять очевидное за действительное. Ямадзаки фыркает, наблюдая, как прямо перед ней разворачивается постановка спектакля одного бренного актера. Она ничуть ему не верит, но стоит признать, что манипуляция такого хода, продуманного задолго до этого, действует на парнишку удачно, вынуждая его нахмуриться и тут же возмутиться: — Что ты несешь? Его спутница удивленно выгибает бровь. — А разве это не так? — отмахивается вопросом на вопрос Куина. — Жить надо на полную, придурки. В этом мире ничего нельзя знать наверняка. Моя мама сейчас лежит в больнице, а я тут. Меня с ней разлучили и… это несправедливо, понимаете? Ведь я хочу вернуться к ней, вернуться домой живой и поэтому бросила курить. До этого не получалось, но чтобы выигрывать мне нужны здоровые легкие. Ореховые глаза сужаются при этих словах, а руки чуть сильнее стискивают прокрученную имитацию сигареты меж фаланг. Однако она не замолкает, встречая глухую тишину с обеих сторон: — Моя специальность — пики. А ты, — обращается девушка к парню. — Как я поняла: из категории умников, да? Это была хорошая игра. Куина порывается спросить что-то, однако просто не успевает этого сделать, когда на пляже резко возникает чужое вторжение. — Эй, — раздаётся грубоватый голос. — Ну же, отключите эту попсу. Ямадзаки поворачивает голову, следуя отголоскам незнакомого отклика, замечая высокого и худого парня в клетчатой рубашке, держащего винтовку наперевес у плеча, словно игрушку-автомат. Его вальяжность в каждом движении и высокомерные липкие взгляды вынуждают её напрячься, сжимая ладони в кулаки, готовые ринуться в драку, как и прежде. Перестрелка в памяти свежа, будто была вчера (по её воспоминаниям не больше двух дней назад), поэтому Ямадзаки ничего не стоит сделать это снова. Она выдыхает сквозь зубы, наблюдая за приближением незнакомцев. Несколько крепких и широкоплечих мужчин средних лет с одинаковыми грозными лицами собрались в кучку позади парня. Один из них настороженно озирается по сторонам, в массивных руках затесалась катана, а его череп, лицо и девяносто процентов кожи на теле усеяны узорчатыми тату. Среди остальных мужчин также затерялись две девушки, глядящие на остальных, — особенно на нервозно притихших подростков, плескающихся со смехом в бассейне до этого, — с неприкрытым презрением. На их спрятанных под короткими шортами бедрах закреплена кобура для пистолетов, которыми, как Ямадзаки уверена, они научились пользоваться на словах любителей пару недель назад. Однако, впрочем, умение убить или покалечить не всегда зависело от обучения. Будучи человеком, привыкшим подмечать любые, даже самые неприметные детали и анализировать их для лучшего понимания, Ямадзаки могла четко видеть фальшивую уверенность в действиях. При первом взгляде казалось, что девушки являются неприкосновенными хищницами в логове диких животных, но на деле обе умело скрывались под львиными шкурами, чтобы никто другой не смел заклеймить их чужими среди своих. Сделать жалкой добычей, лишить привилегированного на пляже статуса и спустить под одну гребенку. Как и остальные, они были всего лишь добычей. Все до единого. Ямадзаки наблюдает, как группа пересекает весь бассейн и останавливается рядом с шезлонгом, на котором сидели двое новичков. Куина замерла, а затем осторожно подняла голову вверх, устремив взор похолодевших глаз на незваных гостей. Все голоса, подобно щелчку пальца, стихли, выжидая следующих действий. Испуганные вдохи витали в воздухе, подобно невидимым крошкам стекла, что впивались в глотку при рваных глотках кислорода. Широкоплечий мужчина, вытянувшийся в два метра ростом, с лысиной на голове, вероятно, являлся их главарем, учитывая, как он шагнул на две плитки вперёд и скучающе обратил внимание на съежившегося парня: — Что стало с твоим другом? — сухость чужого тона могла разрезать напряжение между ними. Юнец опускает глаза в пол, бегая взглядом по кафельному покрытию, словно выискивая под подошвой своих сандаль затерянный ответ. Он выглядит так, будто отчаянно желает стать меньше, чтобы исчезнуть и слиться с толпой, избегая пристального внимания со стороны. Ямадзаки чувствует кислый привкус, скопившийся на кончике языка от остатка сладкой конфеты. Она туго сглатывает, слыша, как с чужих губ срывается смешок, и тут же разворачивается к Чишии вполоборота. Тот только пожимает плечами на острый взгляд, не говоря ни слова. — Ясно, — нарочито громко заключает мужчина, заставляя девушку обернуться к развернувшейся сцене. — Он мертв. Прискорбно, что выжил только самый слабый из вас. У мальчишки был потенциал. Куина, сохранявшая предусмотрительную тишину до этого, цепляется за слова и что-то тихонько спрашивает, склонившись ближе к новенькому, однако тот игнорирует любопытство и задирает подбородок кверху, встречаясь глазами с более крупным мужчиной, нависшим тенью над их телами. Склонив голову набок, главарь переводит взгляд на спутницу парня, прищурившись. Вынув руки из карманов шорт, он с минуту глядит на неё, заставив девушку сильнее стиснуть прутья в своих руках. На дне темных глаз вспыхивает секундное узнавание, а затем, изгибая уголки губ, он громко говорит, обращаясь к мужчине, замершему рядом: — Приведи сюда девчонку. Он хмыкает, безмятежно пожимая плечами. Удары подошвы его кроссовок отражаются от стен позади Ямадзаки глухими ритмами, нервирующими кожу, покрывая её точечными мурашками. — Наш босс хочет повеселиться с тобой, милашка. Ты только посмотри, каким вниманием удостоено это тело, — посмеивается парень, подходя ближе, чтобы протянуть руку. — Ну, пошли-ка с нами. Коротковолосая девушка ощутимо вздрагивает. И, несмотря на физическую силу и способность дать отпор для собственной защиты, сейчас незнакомка кажется слишком маленькой и напуганной, словно олененок в свете фар несущегося автомобиля на пустой трассе. Тело Ямадзаки зудит от ощущения горячей ярости, плавящей конечности. Её глубоко спрятанный гнев отражается блеском в стиснутых кулаках темноволосого парня. Он вскакивает на ноги, загородив обзор на свою спутницу. — Хватит, — сплевывает парень, вызывая на сухих губах более высокого мужчины смешок. — Эй, Ромео, поумерь свой пыл, — чужие пальцы, обернутые кольцами, щелкают перед его лицом. — Ты ведь у нас новенький и многого ещё не знаешь. Но незнание не освобождает от ответственности, да? Ребята, приведите к боссу девчонку, а я займусь нашим маленьким героем. Может, кто-то ещё желает ко мне присоединиться? Он осматривает толпу на наличие добровольцев, но, вполне очевидно, никто не отвечает ему положительно, предпочитая оставлять свои руки «чистыми» и не связываться с людьми из группы, которой доступно оружие любого вида. Ямадзаки выдыхает сквозь сжатые зубы, щелкая пальцами и чувствуя, как морозный холод призрачной дымкой окутывает тело. Руки леденеют и отдают ноющей болью на внутренней стороне ладоней в сжатых кулаках от приложенной к ним силы. Прежде чем она успевает осознать, что делает, девушка шагает вперёд, выходя их тени шатра, но вдруг замирает, ощутимо вздрагивая всем телом. Подушечки двух пальцев невесомо прислоняются к пояснице вдоль позвоночника, посылая игольчатые мурашки. Это легкое прикосновение обжигает сквозь тоненькую ткань похуже раскаленного металла, заставляя её одежду прилипнуть к мясу. Вдыхая душный воздух через нос, Ямадзаки прикрывает глаза и пытается отступить, однако Чишия не позволяет ей сделать это, поддавшись грудью ближе, почти прижавшись к открытой спине. — Тихо, — его теплое дыхание опаляет мочку уха, оставляя горький осадок на губах, будто затяжка никотина. Ямадзаки отклоняется, сгибая локоть, чтобы ловко упереться им в мягкий бок, вырывая с губ глухой и болезненный выдох. Передернув плечами, будто пытаясь избавиться от отпечатков его пальцев и содрать их вместе с кожей, чтобы унять горящий зуд, она хмурится, склоняя голову набок, и отходит на пару крошечных шагов в сторону, бросив взгляд на откашливающегося парня. Померкший янтарь очерчивает её фигуру с ног до головы с оскалом ухмылки на лице, пока она не отворачивается от него, заслышав громогласный голос незнакомца: — Что за столпотворение и тишина? — донельзя развеселенный тон сквозит по воздуху, пропевая: — Я что-то пропустил? — Отвали, Шляпник, — огрызается широкоплечий мужчина. — Тебя это не касается. Волосы цвета вороного крыла трепещут, когда их обладатель резво поворачивается на это обращение, снимая солнцезащитные очки с лица. Подолы его длинного халата золотистого оттенка колышутся от легкого дуновения ветерка, а грудь открыта нараспашку, не скрывая усеянную яркими кроваво-красными засосами жилистую шею. Между его бровей залегла мягкая складка, когда мужчина сощурил глаза, переспросив: — Не касается? — он хмыкает, шагая к другому человеку. — Интересно… У меня тут закрались не очень хорошие предположения, что ты забыл, кто главный на пляже, номер три. Это же не так, да? Я, наверное, очень сильно ошибаюсь. Молчание воцаряется между ними. Не дождавшись ответа или препирания, Шляпник продолжает: — По моей нескромной просьбе, ты не мог бы оставить наших новичков в покое? Высокий мужчина поджимает кулаки, на его лице отчетливо сквозит тень раздражения. Он молчит и даже не разжимает рот, глядя на другого человека черными глазами с заполонившей их яростью. Они с легкостью могли прожечь дыру в любом, кто осмелиться подойти поближе, однако Шляпник его ничуть не боялся. Выдохнув, мужчина не моргнул на проявленную враждебность и наклонился чуть ближе, вторгаясь в личное пространство, тихо что-то прошипев. Прошло всего мгновение тишины, а затем Шляпник улыбнулся и хлопнув мужчину по плечу, нарочито радостно произнес: — Как же я рад, что мы разобрались! Иди прими душ, тебе явно следует остыть. Для остальных у меня важная информация, — громче пропевает он, обернувшись к толпе. — Собрание переносится. Всем исполнителям немедленно явиться в зал!

***

Ямадзаки останавливается на пороге распахнутой вычурной двери красно-золотистого оттенка, подобного тем, что украшали безвкусный ковер под подошвой сандалий. Она мажет глазами по просторному помещению, ощущая, как в груди медленно нарастает тягучее знакомое чувство: будто отголоски памяти пытаются пробиться к ней сквозь толщу льда, но терпят неудачу. Встряхнув головой, девушка проходит вглубь, приоткрывая рот и едва не застыв на месте от удивления, видя огромное полотно, украшающее самую дальнюю каменную стену. Оно было заполнено большими картами каждых масти и сложности от пола и до потолка. Большинство из них были уже перечеркнуты, остались нетронутыми лишь высшие и фигурные карты, а также единственная из мелких десятка червей. Перед полотном расположился длинный стол древесной окраски. Руководители поспешили занять практически все свободные стулья вокруг него, чтобы удобно разместиться, пока Шляпник и двое неизвестных Ямадзаки людей шептались о чем-то. Некоторые из тех, кому мест попросту не хватило, прислонились к голым стенам, оставшись безликими тенями. Единственный незанятый стул пустовал рядом с Анн, которая грациозно уложила на него левую кисть, барабаня пальцами в своем ритме. Ямадзаки заправила пару темных прядок у лица за уши и стремительно двинулась к ней. Анн склонила голову, изогнув красные губы в оскале и убрала руку, выпрямившись, что, вероятно, можно было интерпретировать как разрешение. Девушка пересекла расстояние между ними, не дожидаясь Чишию, идущего за ней, и отодвинула скрипящие ножки стула, чтобы сесть. Ямадзаки окинула взглядом присутствующих за столом, не узнавая никого, кроме Анн и сидящего перед ней молодого парня из группировки третьего номера, а также татуированного человека с катаной позади него, скучающе наблюдающего за исполнителями. Она нахмурилась, прислонившись лопатками к высокой спинке деревянного стула, разглядывая незнакомца напротив. Черные волосы, блестящие на свету, собраны в жидкий хвостик на затылке, а нижняя губа и рассеченная бровь проколоты иглой серебристого цвета. Подушечки его пальцев мягко ведут вдоль рукояти автомата, лежащего на столе между ними. Он растягивает сухие губы, обращая взгляд бездонных глаз прямо на Ямадзаки. Глотку стремительно обожгло, словно внутрь влили целый литр кислоты, заставляя корчиться от резкой боли. Маленькие струйки обвили кости легкой дымкой и разодрали кожу, заживо срывая с мяса, оставляя липкое ощущение свежей крови на футболке. Она выдыхает, обхватив рукой свою талию, видя, как мужчина бесстыдно очерчивает взглядом её фигуру, словно пытаясь запомнить каждый изгиб. Спускаясь вниз, он высовывает язык изо рта, смачивая разбитую кожицу на верхней губе. Ярость бурлит внутри нее, а волна раздражения, словно раскаленная лава, пытается вырваться из недр ее души. — Эй, зеленоглазка, — тянет его голос, растягивая каждую букву с наслаждением. — Мы давно не виделись. Ты не соскучилась? Ямадзаки замирает, чувствуя, как напряжение охватывает тело, а затем поддаётся вперёд, желая схватить незнакомца за грудки и потребовать объяснений, дабы узнать правду. Страх тысячами раскаленных иголок парализовал тело. Девушка тяжело сглатывает кислоту на языке, понимая, что сейчас находится на проигрышной стороне. Потому что она ничего не помнит. И, казалось, парень это прекрасно осознает и намеренно провоцирует, чтобы раскрыть себя. Глухо выдохнув, Ямадзаки смотрит на автомат между ними, уже точно зная, сколько времени ей понадобиться, чтобы обезоружить мужчину и выстрелить первой. Две минуты. Она намертво скрепляет собственные пальцы, но больше ничего не успевает сделать. На тридцатой секунде быстрого отсчета, мужчина сам поддаётся грудью к краю стола, сжимая рукоять автомата в руках, и вдруг поднимает подбородок вверх. Его глаза едва заметно расширяются, а маниакальная улыбка дрожит на устах. Ямадзаки слышит позади себя отчетливые тихие шаги, ступающие по ковровому покрытию. Это кажется знакомым. И в тот момент, когда чужие руки мягко упираются в спинку стула, а теплое дыхание касается макушки головы, обдувая кончики темных волос, девушка понимает, кто именно находится за ней. — Чишия, — повеселевший голос снижается до тихого шепота, словно разделяя секрет только между ними тремя. — Вот это сюрприз! Я и не думал, что ты соизволишь прийти к нам. Усмешка срывается с чужих губ над головой, но её обладатель, что удивительно, решает промолчать. Мужчина сужает глаза, проведя ладонью по темным локонам волос и, блеснув ядовитым взглядом, тут же пододвигает оружие к себе в предупреждении. Ямадзаки щелкает пальцами, ничуть не боясь ни этого человека, ни его страшной игрушки. Ее опыт насчитывал десятки успешных дел, поэтому какой-то мальчишка с завышенным самомнением, острым языком и жгучим желанием мести не сумеет легко запугать ее. Пускай она не знает, что произошло между ними в прошлом, Ямадзаки может уверенно заявить, что тогда, что сейчас справилась с этим достойно. Девушка позволяет улыбке расползтись по лицу и не сводит пристального взора с парня до тех пор, пока громогласный голос Шляпника не привлекает их внимание: — Собрание начинается! Посторонним выйти за дверь! Ямадзаки лениво переводит взгляд потухших глаз на высокого мужчину во главе стола, но сразу же теряет интерес к нему, замечая нечто другое. Или, лучше сказать, некто другого. Новенький молодой парнишка неуверенно шагает вдоль стен, неловко вертя головой из стороны в сторону, осматриваясь и не особо соображая, что вообще делает тут с исполнителями. Шляпник позвал его в последний момент перед тем, как уйти. Не имея возможности отказаться, подросток последовал за остальными исполнителями, слившись в одну кучку. Ямадзаки давит понимающую усмешку при воспоминании об этой комичной картине. Парень шагает вперёд, не дернувшись от взглядов, присланных другими, но едва не врезавшись в спину впереди стоящего мужчины в розовой рубашке с причудливой прической из вьющихся темных волос на макушке. Тот этого даже не замечает, невозмутимо садясь на место. Пробормотав извинения себе под нос, новенький поспешно прислоняется на стену позади и с тяжелым выдохом прикрывает глаза, не скрывая зудящей нервозности. Ямадзаки склоняет голову набок, предусмотрительно отводя взгляд от него. Мальчишка кажется совсем юным. Таким молодым, испуганным, разбитым, убитым и чужим, несмотря на возраст. По сравнению с ней, он все ещё дите, чей мир обрушился в одно мгновение всего пару дней назад. Новенький заметно расслабляется, когда никто из исполнителей не обращает на него большего, чем секунда, внимания, и принимается осматриваться вокруг, подмечая детали помещения и оглядывая разбросавшихся по залу людей. Его взгляд ни на ком не задерживается дважды, лениво мазнув то по одной макушке, то по другой. Иногда в темных глазах плещется безрадостное узнавание, однако, когда те достигают Анн, это чувство еле граничит с раздражением. Ямадзаки хмурится, но обдумать не успевает, потому что мальчишка переводит взгляд на неё, встречаясь с болотными глазами и тут же передергивает плечами. — О, — это не более чем звук приоткрытых губ. — Вы… Вы тоже тут. Ямадзаки едва заметно вздрагивает, потому что он имеет ввиду не только её, — вряд ли это попытка услужливой вежливости, — но и другого человека за спиной девушки. Она чувствует, как рука взади неё дергается, взлетая вверх в приветливом жесте, а голова слегка наклоняется, присмотриваясь к парню. Тот сужает глаза, не особо доверчивый к чужим действиям, и отворачивается, обращая свой бесцветный взор на стол. Ямадзаки вздыхает. Они, вероятно, встретились до игры лабиринта, может, на каком-то ином испытании, однако знать точно, — точнее помнить, — девушка не могла. Никто её не предупредил об этом, хотя такая возможность была. Намеренно поддавшись назад, Ямадзаки ощущает под лопатками чужие пальцы и, прижимая их к деревянной спинке, пользуется тем, что никто не обращает на них внимания. — Ты не говорил мне о нём, — тихо говорит она. Чишия фыркает, наклонившись чуть ближе. — Он — не самая важная фигура. Хмурая складка залегла между её бровей, потому что это не является ответом, как бы мужчина не старался обратить каждое слово в глупую загадку. Она оборачивается на него, исполобья впившись взглядом в бледноватое лицо, наклоненное к ней, в отчаянной попытке разыскать в очертаниях янтарных глаз и расслабленной челюсти хоть один намек. Хоть одну зацепку, которая сможет привести по цепочке к разгадке и утолить гложущее любопытство, словно жажду. К огромную сожалению, но не удивлению, Ямадзаки ничего не находит. Она разочарованно щелкает шеей, отвернувшись от него и игнорируя теплое дыхание, намеренно дунувшее по прядям волос. — Шестерка пик и четверка бубен, — благоверно оглашает черноволосая девушка и привлекает внимание Ямадзаки к грациозной фигуре, шагающей вдоль стола и поддерживающей карты навесу. — Мы нашли две недостающие карты этих мастей! Мужчина с неряшливой прической на макушке хмыкает. Розовая рубашка натягивается на широких плечах, когда он чуть поддается вперёд и, постукивая по лакированному столу пальцами, говорит: — Десятка червей ещё не появлялась ни на одной игре. Ямадзаки слышит, как Анн по правую руку от неё коротко вздыхает, взмахнув кистью, чтобы снять солнцезащитные очки и бросить их на стол. — Если не появится — мы не выиграем, — громко озвучивает она, сузив глаза. — Может быть для неё требуются особые условия… Или она вовсе не в Токио. — Игровые арены не заходят за пределы границ, — тут же возражает мужчина средних лет подле Шляпника. Анн невозмутимо пожимает плечами: — Может, мы просто ещё не находили. Ямадзаки думает, что это имеет место быть. Хотя она и не помнила большую часть важных вещей, чтобы предполагать что-либо, но если складывать пазл из информации, предоставленной ей Анн, то этот мир охватывает всю территорию Токио и является его прототипом. Возможно, ареной, созданной для игр и с отборочным этапом людей, поневоле ставших игроками. Ну, если брать в расчет, что все это — реально (насколько реальным оно может быть), а не просто сон. В любом случае, если же подобное произошло в столице Японии, то что насчет других городов, стран и государств, граничащих с ней? И, к тому же, что на счет пропавших жителей? Это не может быть совпадением. При таком раскладе она находит мысль о разграничении миров на жизнь и смерть, на цикл игр, в которых они застряли и не могут выбраться, пока не доиграют до конца, довольно-таки интересной, но насколько таковое вообще может являться правдой? — Не будем менять стратегию, — прерывает их размышления голос Шляпника. — Мы продолжим проверять все арены в городе и искать десятку червей. Многие из вас недавно обновили визу и мне в скором времени тоже нужно будет сделать это. Черноволосая девушка, занявшая свободный стул напротив Анн, лукаво улыбается, изгибая красные уголки губ, а затем, мазнув взглядом по сидящим исполнителям, приковывает внимание к первому номеру. — Есть гарантированный способ продлить визу на игре и не облажаться, — начинает она, заставляя обратить на себя внимание. — Игры червей позволяют играться с сердцами и чувствами людей. Если взять на игру тех, кто добровольно хочет умереть, то шанс на выигрыш повышается до семидесяти процентов. Эти люди бесполезны на пляже, но могут дать толк на играх. Так, например, Арису выиграл свою семерку червей. Он проделал подобный трюк, как и Ямадзаки на шестерке. В таких играх ум не помощник, а лишь подсказка. Мужчина подле неё поддакивает, качнув головой: — Мира-сан права, — тянет он. — Вы, ребята, и наш Хаяси-сан внесли огромный вклад. Ямадзаки, ты являешься представителем бубнов, но это твоя вторая карта черви. Причем успешная. Восьмерка наравне с семеркой были самыми недоступными для нас картами в течении долгих недель. Какой совет вы оба можете нам дать? Ямадзаки щелкает сжатыми пальцами, сузив глаза. Её лицо даже не дрогнуло, когда чужое внимание прилипло к ней, подобно ядовитому плющу. — Я специалист по бубнам, — сухо отвечает она, встретившись с потемневшим взглядом Миры. — И, к вашему сведению, была не единственной, кто в той игре остался живой. Вам, наверное, следует спросить моего партнера о лучших методах. — Может, и следует, — проговаривает мужчина в бамбуковой шляпе, однако продолжать, видимо, даже не собирается. Тишина между ними длится всего мгновение, но этого достаточно, чтобы почувствовать напряжение в её теле, вызванное зудящим и слишком близким присутствием другого человека за спиной. Ямадзаки выдыхает сквозь зубы, стараясь больше ни на кого не смотреть, а Анн, тем временем, все же нарушает заледеневшее молчание: — Масть карт нельзя определить до начала игры. В таком случае мы не сможем узнать, какая именно арена принадлежит картам черви. — Но, — возражает мужчина в синей рубашке. — Мы можем рассчитать эту возможность по теории вероятности. Ямадзаки думает об этой идее, подозревая, что он также входит в категорию специалистов масти бубен. Может, бывший математик или экономист, но его слова имеют смысл, потому что если арены расположены не в хаотичном порядке, а в какой-то определенной последовательности, то ситуация обретает невероятно выгодное для них положение. Пускай Ямадзаки ненавидела исчисления и все связанное с этим, — ее наставник по неизвестной причине находил математику до ужаса увлекательной, — однако могла признать, что подобное знание достаточно полезно. Шляпник с ней был категорически не согласен. — Не нужны мне такие замудренные методы, — фыркнул он, подорвавшись со стула. — Сделаем вот что: я поучаствую в следующих играх. Плевать, черви там или пики, я ещё ни разу не проигрывал. Мы с вами будем играть до тех пор, пока не найдем десятку червей. Мужчина хлопает в ладони, раскинув руки перед полотном нарисованных карт и довольно говорит: — Близится день нашего великого побега, мои друзья. Вы, как исполнители пляжа, останетесь за главных, когда я уйду, и продолжите поддерживать наш узаконенный порядок! Собрание на сегодня окончено! Можете выметаться. Ямадзаки вполне счастлива сделать это одной из первых. Она дожидается, пока Чишия отойдет от стула, чтобы не проехаться по его ногам, и встает, чувствуя, как зудящая боль пронзает онемевшие конечности. Анн вторит ее движениям, разминая шею, и идет к другому концу стола, где собрались Мира, мужчина в бамбуковой шляпе и сам Шляпник. Коротко глянув на поток исполнителей, медленно выходящих из зала, поймав на себе испытующий непроницаемый взгляд тусклых глаз, Ямадзаки предусмотрительно остаётся позади других и, пользуясь невысоким ростом, сливается с толпой, что позволяет ей выйти незамеченной. Все игроки расходятся по разным сторонам коридора верхнего этажа, а она замирает посреди двух сторон до тех пор, пока из вычурных дверей не выглядывает светлая макушка. — Чишия, — окликает мужчину Ямадзаки, пробуя чужую фамилию на вкус, потому что впервые за все время обращается к нему так. — Ты веришь в слова Шляпника? Он только неопределенно хмыкает, дернув плечом и говорит: — Я верю в то, что вижу. Ямадзаки раздраженно выдыхает, не услышав ни прямого ответа, ни даже намека на него. Целую минуту она молча смотрит в чужие глаза, а затем просто разворачивается и уходит, больше не спрашивая ни о чём. Когда они расходятся по разным сторонам, девушка дергает пальцами в воздухе, щелкая ими и стремительно пересекает коридор, чтобы спуститься к лестнице. Не совсем понимая, на что (или кого) она вообще злится: на Чишию, на себя или на всю ситуацию в целом. Ей порядком надоело, что каждому здесь известно обо всём, а сама Ямадзаки даже понять очевидное не в силах, потому что не помнит. Это напрягает сильнее, чем когда-либо прежде, ведь в этом мире с другими правилами она ощущает себя слабой и несмышленой, словно вновь вернулась в детство на несколько лет назад, когда по глупости прыгнула в воду, не умея плавать. Безысходность наполняет легкие, заставляя задыхаться на суше. Ярость, будто смертельная волна, захлестывает её внутренности, пока девушка петляет по широким ступенькам и выходит на свой этаж, откуда вчера ночью сбегала из-за раздирающего душу кошмара. Она с силой хватается за ручку двери, надеясь не встретить по ту сторону никого чужого, но вдруг замирает. — Ямадзаки, — зовёт хриплый голос, вынуждая её удивленно обернуться. Мужчина средних лет быстро пересекает коридор, уничтожая метр за метром расстояние между ними и, запыхавшись, останавливается около соседнего номера, прижимая ладонью к вздымающейся груди какую-то черную вещицу прямоугольной формы. Девушка понятия не имеет, как к нему обратиться, и стоит ли вообще это делать, но незнакомец лишь глубоко выдыхает и отмахивается, говоря: — Не волнуйся, я знаю, — его кисть взлетает вверх и аккуратно постукивает кончиком пальца по виску. — Моё имя — Кичиро Хаяси. У меня два вопроса к тебе. Первый: как самочувствие? Ямадзаки разжимает руки на дверце, выдавив из себя сухое: — Я в порядке. Хаяси весело хмыкает, позабавленный ответом, но девушка замечает, как всего на мгновение темно-карие глаза, будто две бусинки, сужаются. В них отражается оттенок горького сожаления, и это заставляет Ямадзаки прищуриться в непонимании. Казалось, он боролся с ощутимым напряжением: она видела, как сгорбилась его спина при этих словах. Мужчина поджал губы, проморгав несколько раз, будто пытаясь стряхнуть с себя это глупое чувство, и перешел ко второму вопросу. — Ямадзаки… твоя предыдущая игра восьмерка черви, да? Я кое-что узнал о ней. Ни для кого из нас не секрет, что игра была довольно жестокой, — он коротко выдыхает, отступив на шаг. — Для лучшей подготовки к мастям карт исполнители отбирают игроков по их специальностям и рейтингам. То есть в каждую команду по одному представителю четырех мастей. Бубны, черви, трефы и пики. Ты — специалист по бубнам, Сато — трефы, Сайто — черви. Как ты думаешь, в чем сила вашего четвертого игрока? Отрешенно вздохнув, девушка чувствует, как что-то острое впивается в глотку, словно она проглотила иглу. Ямадзаки инстинктивно тянется к шее, мягко накрыв её ладонью и поцарапав ногтем у артерии. Понимание чего-то неопределенного возникает в груди, обвиваясь горящим воском, однако она не может в точности определить сущность своего ощущения. Но Хаяси и не ждет ответа, невозмутимо продолжая: — Вот почему я спрашиваю, Ямадзаки, — сталь в его голосе столь ощутима, что кажется, будто она может разрезать их напополам. — Он специалист бубнов. Белобрысый умник, действующий в своих интересах. Тебя не должно было быть на той игре. Как исполнитель пляжа, я и… второй номер были ответственными за распределение игроков по их командам. И ты, в силу интеллекта, была в другой группе, однако, как мы узнали позже, кто-то подменил ваши номера с Куиной. — Кому… — Я думаю, ты знаешь, — перебивает он её. — Лисы часто нападают из тени.

«— Хитрая, словно лисица, — бормочет бархатный голос. — Прямо как…»

Хаяси вздыхает, а затем, прокрутив меж пальцев стиснутую в них вещицу, впихивает её в свободные ладони девушки, заставляя устремить взгляд на продолговатый предмет, смутно кажущимся уж больно знакомым. — Вот, — говорит он. — Возьми это. Ямадзаки хватается за предмет кончиками пальцев и рассматривает кассету, запятнанную кровью и грязью, наконец, понимая, почему же узнала её. Та самая кассета с лабиринта, которую Чишия самолично достал из проигрывателя и тут же запихнул в карман, не обмолвившись и словом с ней после этого об этом. Впрочем, неудивительно. Она открывает рот, порываясь спросить Хаяси, откуда ему вообще известно об этом предмете, и сказал ли о нём сам Чишия (очень сомнительно), но мужчина даже не дожидается ее реакции, развернувшись к Ямадзаки спиной, чтобы стремительно преодолеть расстояние коридора, сворачивая к лестнице. Почему они все должны быть такими скрытными? Девушка смотрит на кассету в своих раскрытых руках и, желая избежать столкновения ещё с кем нибудь (хватит на неё сегодня), быстро открывает дверь, захлопывая за своей спиной, и нащупывает маленький выключатель на стене. Она щелкает им, позволяя желтоватому оттенку старых лампочек осветить номер. Ямадзаки скидывает сандалии на порог, проходя внутрь и подмечая, что с ее ухода ничего не изменилось. И это к лучшему. Пока что единственной ужасающей вещью в этой комнате является кассета в её руках. Поэтому она хочет поскорее расправиться с ней и лечь спать, позволив небытию забрать гложущие её мысли. Прокрутив кассету между пальцев, лениво глядя на маленькое сердечко, начерченное лезвием на пластмассе, Ямадзаки садится на край кровати и задумчиво хмурится. Очевидно, что это как-то связано с игрой. Может, запись или привилегия выигрыша для победителей (во втором она очень сомневалась, но попробовать стоило). Вчера, в порыве сбежать от едких теней, ей не удалось заметить из-за темноты маленького телевизора, стоящего в углу тумбочки перед постелью. Она оглядывает его, видя внизу специальное отверстие для проигрывателя. Ямадзаки выдыхает и вставляет кассету в узкое отверстие, позволяя ему поглотить ее. Экран тут же загорается зеленым фоном, по которому текут красные тоненькие полоски, преобразуясь в самом центре телевизора римской восьмеркой и маленьким сердечком рядом с ней. Долгие минуты надпись мигает ярким светом, а затем кадр резко сменяется белым шумом и открывает кучу мелких кадров с камер наблюдения. Это некачественное изображение, но его видимость намного лучше, чем у обычных камер, — уж об этом она знает наверняка. Во многих иконках стоят цифры и английские буквы по типу: A2, B7, F3, D9 и прочие по возрастанию. Ямадзаки хмурится, когда слышит ласкающую слух мелодию, схожую с колыбельной без слов. Картинки на экране начинают медленно крутиться, словно в водовороте, пока не сливаются воедино и не появляется точечный кружочек загрузки. На долю секунды в комнате воцаряется тишина, где слышен лишь тихий стук сердца Ямадзаки. Затем все меркнет и на экране появляется запись. Музыка резко сменяется. Спокойная мелодия приобретает агрессивные и яростные ноты, выкрикиваемые ударными волнами. На экране коротковолосая девушка с натянутым на темную макушку капюшоном замахивается заточенным лезвием топора и с громким криком, сорвавшимся с её губ, врезается им в грудь более высокого широкоплечего молодого парня. Топор проходит сквозь одежду и кожу, раздробив ребра и разорвав органы. Мужчина отшатывается, согнувшись пополам и спускаясь вниз, к кровавой земле под своими ногами. Глухой вой окутывает пространство между ними, ухудшая ситуацию. Девушка, кажется, не смутилась ничему, загнанно дыша, не видя перед собой ничего и никого. Багровая кровь хлестала из открытой дыры, забрызгивая её с ног до головы, но та, не моргнув и глазом, с необычайной силой вырывала острое лезвие, пронзившее грудь, и тут же замахнулась ещё раз, снося голову мертвеца. Конечность с глухим стуком повалилась на пол перед ними и откатилась к развилке коридора лабиринта, остановившись у запыхавшейся темноволосой девушки. — Кацу, — прошептала она. — Судзуки…

«— Этот малец — Кацу Судзуки. Будет под твоим присмотром, пока отдыхаешь тут, Ямадзаки-сама.

Он новичок совсем, поэтому доверяем его

воспитание тебе, как лучшей ученице сэнсэя»

Ямадзаки закрывает глаза и вдруг оказывается не в душном номере, где стены начинают сжимать её тело, а на улице, чувствуя, как яркие лучи солнца обжигают оголенную кожу рук, пока напротив неё стоит высокий и молодой парнишка двадцати лет. Он широко улыбается, сверкая карими глазами, и восторженно приветствует новую наставницу. Она вспоминает, как горькая улыбка коснулась её губ, стоило увидеть этого амбициозного, веселого и ещё не затронутого суровой реальностью мальца с надеждами на светлое будущее, с мечтами о успешной карьере и грузом страшных ошибок впереди. Кацу Судзуки, как наяву, стоит на расстоянии вытянутой руки от неё, источая уверенность, восторг и предвкушение перед своей работой. Его звонкий голос, басистый смех и аромат кислых мандаринов — все кажется до ужаса реальным. Ямадзаки протягивает ладонь вперед, проигрывая пальцами в воздухе, пытаясь зацепиться за синюю рубашку Судзуки. Ей нужно убедиться в реальности, нужно почувствовать под своими пальцами чужой пульс, но её руки просто упираются в пустоту и провисают вниз. Замирая, она туго сглатывает, ощущая горький металл на языке, и резко распахивает глаза, понимая, что это было не более, чем призрачным воспоминанием. Ведь… он мертв. Кацу Судзуки был мертв. А останки «тела» уничтожены под завалами лабиринта, укравшего его жизнь. Там, на чертовой игре, был похоронен он и его глупые мечты, до смехотворности наивные надежды и будущее. На игре, которая убила его. На экране все также крупным планом лежит чужая оторванная голова, принадлежащая Кацу Судзуки, и его распластанное на грязной земле тело, через которое молодая девушка, удерживающая в руках топор, безмятежно перешагивает, запрокидывая подбородок кверху и раскрывая рот в безмолвном крике. Тошнота подкатывает к горлу, но Ямадзаки не находит в себе сил выключить запись. Жжение в глазах становится почти невыносимым, а в груди начинает выть от боли. Она наблюдает, как другая девушка, подошедшая позже, вздрагивает от этого зрелища, однако не отступает. Коротковолосая её даже не замечает, чем та нагло пользуется, в тот же момент пересекая разделяющее их расстояние в пару метров, не испугавшись холодного орудия в чужих руках. С губ девушки срывается рык, когда она хватает убийцу Судзуки за тоненькое горло и крепко сжимает его, пользуясь преимуществом более высокого роста. Чужие хрипы заглушают музыку в проигрывателе, заставляя девушку только сильнее перекрыть кислород противнице и, подняв другую руку к коротким волосам, резво впечатать голову о каменную стену несколько раз, слушая хруст костей и звуки вытекающей крови из открытой раны. — Ты… Гребанная сука! — яростно выкрикивает она. — Я никогда не позволю тебе выиграть. Ты, блять, убила его! Ты убила его! Ты… С каждым выплюнутым словом и ударом её злость становится все более осязаемой, словно в какой-то момент Ямадзаки сможет почувствовать, как та пробирается по костям расплавленным свинцом и оседает зудом на пальцах. Девушка продолжает бить до тех пор, пока от крошечной головы не остаётся ничего, кроме огромной вмятины, перекрывшей лицо, а затем она, словно использованную игрушку, бесцеремонно швыряет чужое тело на землю, пропитанную кровью обоих мертвецов, и падает следом, рухнув на колени. В тот миг, когда с губ срывается последний крик, разрывающий горло, кадр затемняется и на черном фоне появляется серебряная надпись: «команды номер три и один — проигрыш». Ямадзаки прикрывает глаза, отсчитывая минуты, и проходит ровно двести двадцать четыре секунды, пока иероглифы рассеиваются на экране в целый ряд других кадров. Они со щелчком переключатся между собой, пока не останавливаются на одном из них, показывая приближенную картинку двух взрослых людей. Невысокая женщина средних лет с растрепанными волосами меряет расстояние стен коридора неловкими шагами от одного конца до другого, позволяя мягким ударам подошвы обуви перекрыть глухую тишину. Ее бормотания под нос различимы благодаря быстрому шевелению губ, но услышать их просто невозможно. Ни Ямадзаки через старые колонки, ни мужчине, что безвольной статуей застыл в тридцати метрах от женщины, глядя на неё с неприкрытой мольбой и сожалением. — Сато, — отчаянно просит он, пытаясь привлечь её внимание. — Милая, прошу, это все неправда, понимаешь? Мы должны выбраться и выиграть. Мы не можем умереть вот так и бросить наших детей. Я умоляю тебя, Сато, нам нужно идти. Однако, несмотря на все уговоры, его, очевидно, супруга продолжала игнорировать чужие слова и даже, казалось, не воспринимала присутствие кого-то ещё. Она бесцеремонно прошла мимо мужчины и, когда тот попытался грубо перехватить за руку, гневно всплеснула руками, вывернувшись, чтобы вцепиться острыми ногтями в широкую ладонь. Ее спутанные слова стали громче, срываясь с языка бесконтрольным потоком. Взгляд ожесточился и, несмотря на испуганный голос супруга, умоляющий остановиться, женщина не видела его перед собой и вела разговор с невидимым собеседником. Ямадзаки понимала, что этот набор звуков не является ни языком, ни даже шифром. Сато отчаянно пыталась сопротивляться своему помутненному разуму, желала сообщить об опасности любимому человеку, но просто не могла этого сделать. Она лишалась рассудка. Боялась и боролась, терпя неудачу. — Милая, — вновь зовет мужчина, что оказывается большой ошибкой. Его руки, наконец, ловят женщину за талию и та резко замирает, напрягшись всем телом. Она тут же выворачивается из хватки супруга и пятится назад, едва не врезавшись в каменную стену. Её губы бесконтрольно продолжают бормотать слова, а сама женщина стремительно разворачивается и бросается бежать, заставляя мужчину испустить разочарованный стон и сорваться за ней. Картинка с камер медленно блекла, пока не исчезла совсем, очерчивая багровую надпись: «Команда номер два — проигрыш». Красные иероглифы стекали вниз, сливаясь в одно изображение лежащей на земле женщины. Ее руки раскинуты по бокам, под ногти забилась кровавая грязь, а рот широко разинут, стеклянный взгляд обращён на высокий потолок. Истерзанное собственными руками горло похоже на мясное месиво, приводящее в ледяной ужас. Очевидно, что она не смогла справиться со своим разумом, поддавшись его уговорами. Ямадзаки несколько раз моргает на потемневший экран, а затем поднимается на ноги и подходит к окну, распахивая его настежь. Ее руки дрожат от натиска похолодевших чувств. Она плюет на свою прежнюю установку отказаться от сигарет хотя бы до конца сегодняшнего дня, но не может сделать этого. Потянувшись к карману, девушка пытается достать пачку, но пальцы не хотят слушаться. Они вяло подгибаются, промахиваясь. Ямадзаки раздраженно шипит, до боли сжимая руки, и вновь поддается к карману, зацепив бумажный краешек меж фаланг. Однако удержать в руках всю пачку ей оказывается не под силам, и та с глухим ударом падает на голый пол. — Блять, — выдыхает девушка. Тело стало таким тяжелым, словно кости внутри в один миг заледенели, покрываясь инеем. Горечь густой крови скапливается на кончике языка. Ямадзаки медленно приседает, опуская ладонь на закрытую крышку сигарет, как вдруг сзади неё раздается мелодия незнакомой песни, звучащей тиканьем часов. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Ямадзаки мгновенно замирает, отсчитывая ровно два стука, и заставляет себя повернуться на третий, натыкаясь на темный экран с горящими в центре серебряными часами. Их циферблат расположен по кругу и не имеет никаких других чисел, кроме первых четырех, разбросанных по всем сторонам и начерченных римскими цифрами. Длинная стрелка останавливается на трёх, заставляя девушку вмиг задержать дыхание, дождавшись, когда та пробьет четыре и вытянется вдоль узкого экрана, словно лезвие острого ножа, над которым парит курсивная кровавая надпись: «Должны ли мы сыграть?». А затем, через мгновение, приходящееся на глухой удар её сердца, появляется маленькое уточнение в левом углу: «команда номер четыре». Первые три проигравшие команды уже показаны, поэтому нетрудно догадаться, кто окажется в той самой четвертой группе. Ямадзаки понимала, что такая цифра выбрана не случайно: они пророчили им смерть. Трагичную и болезненную, чтобы никто не остался в выигрыше. Она прикрывает глаза, не открывая веки до тех пор, пока не отсчитает ровно два бешеных удара собственного сердца. Ее веки распахиваются, впиваясь разгоряченным взглядом в маленький экран, замечая там себя. Сидящую на пыльной земле посреди каменных стен, с которых свисали мертвые лозы неизвестного цветка, пока блеклые, потерявшие прежнюю розовую окраску лепестки укрывали иссохшую почву. — Простите, — срываются унизительным голосом её губы. — Я не хотела. Со стянутых щек стекает багровая жидкость, будто капли свежей крови, перемешенные со слезами и потом. Истерзанные пальцы впиваются в мертвую землю, царапая кожу об сухие кочки. Её темные волосы растрепались и спутались, образуя мелкие колтуны. Ямадзаки вздрагивает, когда видит себя такой жалкой, избитой и проигравшей. Очевидно, что именно в этот момент она сдалась, не пытаясь выиграть борьбу с собственным разумом, позволяя себе забыть и не вспомнить. Забыть об ошибках из прошлого. О многочасовых страданиях и той боли, что осталась прахом после них. Ямадзаки больше не могла сражаться, принимая сжирающее изнутри поражение. Она поддалась обману небытия. Выдох срывается с её губ, когда дыхание спирает внутри. Кадр длится не дольше пары секунд, а затем его с шумом переключают. Ямадзаки замечает белую фигуру в грязной кофте с окровавленными отпечатками на рукавах. Капюшон туго натянут на макушку головы, из-под которого торчат маленькие пряди взъерошенных светлых волос. Стоя на двух ногах в конце длинного коридора перед развилкой лабиринта, он смотрит прямо на другого мужчину в паре метров от него. Тот падает на колени, его рыдания отражаются громким воем от стен, а руки складываются на груди в умоляющем жесте. Неизвестно, просил он о снисхождении своего убийцу или бога, но ни то, ни другое ему не помогло. Белая фигура молча подняла руку вверх с прицеленным на противника дулом пистолета и, двинув пальцем, резко нажала на курок, выпуская серию из двух выстрелов. Ямадзаки замирает, словно пули попали не в незнакомого мужчину на экране, а в её собственное тело, и застряли между ребер. Дыхание теряется где-то в задушенных лёгких, когда человек на экране вздрагивает, роняя пистолет на черствую землю, и тишина поглощает их обоих до тех пор, пока мужчина в капюшоне не поворачивается лицом к камере. Он знает, что она там. Он знает… Ямадзаки распахивает глаза, видя светлую макушку, а затем и карие, потемневшие от тьмы глаза, устремившееся на неё. Внутри все изворачивается, подступив тошнотой к горлу. Это Чишия. Экран потухает, показывая окровавленные часы, двигающиеся в обратном направлении. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Кажется, что стены, словно в замедленной съемке, начинают сдвигаться прямо вокруг неё, зажав тело между белых камней. Глядя на часы, не моргая ни разу с тех пор, как увидела его лицо, Ямадзаки вдыхает ртом ядовитый воздух, впуская отраву в легкие, чувствуя, как под ногами разваливается твердый пол. Она отчаянно болтает ладонью в воздухе, пытаясь найти опору, но натыкается на что-то острое и горячее, роняя дрожащую руку вдоль тела. Выдох срывается с пересохших губ, когда пестрящие яркими цветами картинки взрываются перед её глазами подобно фейерверкам. Она словно стоит в самом эпицентре страшного пожара без кислородной маски на лице, не слыша воя спасательных сирен. Кости, кожа и тело плавятся под гнетом жаркого пламени, а шум в ушах, сотканный из тысячи голосов, звучит, как осиный рой. Девичьи пальцы зарываются в пряди волос, голова качается в попытке прогнать чужие голоса, но делает только хуже, и Ямадзаки вновь оказывается в парализующем кошмаре. Она задыхается, не имея возможности ни кричать, ни плакать, ни бежать. Не имея возможности спастись из адских пучин мучений. Она знает, что это такое. Ямадзаки возвращает то, что было отобрано у неё собственными руками. Ее воспоминания о прошлом прорезаются сквозь боль сознания, заставляя заново пережить абсолютно каждую секунду. Роняя голову на холодный пол, девушка упирается в жесткую ткань ковра, глотая металлический привкус на языке и сдерживая крик, рвущийся наружу. А часы тем временем продолжают тикать. Тик-так. Тик-так. Тик-так.