Милые бранятся...

      Лёгкий ветерок ненавязчиво касался тюля: кружевная занавеска то и дело колыхалась. Леви заторможено следил за игрой штор и слепо перелистывал вчерашнюю газету. Изредка отпивал терпкого чая, заваренного чудом: в мешке едва оставалось пара листков, хотя Катрина обещала зайти в лавку ещё позавчера. Напиток уже подостыл, но это было последнее, что волновало Аккермана.       Предрассветные сумерки медленно отступали, тени утекали, страшась солнца, но цепкая хватка сна ещё бурлила в мышцах; Леви зевнул и потёр глаза. Судьба явно испытывала его на прочность: вчерашний день с постоянными разъездами и ухищрёнными ночными схемами Эрвина забрал чуть ли не все силы, худо бедно оставшиеся с прошлой тренировочной недели. Если так пойдёт и дальше, на одной воле и желании Леви уже не сумеет пройти все лестницы штаба и доползти до дома – так и уснёт в кресле, прикрывшись кителем. Особенно, если ему до кучи снова придётся после работы ехать в полицейское отделение, чтобы писать там поручительство за Бишоп, натворившей дел…       Дверные петли досадливо взвизгнули, будто подпевая мыслям – в кухню, растирая щёки ладонями, вошла Катрина. Будь Аккерман менее вялым от недосыпа, он бы усмехнулся: легка на помине.       – Доброе утро, Леви, – она сонно улыбнулась, коротко клюнув его в губы, и отошла к столешнице.       – Утро, Кáта, – вкрадчиво отозвался капитан, следя за тем, как Бишоп берётся хозяйничать. Несмотря на ранний час, она уже успела переодеться в рабочую форму. Даже крепления для УПМ натянула: кожаные ремни выучено сдавливали одежду от плеч до стоп, пояс обхватывал бёдра.       – Как твоя ночная смена? – спрашивает Катрина, зажигая газовые горелки: большую для готовки и отдельную под чайником.       Леви лишь плечами пожимает. Бессонные ночи – вот как надо называть дежурства.       – Бывало и лучше, – исчерпывающе бросает он, наблюдая, как Кáта принимается возиться, ища сковородку в шкафу. Кожаные ремни крепления УПМ украдкой поскрипывали от каждого движения. Леви досадливо поморщился: звук казался немелодично раздражающим, особенно монотонностью.       – Ты уже позавтракал? – оглянувшись на него и уловив жестовый ответ, Кáта усмехалась. – Как насчёт яичницы?       – Было бы славно, – Аккерман сонно подпёр кулаком щёку и бессмысленно стал листать газету с конца. Масло на разогретой сковороде зашкварчило.       – Как будет время, надо смазать дверные петли – скрипят, – мимоходом заметила Бишоп, разбивая яйца. Бытовые мелочи мелко заворошились в её руках: банка с приправами, склянка с солью, шуршащая связка чеснока, столовые приборы.       Леви смурно хмыкнул:       – Да. А тебе бы ремни смазать.       – Точно, я хотела, но забыла… Ладно, завтра смажу, а то сегодня на полигоне отдуваться с зари, – она кривит губы, переворачивая получившийся яичный блин. – Дункан так отчаянно хочет выиграть эти соревновательные игрища отрядов, что времени на красоту нет…       – Смазанные ремни больше про безопасность, – между её бровей ложится лёгкая складочка недовольства. Иногда периодичную дотошность Аккермана было трудно выносить.       Шея заныла, вынуждая Катрину отвлечься и, приподняв плечи, размяться наклонами головы. Тепло упражнений дало мимолётный эффект, потому что, вдруг упомнив, сколько предстоит переделать, мышцы предательски зажились снова. От рассвета до заката плясать под дудку капитана, снова и снова проходя с ребятами дистанции и манёвренные квадраты, а затем беспросветно сидеть за отчётными… Или наоборот. Бишоп выдохнула, чувствуя мрачность, застрявшую в гортани. Служба в разведке порой умела не удивлять и выматывать на тонкую грань, когда непонятно: барахтаешься ли ты в кошмаре уже неделю или он только начался. На что-то сверх того сил совершенно не оставалось: даже их с Леви совместное проживание скатилось в бытовую рутину. Нежные прозвища, поцелуй перед сном и утром, перед завтраком – вот и всё. Только съехались, а вся радость этого съелась работой за жалкие три недели.       В такие застойно-трудовые периоды практически любая вещь была немила, а малая искра порождала пожар. Может, оттого Катрина и ввязалась в драку с солдатами Гарнизона, когда те почему-то решили остановить двух зелёных кадетов и заставить дрожащих подростков вывернуть карманы… Не самый дипломатичный поступок, однако благо, что он не вызвал ни резонанса среди горожан и военных, ни свежих синяков у лейтенанта.       А, быть может, то происшествие лишь доказательство её прошлых травм и неумения держать язык за зубами…       Яичница приподнялась, пузырясь золотистой коркой, вынуждая вынырнуть из мыслей и вернуться к действительности. Совместный завтрак – вот, на чём лучше сконцентрироваться. Кáта, открыв шкаф, слепо потянулась за тарелками, когда рука наткнулась на звенящую тонкую чашку. Хрупкую, в содружестве с её сёстрами и братьями-блюдцами.       Бишоп хмуро повернула голову, будто от взгляда призрак мог рассеяться, но нет: сервиз снова стоял на первой полке, а остальная утварь по большей части была сгружена на вторую.       – Леви, милый, мы же договаривались про посуду, – расстроенно поджав губы, Бишоп оглянулась на возлюбленного. – Это же вроде не сложнее твоей техники вращающего удара…       Аккерман рассеянно кивает, читая газетные заголовки:       – А что такое?       – Сервиз опять на первой полке.       – Что поделать, – пожимает он плечами, – видимо старый пёс и правда всегда находит свою конуру.       Катрина недовольно хмурится:       – Ты же согласился, когда я расставляла вещи при переезде, что он будет стоять на второй. Так ведь замечательно получается и порядок…       Голубо-серые омуты блеснули, когда Леви, прищурившись, напомнил:       – Кто-то тоже согласился позавчера зайти за чаем. Причём ведь даже настаивал...       – Вообще-то, я правда собиралась, – резко возражает Бишоп, чувствуя вскипающее внутри раздражение на несправедливые обвинения. – И была почти у рынка, но…       – Да-да, – ехидно перебивает Леви, с каким-то энтузиазмом откидываясь на спинку стула. – Но злые солдаты Гарнизона подшофе заставили тебя с ними обменяться боевыми навыками.       – Они обворовывали кадетов – ты бы сам прошёл мимо?       – Я бы не полез в драку очертя голову, а словами бы разъяснил. – Кáта закатывает глаза, хмыкая: уж Леви-то как раз первый, кто полез бы защищать мальцов. “Словами бы разъяснил” – сказочник. Запугал бы, что солдаты тут же дёру дали, только пятки сверкали. – И главное ведь, что это не впервые. Сколько раз говорить: не кидайся ты в омут с головой…       – Хорошо, что тебе не надо говорить об уговоренном, ты же сразу запоминаешь и выполняешь, – ехидно вторит ему она, упирая руки в бока и надменно задирая нос, копируя этим Аккермана. – Ах, нет, подожди, сервиз же опять стоит внизу!       – Кáта, сервиз и драка – вещи разные, – въедливо шипит он.       – Конечно, только результат один: оба неуместны, – отвечает Катрина в тон. – Как же ты раньше был в отношениях, если ты настолько мелочный!?       – Уж был как-то в отличие от некоторых, – огрызается Леви, вставая со стула – чайник почти закипает; как и он, собственно. – И в отличие от этих же некоторых те мимолётные интрижки не пытались влезть мне под кожу и плести из меня верёвки!       – Значит, я тебе под кожу лезу? – возмущенно задыхаясь, вспыхивает Катрина. – И верёвки из тебя плету? А ты…       – Ну, давай, – подбадривает капитан, с наигранной ленцой в голосе, отчего Кáту ещё больше бросает в праведный жар. – Давай, что я?       – Да ты словно пытаешься меня вытолкнуть из своей жизни. Что этот сервиз, что… – Бишоп останавливается, перехватывая дыхание, а затем гневно бросает: – Просто скажи уже честно: я тебе приелась!       Леви нарочито помпезно закатывает глаза: только этих драм ему не хватало.       – Тц, не пытайся говорить от моего имени о себе. И прекращай вести себя, как невоспитанный ребёнок.       – Ах, а кто это тогда у нас взрослый? Ты что ли? – шипит Кáта в ответ. – Не смей называть меня ребёнком!       – Так веди себя по-взрослому! – чайник вскипает, свисток отчаянно заходится в песне.       – Это не я не могу поставить сервиз на место! – перекрикивает чайник Бишоп и остервенело дёргает за рычажок горелки, выключая её.       – Сервиз стоит на месте, – голос Леви чуть ли не ядом наливается. – Он на этом месте стоит уже больше, чем ты вообще находишься в этом доме!       – Я не вовремя? – вкрадчивый голос Эрвина заставляет Кáту вздрогнуть, а Леви ещё больше нахмурится.       Командир вклинивается чужеродным объектом в их маленький мир спора, что вдруг оба офицера, как один, кричат в ответ:       – Нет!       Чайник остаточно бурлит, украдкой разбавляя неловкую тишину. Смит в удивлении переводит взгляд с капитана на лейтенанта и обратно, пытаясь вычленить, что тут произошло; два талантливых солдата после словестной перепалки видимо пытаются убить друг друга неким метафизическим образом через гляделки. Катрина тяжело дышит, да так, что грудная клетка ходуном ходит. Впившись в Аккермана зелёными глазами и не моргая, она задыхается в возмущении, она тонет в праведном гневе. Её щёки пылают отчаянным румянцем. Леви испытывает схожие чувства, сжимая губы до тонкой бледной полосы. Его голубо-серые радужки жгут холодом, а от позы веет надменной стойкостью. Воздух между ними густеет, почти что в кисель заворачивается.       – Где будет стоять этот чёртов сервиз? – разбивает повисшую тишину Бишоп, с напором продавливая каждое слово.       Леви задирает подбородок, его глаза остро блестят чем-то хищным:       – На своём месте. Там, где он стоял всё это время, что я тут живу, – чеканит он, проталкивая слова сквозь зубы. И капля рушит покой водной глади. Кáта щурится. Отступает на полшажка.       – Хорошо, – хлёстко бросает она, явно вкладывая обратный смысл, и тут же разворачивается, выходя из кухни. Эрвину приходится посторониться с ноткой испуга, когда они чуть не сталкиваются в проходе.       Леви хмуро следит за ней, а когда через мгновение хлопает дверь, морщится и устало трёт глаза. Что ж за утро такое?       – На правах не командира, но друга… – Смит смущённо оглядывается. – Что тут случилось?       Капитан открывает было рот, но, вспоминая всё произошедшее, тут же хмуро отворачивается. Глупо вышло. Глупо, что она ушла. Глупо, что Эрвин заявился в самый неподходящий момент. А с другой стороны, не явись командир, до какой точки накала они бы дошли с Катриной?..       Аккерман начинает греметь посудой, накладывая завтрак и наливая себе чаю. Вода ужасно горячая: бортики так прогреваются, что Леви не удаётся привычно взять кружку – пальцы жжёт. Будь тут Кáта, наверняка съехидничала бы в духе: “Что, не получается покрасоваться?”. Аккерман отмахивается от морока и ругается себе под нос, мысленно сказав “спасибо” Судьбе-злодейке. Сварливо берётся за ручку.       Эрвин говорит громче:       – На правах командира, я приказываю тебе ответить. Что тут случилось?       Леви раздражённо оглядывается, давая понять, что обсуждать произошедшее прямо сейчас и как можно быстрее он не намерен даже если Смит его в клетку с титаном без оружия кинет или разжалует до рядовых, или лично заставит скатиться по лестницам Подземного города и бросит там, лишив права жить под солнцем.       – Дверные петли скрипели, – сухо говорит капитан и, усевшись за стол, разрезает яичницу. – Будешь? Тут на двоих.       Эрвин качает головой и садится напротив, рассеянно морща лоб, будто анализируя доклады разведчиков о квадрате на карте и составляя оперативный план. Леви по невнятной для него самого причине избегает смотреть на друга и с какой-то злобой пихает в рот большие куски, смачно запивая их чаем. Глуша горечь, которой отдаёт завтрак, приготовленный её руками. Только вот горечь никуда не девается.

***

      Ветер шумит в ушах, хлёстко касаясь кожи. Рукоятки даже теплеют от скорости переключения, а газовые баллоны пусты на две трети. Якорь срывается, но, вывернувшись, она успевает срубить у манекена шестиметрового титана загривок. Вираж выходит не таким жёстким, и, быстро отрегулировав направление газовой струи, Катрине удаётся приземлиться на песчаную подстилку, правда, упав под конец и покатившись кубарем. Однако по большей части это мягко и почти безболезненно. Всяко лучше, чем врезаться в дерево.       – Титан тебя подери, дай другим потренироваться, неугомонная! – заходится смехом капитан Дункан с наблюдательных подмостков. – Бишоп, на сегодня свободна.       Катрина обиженно сжимает губы и, отдышавшись, поднимается, отряхиваясь от песка. Со звоном убирает клинки в ножны. Движения становятся рваными от раздражённого огонька за грудиной, что щекочет рёбра и напрягает мышцы – нет ей с утра покоя.       – Вчерашнего дня вы утверждали, что без пятичасовых тренировок отряду не выиграть, – остро замечает она, подходя к наблюдательному пункту. Дункан, оперевшись локтями на деревянные перила, наблюдает за манёврами. С такой высоты, они для него все как на ладони. Благо, хоть акустика площадки позволяет не волочится по лестнице вверх, чтобы получить распоряжение.       – Что вчера было, остаётся во вчера, – пресекает капитан, присматриваясь к двум солдатам, что нашли пятый манекен. И первый, что срубили сами. – Значится так. На сегодня ты штабная, бумага на тебе. Завтра с рассвета также сюда, будем отрабатывать двойной разворот. А вообще, победа на соревнованиях у нас почти что в кармане…       Катрина щурится от осеннего солнца, рассматривая горделивого начальника, что муштрует отряд то ли ради эффективности за Стенами, а то ли ради награды. Дункан был слишком противоречивым: давал выходной, если у подчинённых были малейшие дрязги, но не отпускал, если те являлись полубольными. Что им двигало и к чему он стремился…       – У вас что, было много братьев? – спрашивает она, подставляя руку козырьком от слепящих лучей. Если его разозлить, то наверняка даст штрафной круг. А это то, чего Катрине требовалось чуть ли не по рецепту доктора: выпустить скопившуюся ярость в движениях клинков. – Откуда такой фанатичный соревновательный дух?       Дункан снисходительно машет рукой, мол, уходи давай с площадки:       – Не твоё дело, Бишоп.       – С собственным лейтенантом можно и повежливее быть, – ответно парирует она.       – В армии, а особенно – в Разведкорпусе, всё не на вежливости держится, а на уставе. Заруби себе на носу, – Катрина выдыхает, понимая, что у Дункана сегодня настроение хорошее. Он ей скорей отпускной выдаст, чем наряд вне очереди. – Не задерживай. Тебя ждет увлекательная бюрократия.       Вода в бочках, что стоят подле склада, холодная и приятно бодрит. Умывшись, Бишоп опирается о бортики: ждёт, пока взволнованная гладь уляжется. Есть что-то непостижимо магическое в том, как рябь волн накатами сменяет друг друга. Однажды Катрине в руки попалась ветхая книга, едва сохранившая переплёт. Бишоп достала её в библиотеке, случайно в потёмках перепутав полки. Она было собиралась поставить фолиант обратно, но что-то в обложке смущало и… завораживало. Будто шептало: “прочти меня, и я открою тебе тайну”. Потакая любопытству, Кáта всё же уселась в читальном зале и раскрыла том. Наверное, это был один из тех поступков, о которых она впоследствии не жалела до конца своих дней. В той книге был описан чарующий мир, что скрывали Стены: реки огня, ледяные земли, поля из белого песка и море. Огромный водоём, как озеро, только конца и края ему нет: оно больше суши и вдобавок ещё и солёное… Глупая сказка, но книга заявляла, будто берег моря ласкают волны – такие же, как сейчас в бочке – иногда мягкие, едва видимые, а иногда бушующие. Хотелось бы ей хоть глазком увидеть эту выдумку воочию: в голове не укладывалось.       Катрина улыбнулась, различая искажённое, пляшущее отражения себя в воде. Когда они с Леви сидели перед первой экспедицией на крыше, украдкой держась за руки, и рассматривали звёзды, она рассказала Аккерману о море. Леви улыбнулся и скептично отозвался, мол, будь такое чудо реальным и солёным, его б давно вычерпали торговцы, выпарили соль и продали её с бешеной наценкой…       Кáта заметила, как отражение вдруг потерянно моргнуло, улыбка соскользнула с лица, а в груди – в её груди, не в воде, не в мираже – разлилась тупая сжимающая боль. Леви…       Бишоп хлёстко бьёт по водной глади, давая себе пощёчину. Как же нелепо всё получилось: рассориться из-за сервиза!       Отойдя от бочки, она быстро выходит на тракт и, идя по жухлой осенней траве, чтобы не запылить сапоги, направляется к штабу, шмыгая носом. На сердце с новой силой заскребли кошки. Тоска узлом завязывает все органы внутри, а по телу разливается тягучая продрога. Кáта понимала, откуда шёл этот мандраж, хоть самой себе научилась не лгать: она боялась. Боялась, что доверилась человеку, найдя крупицы смелости, а теперь он может её предать. Оттолкнуть. Уязвимое положение. Неприятное. Будто она снова в родном “доме”, а тот, кто был призван её защищать, кто был назван родным отцом, отвернулся от собственной дочери, выбрав бутылку…       Переживания сгущаются, словно тёмная вода, готовая схлестнуться над головой. Катрине вдруг отчаянно захотелось излить кому-то душу. Попросить совета, помощи или утешения – чего угодно, даже осуждения, лишь бы не оставаться одной в этом топком чувстве самокопания.       Можно было поддаться искушению и выплеснуть чувства на бумагу, а потом отправить по почте Виктору… Кáта усмехнулась, качая головой: когда она в последний раз писала брату прямо и честно, тот приехал в штаб и устроил цирк, возмущаясь, что его сестру повысили до лейтенанта. Для него это звучало почему-то оскорбительно. С тех пор Катрина ему всё сообщала в общих чертах, без большой конкретики. Особенно, когда дело дошло до Леви, здесь ей пришлось надеть маску заправского дипломата: есть мужчина, которому она нравится, а он нравится ей. Всё хорошо. В ответ Виктор прислал письмо: “Передай ухажёру, что я набью ему рожу, если он тебя обидит”. Будто Леви таким напугаешь…       А теперь они с Аккерманом ещё и съехались. Узнай это Виктор, его бы хватил удар. Наверняка бы примчался освидетельствовать избранника по собственным критериям, не забыв расспросить про умение готовить: пекарь везде остаётся пекарем. Будь Кáта дамочкой из высокопарных любовных романов, которые Бишоп всё же изредка почитывала в городской библиотеке, она бы наверное тоже вздыхала и упиралась, говоря о переезде к возлюбленному, не имея на руках ни документа о браке, ни кольца, ни осязаемых планов на такое. Однако нравы в разведке специфичны и более свободны: когда жизнь длится в Стенах от экспедиции до экспедиции, а на вылазках высчитывается до появления титана на горизонте, невольно начинаешь думать иными категориями. Ничего предосудительного в их с Леви связи Кáта не видела. А в переезде – тем паче. Смущал только сервиз, что рассорил её с любимым человеком.       Так что Виктор, как участливое сердце, выбывал из домыслов. Идти к Эрвину Кáте не хотелось. К Ханджи тоже: та конечно наверняка внимательно выслушает, примет сторону Бишоп, а потом отчаянно начнёт строить планы, как мирить её с Аккерманом. Но Катрине такой вариант был в столь уязвимом состоянии неприятен. Непонятно, зачем Зое это сделает: как друг и посол Мира или как учёный, что ужасно хочет увидеть их детей и на что те будут способны…       Бишоп вздохнула, подходя к штабному дому. Можно было пойти к Нанабе – они были знакомы с кадетского училища… Кáта толкнула тяжёлую дверь и удручённо поморщилась, заходя в коридор. Должно быть, сейчас ей лучше побыть одной…       – Посыльный с час назад явился, на ваш отряд тоже есть накладные, – голос Мика Закариаса раздался будто бы из ниоткуда, заставив Катрину, вынырнув из мыслей, рефлекторно выставить руки в боевую позицию. Мик смеётся, поднимая безоружные ладони. – Поспокойнее, Кáта, ты чего?       Бишоп рассеянно моргает, осознавая, как глупо выглядит со стороны. Щёки наливаются теплом, ей остаётся лишь надеется, что кожа не сразу порозовеет.       – Извини, задумалась. Спасибо.       Закариас удовлетворённо кивает, прикрывая глаза, а затем привычно принюхивается, что Кáта возмущенно пихает его в плечо:       – Тебе не говорили, что нюхать людей неприлично? – Мик смотрит на неё с секунду, а затем, прыская, искренне смеётся, хватаясь за соседний стол рукой, чтобы не упасть.       – Прилично-неприлично. А если без морали, я слышу, будто что-то явно случилось: вы сегодня оба въедливые.       – Мы?.. – Кáта прикусила язык, понимая, кого Мик имел в виду. Леви. Опять Леви. В её жизни его стало слишком много, а если упомнить утренний концерт, то к хорошему это может не привести… Бишоп качает головой. – Мик, пожалуйста, не надо.       Она всё же внутренне собралась, ожидая выпада со стороны капитана, но тот вдруг расслабленно качнулся назад и отсалютовал:       – Почта, лейтенант. Не забудь.       Лестница скрипит, когда Катрина поднимается на третий этаж и поворачивает к шкафчикам. Массивные, они занимали целую стену штаба. Каждый шкафчик выкрашен бирюзово-зелёной краской, а на крышке красуется цифра отряда с именем командира группы, к которой тот относился. Имена капитанов не писали: слишком часто бы пришлось перекрашивать. Найдя “Э.С. – 23”, Кáта достала ворох документов, без удовольствия представляя, как будет возиться с ними до голодных колик в животе.       Однако служба есть служба, и если имеешь наглость получать жалование – изволь и поработать. Усмехнувшись этой мысли, Бишоп снова пошла к лестнице, чтобы подняться дальше, к их чердачным кабинетам, как вдруг слева хлопнула дверь. Кáта непроизвольно оглянулась. И вздрогнула. В безлюдном коридоре она встретилась взглядом с тем, кого видеть не хотела. Но и кого отчаянно боялась потерять.       Волна оскорблённой справедливости удушливо поднимается от диафрагмы, прогревая лёгкие и заставляя щёки снова вспыхнуть; прежде чем она успевает подумать, с языка уже слетает едкое словцо:       – Надеюсь, твой сервиз стоит на правильном месте! – нарушив субординацию без свидетелей, Кáта деланно мягко, но быстро перепрыгивает через ступеньки, скрываясь этажом выше. Быть может, однажды она дослужится до капитанского чина и сможет сделать что похлеще.

***

      Леви закрыл дверь, забыв, почему хотел выйти. Отдать распоряжение? Уточнить расписание тренировок на полигонах? Отнести готовые бумаги?..       Зачем-то он хотел выйти. Однако столкновение с Катриной заставило отступить в кабинет и запереться, будто он малолетний слюнтяй, а не капитан специального отряда. Но по-другому сейчас Аккерман не мог: в каком-то смысле избегание стало для него рабочим планом на день.       Он снова уселся за стол. Взялся было за перо, но, поразмыслив, решил переждать. За окном бравадно пели птицы, должно быть, предвещая скорые осенние холода. Из расшторенного окна лился золотой свет, окрашивающий и без того желтеющие листы в благородные солнечные оттенки.       Леви откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул, рассеянно беря в руки кружку. Одна ссора. Одна ссора может всё перечеркнуть. Это как с чайной молью, от которой нужно денно и нощно защищать плантации чая: она питается молодыми побегами, копошась в сердцевине, а листья, собранные с такого древа спортят весь урожай. Вся партия будет погублена лишь из-за одного больного куста. Для Леви это метафорично казалось применимым к их с Кáтой жизни. Или как четырёхглазая Ханджи любит восхищаться мелкими бактериями: если в рану попадёт загрязнённая земля с одним микробом, то будет гангрена и пиши пропало: придётся оттяпать ногу. Леви опасливо покосился на голенища вычищенных сапогов. Ногу терять он не хотел. А Катрина опасно вплелась под кожу и влилась в нервы – выдирать её оттуда будет жутко проблематичным. Аккерман кисло поморщился, отпивая крепкого чаю: может статься, что эта операция для него уже перешла в разряд невозможных. Такой расклад настораживал, учитывая минувшие события. Терять людей Леви – что в жизни, что в разведке – не впервой, но он предпочёл бы не доходить до той черты, когда теряешь кого-то родного. А сейчас и отыграть назад уже не получиться…       И ведь всё же было прекрасно! Сдался ей этот дурацкий сервиз. Да и сдался он ему! Переставил бы молча, если б чёрт не дернул огрызнуться. Да и не огрызнулся бы, если б Кáта не начала эту песню про порядок. Уж у кого у кого, а у Леви-то как раз в доме всегда царит порядок, это она дом Мика Закариаса или лабораторию Ханджи не видела, вероятно. А жаль, в сравнении с ними…       Аккерман устало поморщился, потирая переносицу, пытаясь отогнать ворочающийся клубок возмущения и оскорблённой чести. Это просто был неверный день, чтобы начинать говорить о переменах или делать друг другу замечания… Это просто был неверный день…       Мысли продолжали с особой изобретательностью перетекать одна в другую, наслаиваясь в неимоверную плиту, которая того и гляди грозила придавить своим массивом, если не заняться делом. Капитан мрачно оглядел свой стол, заваленный высоченными стопками самых разнообразных документов, которые ещё требовалось просмотреть. Солнце всё также играло светом, отбрасывая на кипы бумаг причудливые тени от деревьев. Леви медлительно передвинул одну стопку ближе, начал раскладывать по тематике, привычно пробегаясь глазами по буквам, как вдруг замер с листком в руке.       “Разве бывают верные дни для ссоры?”

***

      Остаток дня протекает инертно. Когда Леви гасит последний огарок свечи, чтобы идти домой, в штабе уже никого нет. Он натягивает китель и невольно оглядывается на кресло, в котором не раз засыпал. В кабинете есть и диван, но до него нужно дойти. Трата времени.       Улицы пахнут осенней свежестью, дождём и терпкостью листьев. Дороги мокрые от недавней мороси, но сейчас небо совершенно чистое. Военный район укрыт иссиним саваном мрака и озарён лунными лучами. Леви идёт скоро, но нехотя. Он специально засиделся дольше всех возможных рамок, чтобы придя в спальню не столкнуться с бодрствующей Катриной. Чтобы избежать ещё более непоправимого.       Одеяло привычно накрывает ухо, а нижняя часть зажата между голенями: Кáта любит заворачиваться в кокон. Но сквозь полудрёму Бишоп различает его поступь и напрягается. Она делано замирает, продолжая размерено дышать, притворяясь спящей, а сама жадно вслушивается, цепляясь за каждый шорох. Кáта слышит, как открывается дверь в спальню, как Леви крадётся к своей половине, наверняка рассматривая её спину.       Матрас чуть прогибается. Шуршит одеяло. Катрина чувствует, как её неумолимо тянет к нему. Кажется, будто если сейчас она перекатится, повернувшись на другой бок, и, приподнявшись, поцелует его в щёку или в уголок губ, то, как в сказках, злые чары и проклятье, напавшие на их безмятежную жизнь – всё падёт, и настанет долго и счастливо…       Это не будет капитуляцией или уступкой, они просто помирятся и забудут утреннее. Сейчас она повернётся. Сейчас…       Но оцепенение инеем прорастает в мышцы, что пошевелиться кажется невозможным. Катрина отчаянно жмурится, пытаясь заставить себя сдвинуться, но ничего не происходит. Даже пальцы, сжимающие край ночной рубашки – ни один не слушается. Тело, словно чужеродное, отказывается подчиниться.       Возня на другой половине кровати стихает. Она на мгновение перестаёт дышать, гадая, может сейчас его ладонь коснётся её плеча, и они забудут глупое недоразумение, как страшный сон. Но Леви, сложив своё одеяло и захватив подушку, вдруг поднимается и уходит спать в гостиную. Дверь осторожно закрывается. Кáта тут же, сгорая от стыда и злости, закусывает край одеяла. По щекам побежали холодные слёзы. В горле комом стояла гордость. Катрина утыкается лицом в подушку, чтобы не застонать в голос от безысходной тоски и обиды на себя, на него и на весь мир. А сон, вдруг расправив объятья, прикрывает её глаза, ласково убаюкивая беспокойными миражами.       На следующий день это становится невыносимым. Проснувшись, она находит лишь аккуратно собранное постельное бельё на диване и остывший чай на кухне: Аккерман уже давно ушёл, хотя сумерки только-только стали спадать. Готовя завтрак без энтузиазма, Бишоп открывает шкаф и снова сталкивается с злополучным сервизом.       Каолин, замешанный с кварцем и полевым шпатом, когда-то был заточен в изящную форму момента – белые фарфоровые чашки имели тонкие стенки, округлые формы донышка и элегантные витые ручки, за которые их хозяин никогда не брался. По бортикам мягкими лучами шла позолота. А, может статься, это было и настоящее золото: Катрина никогда не спрашивала Леви об этом. Сервиз был куплен Аккерманом на первое жалование, полученное в разведке. Наверное, потому от чайного набора веяло чем-то чрезмерно хрупким и отчасти печальным – первая покупка после смерти Изабель и Фарлана. Кáта помнила эту историю… Сервиз звенел аристократической утончённостью. И не скажешь, что именно эти фарфоровые чашки с блюдцами и заварником безжалостно рассорили офицерскую пару. Катрине кажется, будто только подуй на сервиз и он рассыпется в прах: настолько воздушным он видится. Она робко протягивает руку и замирает в сущих крохах от искусства.       А если он и правда рассыпется?       Бишоп резко подаётся назад, прижимая ладони к груди. Её сердце бешено колотится.       Служебная рутина приятно утягивает в водоворот заданий и распоряжений, позволяя Кáте ощутить блаженно пустую голову, лишённую на короткий миг беспокойных мыслей. Порой служба в Разведкорпусе была ей приятна именно ультимативностью: сказано – сделано, за тебя уже подумали вышестоящие чины. Долгая бумажная волокита сменяется разъездами по отделениям, а под вечер наступает очередь полигона. Рукоятки УПМ ложатся в руки, пальцы переключают контролёры, инстинкты бессознательного улавливают нюансы воздуха, а мышцы наливаются тонусом. Отряд снуёт по полигону, отрабатывая манёвры и сценарии боя. Капитан Дункан муштрует их добрых шесть часов, давая почти не ощутимые перерывы. Под конец тренировок, весь отряд в закатных лучах едва переставляет ноги, пытаясь поспеть за энергичным капитаном, заявляющим: “На переодевание и сборы у вас семь минут. Лейтенанту – пять”.       Катрина утирает пот со лба рукавом рабочей рубахи, провожая Дункана пилящим взглядом. Их игры в “каслалки” были хороши только в благоприятные дни, а не когда всё шло наперекосяк. Однако отряд всё же принимается выполнять. Тщательно обмывшись холодной водой, Бишоп наспех растирается, а затем торопясь влазит в свежую форму, не дожидаясь, пока кожа досохнет. Светло-оливковая рубаха липнет к груди, животу, неприятно пристаёт к лопаткам, белые брюки нехотя ложатся на тело, но выбора нет: пять минут на исходе. Сказав остальным выходить на построение, она вылетает из коморки, где переодевался женский состав. К тому времени Дункан уже “обрастает” компанией начальников отрядов, что также привели своих людей на тренировки.       Для отчёта требуется подойти напрямую к капитану, но оглядев окружение, Бишоп невольно поджимает губы: справа от командира Ханджи стоит не кто иной, как Леви; с флегматичным выражением лица слушает очередную байку от Дункана. Ханджи, напротив, смеётся, подпихивая Аккермана в плечо, будто пытаясь расшевелить друга.       Кáта на мгновение замирает. Глубоко в душе маятник, отвечающий за решения, колеблется и трагически замирает. Одна чаша весов взлетает вверх, оставляя её лицом к лицу с окончательным выбором. Рефлекторно оправив складки мокрой ткани, Катрина направляется к офицерскому собранию. Хоть Зое и командир, но всё же отряд Дункана относится к группе Смита, поэтому общий церемониал Кáта решает опустить и, хлёстко стукнув каблуками, прижимает кулак к сердцу, отдавая честь:       – Капитан Дункан, по вашему приказу отряд готов к дальнейшим распоряжениям.       – Вольно, Бишоп, – отмахивается капитан. Он небрежно шарится по карманам и наконец вручает ей бумагу на их тренировочное обмундирование. – Веди всех к снабженцам и проследи за сдачей УПМ. После – все свободны. – Дункан вдруг хитро косится на Леви. – Может быть, вам есть что добавить, капитан?       Аккерман отвечает сухо:       – Нет. Нечего, – Кáта встречается с ним взглядом и внутренне вздрагивает, замечая то же холодное выражение, что с минуту назад было адресовано Дункану и Ханджи.       “Стало быть, вот так это происходит?” – невольно спрашивает она себя. Кажется, будто бы он в её сторону добровольно смотреть не хочет больше, одну кровать делить отказывается и завтракает один, избегая её.       Катрина чувствует, будто их отношения ускользают из её пальцев, словно песок полигона. Голова полнится не прошенными вопросами.       Как так получилось, что они отдалились так быстро? Может, лейтенант сама себе всё выдумала и додумала, а его слова о любви не были искренни? Неужели возможно разлюбить только из-за сервиза? И разве ей действительно так важен этот сервиз?..       Слюна предательски становится вязче, а во рту пересыхает – отчаянно хочется сглотнуть; Катрина напрягает ладони, не позволяя себе сжать их в кулаки и сбросить напряжение – всё это равносильно вывешенному белому флагу. Такого удовольствия она ему не предоставит.       Дункан тем временем упорствует, явно положив целью вогнать хоть кого-нибудь в краску. После их с Леви раскрытия перед корпусом почему-то многие считали своим долгом пустить в них шпильку.       – Быть может, хотите сообщить своей ненаглядной, когда вернётесь в гнездышко?       Аккерман даже в лице не меняется. И безразличие ранит сильнее презрения.       – Сегодня у меня сверхурочные, полагаю, я буду сидеть за бумагами до сна в кресле кабинета…       Ханджи снова пихает его в плечо:       – Ну, Леви, что ты как безэмоциональная кукла на шарнирах, во-первых, ненормированный, урывистый и короткий сон – это невероятно вредно, а во-вторых…       Кáта перестаёт слышать, что говорит командир, указывая в её сторону. Быть может, говорит о важности эмоционального интеллекта, а, быть может, уже рассказывает весёлую и познавательную историю, как на прошлой экспедиции они пытались поймать титана живьём. Воздух давит и нещадно холодеет, отгораживая некогда милующихся пропастью, что будто и не пересечёшь.       Катрина почти что раскрывает губы, в отчаянном желании сказать Леви хоть что-то, но выражение его голубо-серых глаз сбивает с неё смелость. Сглотнув, она оглядывается на Дункана:       – Капитан, разрешите идти.       Это становится последней каплей для шаткого равновесия. Бишоп презирала трусость, а сейчас отступила. Хвост поджала, побежала. Весь путь до склада она хмурится, внутренне коря, что не высказала всё накипевшее прямо Леви в лицо. Пусть бы это стало сценой, учитывая людность полигона, присутствие Ханджи и Дункана, но хотя бы сейчас Кáта не терзалась бы от разочарования в себе.       Складовщик отстранённо расписывается в бланке, принимает всё снаряжение и мимоходом прощается. Катрина машинально отвечает, как позже отвечает на прощание сослуживцев. Мысленно она снова прокручивает слова Леви. Раз за разом…       “Может быть, вам есть что добавить, капитан?”       “Нет. Нечего.”       Нечего ему ей сказать. Не-че-го. Чаша внутри неё переполняется от эмоций. На бессчётный раз Кáта вспыхивает, будто спичка. Её вдруг заколотило от осознания, что сейчас она может снова совершить что-то, о чем потом будет жалеть. Однако на момент, когда Бишоп вошла в дом, где квартировал Леви, и влетела в кухню, выбор был уже сделан.       Кáта резко распахнула шкаф, вглядываясь в содержимое.       Она ему покажет. Сегодня она ему ещё покажет…

***

      Штаб пустеет с первых намёков на сумерки. Все разведчики, отчитавшись перед начальством, ускользают, разбегаясь по служебным квартирам и жилым домам – кому как повезло.       Леви же мрачно складывает бумаги в стопки, равномерно распределяя по столу. За последнюю неделю это уже двадцатая партия, но вчера и сегодня Аккерман лишь рад был задержаться в кабинете: отчасти оттого, что не желал идти в свой дом, отчасти – чтобы не давать себе и Катрине повода ссориться снова. Он ещё злился, кипел и отчаянно хотел остыть, дабы взглянуть на ситуацию хоть немного рациональнее. Однако Кáта будто назло являлась там, где он выбирал прятаться. В безлюдном коридоре его этажа, на полигоне, когда по расписанию её отряда там не должно было быть и в помине. Катрина словно пыталась взять его на абордаж, придавить заставить довысказать всё, что ещё вертелось на остром, как лезвие, языке.       Каков был соблазн хищно оскалиться на глазах Ханджи и Дункана, Леви буквально распирало от возмущения, когда они с Бишоп столкнулись взглядами: она себя виноватой уж точно не считала. Аккерман столь крепко сжал зубы, унимая пыл, что опасался сломать челюсть ненароком.       Часы в коридоре бьют десятый час – детское время для капитана специального отряда – однако с лестницы слышатся шаги. Аккерман рассеянно хмурится, а затем, уловив такт ходьбы, недовольно кривит губы: явилась, не запылилась. Если сейчас она с новым запалом примется язвить…       В дверь стучат. Леви бросает пробный крючок, говоря: “открыто”, и в кабинет заходит Бишоп.       Аккерман вскользь отмечает, что она переоделась в гражданское, стало быть, была у них дома… Он хмурится, исправляясь: “В его доме”. В руках – льняной вещевой мешок. В таком можно и картошку с рынка тащить и амуницию перемещать.       – Добрый вечер, Леви.       Не уловив эмоционального оттенка в тоне и не найдя конкретики в зелёных глазах, Аккерман решает идти в наступление, ограждаясь:       – Вечер, – отзывается он, опасливо наблюдая, как она подходит к его столу и кладёт мешок аккурат рядом с документами. Отблеск свечи не выцепляет каких-то складок на лице – хмурости или гнева – и Леви гнёт дальше. Небрежно раскрывает папку и утыкается в слова рапорта: – Если ты пришла продолжить перепалку, вынужден огорчить – я занят.        “Обними её”, – говорит сердце, заискивающе пульсируя за грудиной, а разум отчаянно возражает, приводя кучу доводов “против”, заглушая пульсацию, шепчущую: – “Отбрось всё и обними…”       Леви давит это желание. Не сдатся он ей: в соревнованиях на выносливость ему равных нет. Кáта из него верёвки уже пытается вить, Аккерман в такие игры играть не намерен.       Бишоп – Леви почти уверен, хоть и не видит – сжимает губы и, выдыхая, смотрит на него. Он чувствует этот давящий взгляд, бросающий ему вызов: поднять голову из бумаг и схлестнуться в схватке. Но как только капитан решает посмотреть на неё, то Кáта вдруг вздрагивает. По её лицу проскальзывает тень, и она отступает на полшага.       – Я подожду, пока ты закончишь? – Бишоп цепляет руки в замок за спиной; кивает на диван: – Не возражаешь?       – Ты не собака, а я не твой хозяин, – глухо констатирует Леви, вновь старательно вчитываясь в буквы, что шли поверх документов, отправленных на сортировку. Кáта неслышной поступью отходит за его спину.       “Еще сейчас стукнет чем-нибудь, а затем придушит. Или нож в бок всадит. С неё станется…” – машинально и угрюмо прикидывает Аккерман, внутренне подсобираясь.       Зачем он сказал эту чепуху про собаку? Леви хмурится, и с напором на перо дописывает цифры в графы. Выходит жирновато, но, пробежавшись по получившемуся рапорту, он остаётся удовлетворён и начинает перекладывать готовые бланки в отдельную стопку. Однако теперь это не так просто. Леви злобно оглядывает мешок Катрины, что сдвинул третью стопку бумаг. Будто бы специально…       – Нельзя было положить на стул возле стола? – раздражённо бросает он через плечо, хмурясь. Однако кабинет продолжает звенеть тишиной: Катрина ничего не отвечает, что сердит его ещё больше: когда не надо – она не умолкает.       Аккерман резким движением подцепляет узел, развязывает и раскрывает ткань, заглядывая внутрь. И вдруг замирает.       Тарелка. Глубокая тарелка, аккуратно закрытая полотенцем. Леви осторожно приподнимает покрывало: внутри ещё горячий рис, нарезанные овощи и даже поджаренные ломтики мяса, что нынче в дефиците – за него на рынке чуть ли не дерутся.       Она принесла ему ужин. Она приготовила ему ужин. А он сейчас взял и… додавил…       Леви чувствует, как в груди становится до противного пусто. Внутри что-то резко ухает, будто склянка, в которой Аккерман удерживал в узде все свои эмоции, бьётся, и боль разливается, въедаясь в каждый нерв. Чванливое чувство собственной важности, принципиальность… разве это имеет значение, когда родной человек делает отчаянную попытку извиниться?..       Леви приподнимается, осторожно укладывает мешок на стол поверх бумаг, будто это древнее сокровище. Дыхание перехватывает от тягучего сожаления. Он оглядывается на Катрину, сидящую в дальнем углу на диване, терзаясь.       Кáта, чувствуя его взгляд, поднимает голову. Замешательство длится сущий миг, и она вдруг вскакивает:       – Леви, я подумала… – запальчиво начинает тараторить, будто гордость проглатывая. – Я подумала, если это действительно тебе важно, пусть сервиз стоит на первой полке. Это… это, может, даже и лучше. Пусть будет там. Просто я не ставила его на первую, чтобы беря со второй тарелки не задеть ненароком эти чашки. Они же такие… хрупкие. Тонкие. И ты их так любишь… Леви… прости, прости, пожалуйста! – Аккерман резко срывается с места, огибает стол, ещё она не успевает договорить: – Если чтобы не потерять тебя, мне надо смириться с расстановкой посуды на кухне – я пойду на это…       Он оказывается так близко к ней в одно мгновение. Кáта робко тянется ладонями, и прерывисто выдыхает, когда Леви касается её рук своими. Сжимает и подносит к лицу, зацеловывая.       Катрина маятно смеётся, улыбается, чувствуя себя бессильной перед бурей эмоций. Порочный круг ломается. Наконец-то ломается. И ничто больше не стоит меж ними. Аккерман заботливо оглаживает кожу запястий, а затем смотрит в зелёные глаза. И в этом взгляде разом читается столь многое: и сожаление о произошедшем, и плещущаяся неописуемая нежность, что Бишоп вдруг всхлипывает и, поджав дрожащие губы, заходится в плаче.       – Кáта... Прости меня, пожалуйста, – она подаётся ближе, прижимаясь к его груди. Леви заполошно касается ладонями её лица, стирая солёные дорожки. Её дрожь передаётся ему, усиливаясь во сто крат. Аккерман, будто в забытьи, целует её лоб, нос и щёки, только и делая, что бормоча извинения. Она, смеясь и плача, цепляется за его рубашку, чувствуя, как волнение переходит в головокружительное чувство. Катрина теряет равновесие, и Леви быстро подхватывает её, придерживая за талию. Осторожно помогает сесть на диван, взволнованно оглядывает. – Тише, тише, ты в порядке? Кáта, ты вся дрожишь, любовь моя…       Бишоп молча кивает, потому что теперь всё самое страшное кажется пройденным. Она снова льнёт к нему, утыкаясь в грудь, ближе к сердцу, быстро, рвано – словно в горячке очнувшись от кошмара. Леви нежно касается её в ответ, осторожно гладит плечи, целует в макушку.       – Знаешь, до сих пор не могу понять, как ты меня терпишь… – Аккерман сглатывает, вспоминая эти дни. Прикидывает, что если вести счёт в их маленькой игре – он явно побил все рекорды по отвратительному поведению. – Тц, веду себя порой, как идиот…       Кáта шмыгает носом:       – Не говори так…       Аккерман цокает, не соглашаясь; заботливо лезет в карман и достаёт чистый платок. Катрина перенимает ткань, отстранившись, вытирает заплаканное лицо. И всматривается в своего капитана. Её глаза блестят в сизом сумраке кабинета, так уязвимо, что у Леви перехватывает дыхание: она сбросила почти все доспехи, что сковала, пытаясь защититься от жизни, а он так с ней поступил.       – Из-за чего мы вообще поссорились? – хрипло шепчет.       Бишоп грустно улыбается на вопрос.       – Из-за сервиза…       – Разве? – она чуть вопросительно наклоняет голову. Аккерман осторожно касается её лица, скользя мозолистыми пальцами по коже. Видя её снова близко не может нарадоваться, рассматривая мелочи: родинка под правым глазом, мелкий рубец на щеке, тонкие брови и зелёные омуты. – Нас рассорила глупость. Мы оба заработались и не общались, как следует. Только работа-работа-работа. Я не знаю, как в тот день встал с постели…       – Ты был с дежурства, Леви. И наверняка не ложился спать…       – И вместо того, чтобы сказать тебе, как взрослый самодостаточный человек, что я вымотан, хочу упасть и не двигаться хотя бы пару часов, я взъелся на замечание про сервиз. Про обговоренное, заверенное место этого сервиза… А потом ещё тебя ребёнком назвал.       – Я ведь правда поступила, как ребёнок, – слабо парирует она. Леви цокает в ответ.       – Тц, нет, просто ты тоже устала… Дункан вас уже добрых три недели гонял, как зайцев с утра до ночи. А потом ещё давал бумаги. Кто угодно бы вымотался с такой нагрузкой…       – Не оправдывай.       – Я смотрю в корень проблемы. Озвучивая причину, я не пытаюсь оправдывать тебя, Кáта, или себя. Я хочу понять. – Она морщит нос и, шумно выдыхая, снова подаётся ближе, обнимая его. Леви сипло смеётся, мягко целуя её в висок. – Прости меня, пожалуйста…       – Извини, что тоже не сдержалась…       – Это будет нам уроком… – Аккерман крепче прижимает Катрину, ласково зарываясь пальцами во вьющиеся волосы, играясь с прядями. И впервые за эти дни, Леви чувствует, что он наконец-то счастлив. И лишь благодаря ей.       – Кáта? – тихо спрашивает капитан, осторожно мажа губами по её коже. Бишоп отзывается: распарено мычит в его плечо. На её губах играет блаженная улыбка. – У меня есть восхитительная идея… Мы напишем ультимативное заявление на пять дней отпускных. Экспедиция будет ещё не скоро, у Шадиса не будет причин ссылаться на абсолютный пункт отказа два-точка-один. А Эрвина я запугаю, если потребуется…       Катрина отстраняется и лукаво щурится; касается ладошкой руки Леви, переплетая их пальцы.       – Звучит хорошо… но иногда меня настораживает твое коварство…       – Что-то ещё тебя беспокоит? – мягко спрашивает Аккерман, нежно сжимая её руку. Сумрак кабинета сгущается, когда на столе догорает предпоследняя свеча. И Бишоп, к своему удивлению, в этой тьме раскрывает последние карты.       – Ты здесь… – выдыхает она. – Но ты никогда не со мной полностью… Будто ты ещё терзаешься: хочешь этого или нет… Я люблю тебя и не желаю требовать невозможного, Леви… Однако я не выдержу, если однажды ты просто меня оттолкнёшь. Без слов, без изъяснений. Мне хочется понимать наши отношения и куда они идут…       Полумрак кабинета делает слова ещё более интимными. Леви чувствует, как тяжело ей даётся признание, и когда высказанное повисает в воздухе, он бархатно улыбается своей смелой женщине.       – Прости… Я правда должен извиниться за это… – Леви на мгновение замолкает подносит её руку к губам. Его кожа привычно холодная, и чувствовать чужое тепло, чужие касания ещё странно. Но ему отчаянно хочется держать ту, что любит, за руку. Быть ближе. Ближе к ней. – Мне ещё нелегко даётся близость, переплетённая с привязанностью… Но я хочу дать тебе всё, Кáта. И быть может не сразу, но я действительно хочу быть с тобой полностью. Открыться тебе без утайки…       Катрина выдыхает и тянет на себя их замок из рук. Девичье сердце мягко поёт в ответном желании отдать ему всё – положить на алтарь любви, даже если гарантий нет – всё и даже больше. Страшно, но страшнее – отступить от мечты, в которую веришь. И Бишоп обхватывает второй ладошкой зябкие руки Леви, растирает, заставляя кровь быстрее скользить по его сосудам.       – Моё сердце – твоё. Моя душа – уже твоя, – сокровенно тихо говорит Аккерман, наблюдая за её касаниями. – Немного времени, и мой упрямый разум тоже капитулирует перед тобой, сдав знамя…       – Леви, мы не на войне, – морщится она. – Пожалуйста…       – Знаю, просто термины привычны… – капитан выдыхает, рассматривая её и вдруг улыбается. – Я люблю тебя. И я хочу быть с тобой во всех смыслах. С тобой и только с тобой. Знаю, это много, но подождёшь, пока я оттаю?       Кáта тихо смеётся:       – По сегодняшнему ты ещё не понял, каков мой ответ?       Он наигранно закатывает глаза, однако голос сочится мягкостью:       – Платишь мне той же монетой, да? – зелёные глаза вдруг вспыхивают искорками ехидства. – Когда я подарил нож для бумаги через день после чердачных посиделок?       Кáта улыбается, вновь прижимается к его груди и выдыхает, припоминая эту занятную беседу. После вечера, когда Аккерман в очередной раз просидел с ней ночь на чердаке, а Эрвин удивлённо заметил разные почерки в их документах, когда они впервые коснулись друг друга, Леви вдруг заявился с футляром, в котором был нож. Небольшой, подходящий для бумажных дел.       – Не боишься, что я всажу его тебе в спину? – ехидно спрашивает она, пробно держа оружие в руке.       – Тц, я быстрей тебя, Бишоп, – парирует Леви. – Не зазнавайся.       Кáта прищуривается, рассматривая, как свет играет на острие.       – И что этот жест значит?       Леви замирает. Его подарок действительно для него самого многое значит. Но он будто не хочет открыто это признать.       – Может, что-то и значит, – уклончиво отвечает капитан, отводя взгляд.       – Как это понимать? – хмурится. – Можешь конкретизировать?       – Да. – Пояснительные слова почему-то проглатываются, застревают в горле. Катрина вздыхает, щёлкает футляром, отворачиваясь к бумагам. И Леви, всматриваясь в кучерявый затылок, сглатывает.       – Это знак внимания, – говорит он, наконец, сжимая губы.       – Подхалимство? – ехидно подзуживает Катрина, начиная заполнять шапку для рапорта.       Леви смущенно трёт шею:       – Ухаживание. – Слово звучит мягко, но всё же уверенно. Это заставляет Бишоп удивлённо оглянуться: она не ожидала, что Аккерман пойдёт напрямик; признаться, не ждала, что он вообще захочет решиться на такое. Леви тем временем поднимает подбородок и говорит твёрдо: – Вчерашнее я воспринял как такой же жест…       – Твой чай… – медленно выговаривает девушка. – Твой чай тоже входил в ухаживание?       На удивление Леви вдруг смеётся:       – Да. Так что не покупай…       – Нет, я куплю, – Катрина с улыбкой наклоняет голову и вдруг подмигивает. – Это тоже будет ухаживание. С моей стороны…       Леви выныривает из водоворота воспоминаний, когда последний огарок в кабинете уже почти что тлеет струйкой дыма. Ночь приветливо призывает ко сну, и капитан чувствует, как его дыхание становится медленнее, будто перед дрёмой; а Кáта уже сопит. День выдался действительно долгим и сложным в спектре эмоций. Аккерман выдыхает, заботливо оглаживая ровную спину, баюкает, как может. Им действительно не повредит отдохнуть – а оставшиеся бумаги Леви сунет начальству вместе с заявлением завтра утром.       Он осторожно приподнимается, тянясь за пледом, когда Кáта, уловив движение, распахивает глаза и цепляется за его серую рубаху сильнее.       – Не уходи… – шепчет она во тьму, внезапно спросонья боясь до леденящего трепета такого исхода. Но рядом чувствуется тёплое дыхание, и вдруг её лоб, щеки и губы покрывают мягкие поцелуи.       Леви улыбается, ласково прижимая Кáту к себе. Ближе. К сердцу. Он уже всё решил. И от своего выбора отныне не отступится.       – Я никогда от тебя не уйду, – тихо доносится ответ. – Я никогда от тебя не уйду, любовь моя…