Снежные хлопья

      Леви сидит в самом отдалённом кресле, скрываясь в полумраке кабинета, в руке – чашка свежего чая, который Аккерман берёт с собой даже в экспедиции. Капитан расслабленно греется у камина, стараясь не слишком втягиваться в односторонний диалог. А Гилберт – одичавший станционный смотритель дорожного постоялого двора за Стенами, что уже пятый месяц на службе – с бравадой рассказывает по второму кругу свои вахтовые истории. Аккерман лишь рад, что в доме тепло: за окном бушует и скалит зубы зимняя природа. Снег валит во всей красе, безжалостно заметая дорожку, проторенную повозкой специального отряда. А скоро – в самом лучшем случае, к этому вечеру – ещё должен был подойти другой отряд, обходивший хребет с Севера. Леви не любит делать ставки, но учитывая юмор Эрвина, вероятнее всего подойти должен был Мик Закариас – чтобы Аккерману жизнь мёдом не казалась. Такое большой радости не внушало.       – Вот так вот, капитан, – с самодовольной улыбкой завершает очередную всеми слышанную байку Гилберт. Леви учтиво кивает, отпивая чаю. Огонь в камине расслабленно трещит. Гилберт ещё какое-то время стоит, как был, не зная, чем занять образовавшуюся паузу. Последние два часа смотритель только и делал, что находил повод не выходить за пределы кабинета, видимо, не желая терять компанию. Мужичок наконец цепляется глазами за своё рабочее место и, сочтя это самым конгруэнтным занятием, садится за стол. Чуть покачиваясь на стуле, он задумчиво принимается накручивать ус. – И ваши люди все устроились. Вы, будьте добры, так и передайте командору Смиту, мол, Гилберт всех разместил.       Леви вновь кивает, салютуя чашкой.       – Да, – продолжает вахтовик. – И вам – комната по чину, и вашим людям – по отдельной…       Аккерман снова невербально соглашается, запивая информацию чаем.       – Слава Стенам, Гилберт своё дело знает. Он снабженец первоклассный. Так уж командору и скажи́те, мол, впору и повышение дать. Ведь ещё так сделал, что даже отдельные комнаты и для второго ударного отряда скроил…       Капитан давится чаем. Быстро наклоняется, чтобы не заляпаться, и кашляет.       – Для какого-какого отряда? – хрипло переспрашивает Леви, всматриваясь в Гилберта. Хозяин дома даже растерянно приподнимается со стула, должно быть, опасаясь, как бы сильнейший воин человечества не умер от удушья в его кабинете. Аккерман отмахивается рукой: всё нормально, не надейтесь. Смотритель грузно опускается обратно на сиденье, рассеянно потирая шею.       – Для второго ударного, капитан… – повторяет Гилберт, даже раскрывая папку на своем пыльном столе. – Вот, и бумага имеется от командования. Заявлено: специальный отряд и второй ударный…       Вдруг колокольчик, висящий у двери кабинета дёргается, заходясь звоном. Гилберт возбуждённо вскакивает – живо даже для своей конституции. Дальше по коридору слышится шум: видимо, кто-то вошёл с улицы и топчется в прихожей. Аккерман жадно вслушивается в приглушённые указания, что доносится из-за двери: это Кáта. Её голос он ни с чем не перепутает.       Через сущее мгновение в кабинет уже входит невысокая фигура в расстёгнутой форменной зимней куртке, на плече – вещевой мешок. Гость ударяет кулаком по груди, над сердцем, и приветственно хрипло заявляет:       – Второй ударный на стоянку прибыл, принимайте гостей. – Леви, скрытый темнотой и изгибами кресла, всматривается в свою жену: Бишоп стоит к нему вполоборота, спиной, и, судя по вопросам, что капитан начинает решать со смотрителем, явно не догадывается, с каким отрядом ей доведётся следовать дальше завтра. – Гилберт, по традиции – твердый сыр, целая головка. За ваши старания…       Станционщик наигранно утирает слезу:       – Следуете традициям покойного капитана Дункана… Это достойно, это хорошо… – Гилберт укладывает подарок на стол и какое-то время рассматривает его. Катрина, видя его заинтересованность, отходит к ближайшему стулу и, ухнув мешок на дерево, принимается разматывать вязаный шарф. Россыпь снега падает рядом с её ногами. Леви с нескрываемым интересом не отводит от женской фигуры глаз, примечая даже самые мелкие детали: они не виделись уже почти что месяц.       Пятьдесят первая экспедиция за Стены была совершена в зимнее время Эрвином намеренно: условия, конечно, суровее, зато снежные бури и низкая солнечная активность гарантируют замедленность титанов; как следствие: меньше жертв личного состава, в долгосрочной перспективе – меньше общественного осуждения. После выхода за стену Мария корпус проследовал до малоисследованных северных земель и там разделился на отряды, что должны были закартировать местность, а группа Ханджи имела своё собственное задание: исследовательским отрядам дали добро на поимку живых особей для экспериментов. Путь специального отряда шёл через западный квадрат, и одинокий поход заканчивался как раз на станции близ Стены – у Гилберта. Здесь Леви должен был соединиться с другим отрядом, нумерацию которого Эрвин указать не удосужился в приказной бумаге. Уже вместе они пересекали хребет и возвращались к штабу.       Месяц. Месяц разлуки. Месяц, который нельзя было даже скрасить перепиской: за Стенами почтовой службы нет. Аккерман тяжело выдыхает, чувствуя, что держать в руке чашку становится невозможно, он и себя в руках уже держать не в силах: отчаянно хочется встать с запылённого кресла, скрытого полумраком комнаты, подойти к Кáте и крепко её обнять, зарывшись носом в коротких кудрях… Смахнуть с макушки горстку снега, вновь ощутить тепло нежных ладоней, поцеловать жену, в конце концов. И…       – Вас, капитан, уже второй отряд заждался. Целый день сидят с прошлой ночи. Я уж как мог рассказами развлекал, – начинает делиться новостями Гилберт, видимо, насмотревшись на свой подарок. Смотритель с важным видом принимается рыться в выдвижном ящике.       Катрина мягко смеётся, чуть сипло с холода:       – Вы с такой хитростью это говорите, значит, есть подвох. – Бишоп снимает куртку и, зачесав волосы рукой, оглядывается на собеседника. – Дайте угадаю, отрядом руководит Дирк?       Гилберт усмехается, вываливая на стол ключи от комнат. Катрина рассеянно подбирает их, крутит в руке, пересчитывая. Леви даже с такого расстояния видит: одиннадцать. Десять на состав, один на капитана.       – Никак нет, – с покладистой язвительностью юлит смотритель. Аккерман готов спорить, что Гилберту просто нравится растягивать диалог с Катой, чтобы быть в центре внимания как можно дольше. Леви отставляет чашку на маленький хлипкий столик, решая прекратить этот фарс. – Думаю, вас приятно удивит…       – Можешь вернуть один ключ, он тебе не понадобится, – встревает Аккерман, перебивая поток слов снабженца. Кáта ощутимо вздрагивает и резко разворачивается на каблуках сапогов. Взгляд потихоньку приспосабливается к перепаду освещённости: угол комнаты со столом выхвачен парой керосинок, а вот кресла очерчивает лишь отблеск камина. Поначалу, в лёгком оцепенении, она даже моргает несколько раз, будто не веря. И вдруг её губы трогает улыбка. До боли знакомая и родная.       – Добрый вечер, Леви. – Имя слетает так просто и нежно. Аккерман чувствует, как невольно замирает, а по телу мурашки проходят. Будто нет в этой комнате кого-либо кроме них двоих, будто только для него звучит её голос.       – Вечер, Кáта, – эхом чуть хрипловато отвечает капитан. Он отталкивается и быстро пересекает разделяющее их пространство. Не отрывая взгляда, берёт её вещевой мешок, шарф, тянется было помочь и с курткой, но Катрина поворачивается к Гилберту, протягивая связку ключей удивлённому смотрителю.       – Заберите тот, что от офицерской комнаты – мне не к чему. – Снабженец было возражает, но Кáта тут же улыбается, качая головой: – Думаю, я прекрасно размещусь у мужа.

***

      Лестница скрипит с нескрываемой обидой заброшенности, стоит на неё ступить. Несколько комнат расположены на первом этаже, более просторные и комфортабельные – на втором и офицерские, с отдельной ванной – на третьем. Леви идёт впереди, закинув вещевой мешок на плечо, но он безраздельно чувствует, что Кáта идёт позади. Рядом.       Бишоп раздаёт ключи своим людям, инструктирует по режиму дня и заявляет сборы с завтрашним рассветом. Солдаты, уже в пересмешку с сослуживцами из специального отряда, кивают и желают доброй ночи капитанам. После этого Катрина и Леви поднимаются выше. Неспешно переговариваются, спрашивая об экстренных ситуациях в пути, о раненых и количестве уцелевшего инвентаря и провианта. Слова даются легко, будто с последней встречи прошло всего пара часов, а вот сердце отзывается на речь родного человека иначе: бьётся о рёбра, словно в его объятья просясь.       Аккерман открывает дверь и пропускает Катрину вперёд, ощущая мимолётное касание, что чертят женские пальцы по его плечу. Ненавязчивое, но до головокружительной дрожи интимное. Кáта с благодарностью окунается в темноту спальни, понимая, что сейчас её румянец наверняка не будет заметен. Было в этом что-то особенное: вот так вновь его касаться, вспоминать – что она может его касаться.       Леви заходит следом. Укладывает её вещевой мешок на полку шкафа в малой прихожей. Катрина тем временем вешает заснеженную куртку на стул просушиваться. Девушка слышит, как Аккерман прикрывает дверь. И почти сразу же поворачивает ключ в замке.       Кáта оглядывается, неопределённо хмурясь:       – Зачем ты… – его губы накрывают её скорее, чем слова растворяются в воздухе. Бишоп прерывисто выдыхает и, разгораясь, податливо отвечает на столь желанный поцелуй. Ладони Леви скользят по её спине, ложатся на поясницу, притягивают ближе. Чтобы не упасть от такого порыва, Катрина заполошно приобнимет его.       – Затем, Кáта. Не хочу, чтобы нам мешали… – отстранившись, с острой улыбкой коротко отвечает капитан. Бишоп чувствует, как невольно рассыпается в смехе, стоит Леви потянуть её к кровати и завалить на перину – даже удивительно мягкую для дорожного постоялого двора за Стенами.       Их руки жадно касаются друг друга, лаская и вспоминая. В этой встрече есть отдельная сладость, что исходит от неожиданности, но почему-то оба капитана готовы поспорить, что Эрвин просто из вредности умалчивал нумерацию отрядов, раздавая задания на финальном собрании перед выходом за Стены.       Кáта вдруг ярко ощущает прошедшее время: их разлука была слишком долгой. Девушка напряжённо жмурится. Месяц их отряды шли в пути порознь, месяц они не виделись, не касались друг друга – всё это время были отдалены. И ей отчаянно хочется прекратить этот порочный круговорот, сломать цепь. Теперь глаза увлажняются пеленой слёз – от избытка нахлынувших чувств, что вдруг болезненно расплёскиваются в сердце. Бишоп раскрывает губы: даже если в ответ Аккерман выдаст что-то сдержанно скупое, Кáта уже не может держать эти эмоции в себе:       – Я очень скучала по тебе, Леви… – всхлипывает она, теряясь в его сбитых поцелуях. С ним ей совершенно не страшно быть откровенной и беззащитной, это Катрина решила ещё давно, где-то на чердаке. Если любить, то всего и разом: по-другому она попросту не умеет. А Аккерман замирает, заслышав шёпот. Приподнимается, заглядывая в зелёные глаза. На его губы ложиться самодовольная ухмылка, однако, когда Леви начинает говорить, голос звучит нежно.       – Я тоже, Кáта… – эти слова отзываются в её душе необычайным теплом и радостью. В полумраке спальни голубые омуты кажутся пасмурным небом: уютным, баюкающим. Таким родным. На мгновение Леви переносит вес на левую руку, и Кáте думается, что сейчас он снова наклонится и поцелует её. Она прикрывает веки, полагаясь на пульсирующее страстное чувство за грудиной, доверяясь мужу: в этом шатком мире, где даже стена Мария пала, Леви для неё – самый стоически надёжный человек.       Однако заместо поцелуя её щеки вдруг касается мозолистая ладонь. Распахнув глаза, Кáта сталкивается с Леви взглядом. И выражение чуткости и нежности, что отражено в каждой даже самой мелкой черте родного лица, пробирает приятным зябким фриссоном. Аккерман мягко улыбается, оглаживая её щёку, скользя подушечками чувственных пальцев по коже, зачарованно, словно тоже не до конца веря в действительность.       – Я тоже скучал… – Леви с любовью всматривается в искрящиеся зелёные омуты. – Очень скучал, любимая.       “Любимая”       Кáта отталкивается от перины и подаётся вверх, сбито хватаясь ладошками за его плечо и форменную рубашку, тяня к себе, ближе. Как можно ближе. После долгой разлуки, вновь видеть и касаться Леви кажется чем-то невообразимо обманчивым. Эфемерным. Аккерман тоже чувствует эту горечь, потому он и наклоняется, с запальчивой нежностью целуя жену.       Вечер окутывает спальню флёром интимности. Хоть оба капитана знают, что не так далеко, буквально за стенами, размещены их люди, а по коридорам наверняка ходит Гилберт, однако всё же комната закрыта, и какое-то время они могут быть только вдвоём. Одеяло шуршит, укрывая кожу от прохлады, что лишь усиливается, стоит вьюге заискивающе прокрасться рядом с вихрем снега. Но холод не страшен, когда рядом горячее сердце, что поддерживает биение другого. Шёпот мешается со сбитым дыханием, прикосновения – с поцелуями. Будто сообщающиеся сосуды их ласки, любовная нега и забота циклично возвращаются друг к другу, и, в конце концов, комната наполняется маятным жаром.       Наваждение постепенно спадает, словно форменный зелёный плащ с “Крыльями свободы”, отдавая бразды правления неспешной нежности. Аккерман клюёт её в губы, отстраняется, убирая завитой каштановый локон со лба. И рассматривает, потому как не может усладиться: Кáта улыбается ему, так открыто, до боли уязвимо. Наверное, решает, Леви, сейчас он выглядит также: весь без брони, без тени тайн, без маски "замкнутого, сосредоточенного капитана". Но с ней ему не страшно рушить стены.       Аккерман проходится рукой по женскому плечу, оглаживает, разогревает.       – Ты восхитительна, любовь моя… – шепчет Леви, с особенным удовольствием заглядывая в нежные зелёные омуты. Она сладко расплывается в более широкой улыбке, что у уголков глаз собираются мелкие морщинки, с радостью видя, как тень настороженности ускользает с его лица – расправляется складочка меж бровей. Почему-то Леви всегда важно знать, всё ли в порядке, и Кáта потакает этой привычке.       Зимние сумерки, безраздельно царящие в спальне в столь поздний час, кажутся приветливыми. Катрина ещё пытается отдышаться, когда слышит краем уха скрип в коридоре – видимо, смотритель дома идёт мимо комнаты к чердачной лестнице. Леви тоже слышит – она уверена, может заслышал даже скорее неё – судя по тому, как напрягаются его плечи. Инстинкты охотника. Он замирает, прищуривается, но не перестаёт касаться, ласкать её распаренную кожу ладонью, просто взгляд голубо-серых глаз становится чуть отстраненным, замирает на маршрутной проекции Гилберта, словно Аккерман за человеком через стены следит. Опасный. Хищный. Её. Что-то необычайно трогательное скользит в этом рефлекторном жесте. И Кáта маятно улыбается, любуясь. Шум шагов недолог, быстро стихает.       – Леви… – она смело касается ладонью его щеки, рассеивая морок: хоть они и за Стенами, всё же, сейчас зима, а в доме – два передовых отряда разведки и один снабженец. Им можно отвлечься, хотя бы ненадолго. Капитан невольно моргает быстро, отрезвлённо, как после сна. И наконец вновь смотрит на неё. Катрина чувствует, как искренность расплескивается в голосе, стоит лишь позволить словам слететь с языка: – Я люблю тебя… – шепчет тихо. Нежно. Леви медленно смаргивает. И его губы трогает мягкая улыбка.       – А я люблю тебя, Кáта…       Аккерман вновь коротко целует жену, оглаживает её ровную спину, чувствуя мелкие рубчики на коже, и притягивает к своей груди, к сердцу. Катрина расслабленно ластиться к Леви, более не опасаясь, что всё происходящее – сон, и сейчас она очнётся где-то подле камина Гилберта, с поволокой дрёмы в мышцах. Они ёрзают, притираются, расслабленно и беззаботно оставляя хаотичные поцелуи друг на друге. Бишоп ложиться на его твёрдую грудь, задевая ладошкой цепочку с кольцом, и прикрывает глаза, вслушиваясь в затихающий быстрый стук. Заверение, что Леви здесь, с ней, всё ещё живой.       – Леви?       – М? – сонно выдыхает он, мягко и инертно поворачивая голову на голос, ведя губами по её коже. Глаза прикрыты, но руки крепче обнимают – слушает.       – Завтра, как рассветёт, надо будет выдвигаться… – бормочет Катрина, сладко зевая.       – Как скажешь, ка-пи-тан… – он по-доброму фыркает, нежно лаская пальцами её открытую спину. Уже почти что дремлет. – Как скажешь...       Бишоп елозит, двигается, утыкаясь носом в основание сильной шеи, и выдыхает жаркий воздух. А Леви от такого полусонно, заторможено вздрагивает: знает же, маленькая шкодница, что это приятно. Его всегда мурашит, стоит коснуться шеи или волос – тут же млеет, словно кот, которого почесали за ухом.       – Часов за пять совершим марш-бросок через хребет и выйдем к станции, где ждут штабные координаторы… – шепчет Катрина, опаляя дыханием его кожу. И Леви, жмурится, потому что это уже игра не по правилам. Так и хочется сказать: “капитан Бишоп, щекотать чувствительные зоны супруга – попросту неспортивно”.       Метель завывает, а снег старательно и колко бьётся об окна, заставляя хлипкую конструкцию дребезжать. Леви всматривается в потолок, но считает не доски, а часы. Сейчас, зимой, светлеет поздно, а темнеет рано. У них ещё есть время понежиться в объятьях друг друга. Аккерман чувствует, как вздрагивает снова от её распаренных поцелуев и дыхания.       – Ка-та, – слетает с губ протяжно и сипло. Леви сдаётся. Лениво цепляет её подбородок, вынуждая посмотреть ему в глаза. И зелёные омуты ласково и безмолвно признаются в любви, мерцая в сумраке спальни. – Ты меня дразнишь?..       Она смеётся, озорно улыбается. Пытается вывернуться, но Леви не даёт: шутливо наклоняется, целует, едва касаясь:       – Кáта, негодница, ты дразнишься…       – Может, немного… – шепчет она, подаваясь ближе. Мажа поцелуями по его щекам, уголкам губ, кончику носа. Аккерман сбито выдыхает, затуманено смотря на жену. – Но мы так давно не виделись… Разве ты можешь меня в этом винить, Леви, милый?..       Леви не может. Он резко перекатывается, чувствуя, как смеётся в ответ на родной смех. Кáта поддаётся, улыбается, когда Аккерман вжимает её в перину, смотрит прямо на него и моргает – непроизвольно медленно, но так томно. Ночь укрывает их нежным батистовым кружевом продроги и счастья, сгущая темноту вокруг. Они оба понимают, что будет завтра: сборы отрядов, проверка упряжи и припасов, построение на свежем воздухе... Леви с усмешкой предугадывает, что Кáта наверняка решит испытать его в битве, закидав парочкой снежков. Он в долгу не останется. А после, насмеявшись вдоволь, им придётся снова быть невозмутимыми и прагматичными капитанами. Пусть так. Но это будет завтра. А пока неспешные поцелуи, вздохи, ласковые касания, шёпот и полудрёма – всё теряется в сумерках спальни; и вьюга ходит заискивающей поступью у дома, напрасно морозя заиндевевшими узорами окна: такие горячие и любящие сердца невозможно покрыть инеем...