Бинты и нити

      Разведкорпус возвращается с экспедиции растрёпанным и изрядно поредевшим. Жалкая и безрадостная картина. Горожане, встречающие солдат у ворот стены Мария, лишь качают головой и перешёптываются – открыто, без экивоков, даже не пытаясь замаскировать ярое недовольство:       – Разве их не было больше?       – И не говори. Ведь на деньги из казны людей гробят ни за что…       – Бесталанные… А в нашем районе люди едва на мясо скопить могут за неделю с этими податями на таких неудачников…       – И чем вы послужили Человечеству? – выкрикивает вдруг молодой голос с пылким жаром.       Эрвин невольно всматривается в спину командора, заслышав эти пересуды. Смит задаётся вопросом, сделает ли Шадис хоть что-то после очередного провала, решится ли на давно напрашивающиеся перемены: введёт ли построение-радар или пересмотрит тактику ведения боя?.. Однако кажется, будто Кита Шадиса народные кривотолки и волнения не задевают. Главнокомандующий как ни в чём не бывало строго отдаёт команды, привычно хмурится и прикрикивает на любопытных мальчишек, чтобы те не лезли под копыта лошадей. Остаётся загадкой, с чем связана такая толстокожесть этого смурного человека. Эрвин отчего-то решает, что виной тому бумажная порука: всё равно все отчётные документы будут вдумчиво писать подчинённые, высчитывая число потери – человеческой и материальной, а Шадис лишь поставит подпись, прочитав выверенные командирами рапорты. Даже похоронки командор подписывает слепо: он не вглядывается в имена, за него это делает Эрвин. Методично переносит фамилии из списка пропавших и погибших за Стенами в бланки, что получат семьи погибших.       Разведка сворачивает на менее людную улицу, курсируя по городу к следующей Стене. Смит вдруг расчётливо прикидывает, что нужно будет выполнить по прибытии в штаб и в какой последовательности. Объём предстоящей бумажной волокиты помечается в сознании красным флажком: слишком много придётся заполнять. Эрвин холодно сжимает поводья и хмурится, размышляя, кто лучше всего подойдёт на должность пишущего раба. В голове сами собой всплывают списки раненых, которые точно не смогут ближайшие месяцы выполнять привычные тренировочные манёвры.       Эрвин оглядывается на ближайшую повозку, которую сопровождала его группа, и натыкается взглядом на Катрину Бишоп, что едет близко к лазаретной телеге, конвоируя её с правой стороны. Изредка лейтенант переглядывается с кем-то внутри и улыбается. Эрвину не требуется отдёргивать полог, чтобы понять, кто переговаривается с охраной. Леви. Заключение хирурга о нём звучало как “месяц без усиленной физической нагрузки, рекомендован отпуск по больничному листу”. Помимо Аккермана в этой повозке – четыре человека: Нанаба, Гергер, Моблит и Васкес; распаренные жарой и качкой, они наверняка спят. Ближе к хвосту колонны есть ещё несколько кибиток с ранеными.       Командир едва улыбается, размышляя. Месяц. Это даже больше, чем требуется, чтобы заполнить подотчётные формы.       – А раненых посмотри сколько… – жалостливо причитает молодая девушка, замечая повозки. – И такие молодые…       Среди прохожих вдруг разносится вздох:       – А в этой… Неужели? Нет, ты только посмотри, это же он! – Эрвин выцепляет в голосе восторженность и тут же хмурится: был уговор, чтобы солдат в повозках не было видно толпе. – Это же сильнейший воин человечества – капитан Леви!       Двое мальцов, невесть откуда взявшиеся, с ловкой дошлостью тут же подаются ближе, прошмыгивают через ряд конвойных и принимаются бежать рядом с разведкой. Ребятам не больше десяти; загорелые, белобрысые братья пытаются то ли просто зацепиться за край повозки, то ли даже в неё влезь. Они наскоро забираются на подножку, огульно свистя.       – Капитан Леви! – с придыханием хрипло кричит один из них, когда на него вдруг падает тень. Обернувшись, мальчишка встречается взглядом с Катриной, что выравнивается и пускает своего упрямого коня ехать медленнее. Бурун подбрыкивает, но сбавляет ход, фыркнув.       – Вам не следует здесь быть, – лейтенант находит глазами командира и недовольно поджимает губы: Эрвин уже заметил произошедшее, всем конвойным влетит. Большее, что она может сделать – уберечь неразумных детей от проблем. – Уходите, пока вас не взяла полиция за нарушение строя корпуса.       Мальчик постарше вздрагивает. Видимо он опасается неприятностей: по лицу пробегает тень, и он вдумчиво кивает, тяня за рукав младшего, чтобы тот отцепился от повозки. Но его брат вдруг упрямо вскидывает голову:       – Я хочу увидеть сильнейшего воина! – капризно шипит он. Кáта едва успевает среагировать, как полог, закрывавший бричку, вдруг распахивается и тонкое запястье упёртого дитя перехватывает крепкая забинтованная ладонь.       – Лейтенант права, у вас будут большие проблемы, если не слезете с повозки сейчас же, – хмуро возвещает Аккерман, выныривая из лазаретной темноты. Оба парня испуганно дергаются, чуть не сваливаясь вниз, но капитан тянет одного за запястье, а старшего хватает второй рукой за грудки. – Чем скорее, тем лучше…       – К-капитан… – старший мальчишка начинает говорить запинаясь, а младший лишь удивлённо распахивает рот и хлопает ресницами, во все глаза рассматривая всё: бинты на груди, что видны через разрез рубахи, свежий шрам над бровью и горящие холодом голубо-серые радужки, играющие твёрдым прищуром. – Капитан Леви?..       – Он самый. Вас как зовут? – голос Аккермана звучит строго, но Кáта вдруг украдкой улыбается. Эта строгость очень деланная: любой человек, действительно знающий Леви, наверняка бы вычленил наигранность.       – Я Лори, – сипло отзывается старший. – А это Келл, мой брат…       – Чу́дно. Ну, вот он я. Насмотрелись? – мальчишки запальчиво кивают, преисполненные восторгом. – А теперь, Лори и Келл, уносите ноги, пока за вами не явились. Подобный проступок – не детские игры, так что не доставляйте родителям лишних хлопот.       Лори переглядывается с братом: младший обиженно дуется, видимо, ожидая более радушный приём, а, быть может, целую торжественную церемонию. Однако через миг мальцы следуют совету и спрыгивают. На дороге поднимаются клубы пыли. Старший вскакивает первым, и, быстро сжав руку в кулак, ударяет в грудь, над сердцем, отдавая честь.       – Я хочу вступить в разведку и служить Человечеству, как вы! – громко заявляет он, теперь уже без запинок. Младший пытается провернуть тот же трюк, но из-за спешки лишь больше елозит по земле.       Катрина с грустью смотрит, как силуэты мальчишек удаляются, растворяясь в толпе разведки. Леви сухо цокает, качая головой:       – Тц, мечтательные дуралеи, – констатирует он. – Тянуться за Стены, думая, что там как в сказочках, которые рассказывает Оруо по возвращении домой: тысяча титанов, бравая разведка и миллион подвигов… И всё красиво, чинно и благородно. Никаких смертей…       – Но за Стенами всё же есть целый мир, – рассеянно замечает Кáта, перебирая пальцами поводья. – Есть на что посмотреть…       Леви хмурится, вероятно, злясь на романтизм, далёкий от реальности.       – Их тянет за Стены просто потому, что там есть загадка. Интрига. Что-то, о чём никто не знает: в школах об этом говорят вскользь, а в библиотеках нет сохранившихся трудов… – Аккерман запинается. Кривя губы в линию неприязни, быстро достаёт платок и глушит в нём подступающий кашель; в последнее время Леви с трудом давались долгие разговоры. – И эти дети придумывают себе красивую небылицу, а от незнания эта сказка предстаёт в ярких красках и положительных тонах... – Повозку встряхивает на неровной дороге. Аккерман вцепляется в деревянный бортик, сжимая костяшки пальцев до побеления, и шипит от боли. Бишоп чувствует, как её сердце сжимается от беспомощности. За Стенами действительно кроется слишком многое, что способно навредить людям. Даже таким сильным, как капитан специального отряда.       – Доктор Эйр едет рядом, с третьим отрядом. Леви, послать за ним? – настороженно уточняет Кáта. – Наверняка в Стенах он может быстро достать что-то кроме морфина…       – Не хочу. Обойдусь. Не так уж сильно болит, – сипит капитан в ответ и хмурится, продолжая смотреть вдаль города, где уже давно скрылись два мальчика, отчаянно желающие посвятить свои сердца Человечеству, даже не догадываясь, что это означает. Однако даже сквозь пелену задумчивости Леви слышит краем уха, как Кáта всё же окликивает кого-то из своего отряда и поручает привести доктора. И почему-то у Аккермана не находится ни сил, ни желания возразить на её расторопную заботу…

***

      – Выровнять построение, закругляемся. Зарисовки местности сделаете уже в палаточном лагере. Бишоп, замыкаешь строй, – капитан Дункан отмахивается от стройного ответа “есть, сэр”, и шпорит свою лошадь, выводя ту к единственному броду на многие километры. Река, которую второй ударный отряд временно окрестил “Вальдо”, немилостиво враждебна: быстра и яро бурлит пеной стоит только в неё шагнуть; переход затягивается.       Кáта натягивает капюшон почти что на лоб, старательно защищаясь от мороси. Рефлекторно пересчитывает разведчиков, пересекающих Вальдо вслед за капитаном, оглядывает местность, пока идёт общая переправа. Напряжённо вслушивается в лесные звуки, пытаясь загодя распознать поступь титанов, но благо не находит их признаков. После крайнего солдата – Арчибальда, что вечно ратует за привал и отдых – Катрина пришпоривает коня и чуть тянет поводья, понукая того следовать за остальными. Но Бурун возмущенно фыркает и заходится ржанием, отказываясь спускаться в воду. Животное подбрыкивает и, чуть гарцуя на выступе берега, то ли пытается сбросить наездницу, а то ли отчаянно уговаривает найти другую дорогу.       Катрина устало выдыхает. Сжимает губы, борясь с подступающим недовольством: отряд уже пятый час разъезжает, делая заметки о местности; неудивительно, что и Бурун уже сыт скачками по горло и проявляет спесь. Всё осложняется ещё туманной поволокой, си́тником и изощрённым маршрутом капитана Дункана, что делал скачку монотонным и изматывающим занятием.       Кáта сглатывает ворчливую горячку и наклоняется вперёд, прижимаясь к лошадиному загривку. Бурун очень своеобразный конь, требующий особого подхода. Он не плохой и не хороший, просто от природы чуть более эмоциональный, чем собратья по седлу и упряжи. По крайней мере, так любит говорить Леви, когда им с Катриной удаётся побыть вдвоём на ипподроме и потренироваться в верховой езде. Бишоп верит его суждению, однако порой на экспедициях упрямство Буруна выходит боком. Опасным боком. Хоть это и стало своего рода шуткой, но всё же на периферии сознания Катрина ощущает предупреждающую мысль: чуть меньше выдержки – не ровен час стать кормом для титана…       Она вдумчиво дышит глубже, принуждая себя остыть: пыл ничем не помогает в решении проблем, лишь застилает глаза. Лейтенант мягко касается пальцами жестковатой гривы, подбирается к макушке и чешет лошадиное ухо. Бурун, на удивление, не возражает, хоть всё ещё жуёт закусанные удила. К такой ласке он всегда был охотлив и это сбивало с толку: морда и уши у коней слишком чувствительные места, чтобы давать их чесать тому, кого пытаешься выбросить из седла. Леви всегда сипло усмехался, приговаривая, что конь попросту играется, испытывая хозяйку на прочность…       Если упомнить первые года объезда, то сейчас Бурун стал чуть ли не шёлковым и покладистым. Кáта чувствует, как губ касается невольная улыбка. Неизвестно, с чем следовало увязать этот педагогический прорыв: с тем ли, что они попросту привыкли друг к другу, или с тем, что Катрина обрела нового союзника, обучившего её паре хитростей, как усмирять зарвавшегося коня.       Это произошло случайно. Впрочем, практически все знаменательные вещи происходят будто бы случайно. Катрина помнила тот день от и до: они с отрядом курсировали по ипподрому, выписывая фигуры, стояла затяжная сухая жара. А Бишоп отчаянно пыталась усидеть в седле. Бурун был выписан Кáте в центре снабжения с кислой ухмылкой, что уже не предвещало радости. И через неделю она поняла, почему: жеребец взвился на пустом месте и принялся брыкаться. Такое происходило всё чаще и чаще, однако судьбоносный летний день стал апогеем непослушания.       Так как верховая езда никогда не была сильным коньком для Катрины, неудивительно, что тогда она свалилась на пыльную землю. А поднявшись, не сумела схватить поводья – Бурун продолжал кобениться и гарцевал, увиливая и подбрыкивая. Причитания, просьбы – ничего не позволяло поднырнуть к гордому животному, и Бурун лишь хлеще фыркал, вытанцовывая и увиливая. А потом за спиной раздалось сухое цоканье.       – Тц, только время зря теряешь. Смотри, как надо. – Бишоп не успевает обернуться, как и решить, что нужно поприветствовать старшего по званию – рядом тут же возникает Леви. Капитан уверенно делает шаг вперёд и умело выставляет ладонь перед собой. Бурун фыркает, топчется и мотает головой, но, по мере приближения человеческих пальцев, постепенно затихает. Даже склоняется, позволяя пятерне Аккермана фривольно расположиться выше носа. Глубоко вдыхает чужой запах и сипло всхрапывает, но не пытается вырваться.       Кáта восхищённо замирает, рассматривая этот фокус, а Леви тем временем перехватывает мотающийся повод и оглядывается. Кивает:       – Давай, подходи. – Его голубо-серые глаза кажутся грозовым небом, отчего-то внушающее спокойствие. – Как ты раньше с ним управлялась, особенно на экспедициях?       – Одни Стены знают, но порой его можно переупрямить… – Бишоп неловко подаётся вперёд и, поравнявшись с ним, вновь застывает, осматривая удивительно притихшего коня. – Как у тебя получилось?.. – начинает было она, но, не сумев сформулировать, умолкает. А вопрос повисает в воздухе и незримо давит. Аккерман пожимает плечами, стараясь не шибко увлекаться предоставляемым уроком.       – Это лёгкая наука, – отвечает он неохотно, встречаясь с Катриной взглядом. – Всего лишь надо найти правильный подход. С лошадью нельзя просто говорить: одни слова ничего не значат. Нужны поступки. Именно их эти животные запоминают особенно.       – Прямо как люди, – бормочет она, и Леви отворачивается, чтобы не сказать чего-то лишнего: ведь сам зачем-то полез усмирять чужого коня.       Но Кáта продолжает стоять в нерешительности, и это вынуждает Аккермана цокнуть вновь:       – Положи ладонь заместо моей. Покажи ему, что ты его лидер, его всадник. А затем садись и больше не сваливайся…       Наверное, с тех пор Леви выучил повадки Буруна не хуже, чем она сама…       От этих воспоминаний на сердце теплеет. Кáта улыбается, прикидывая, как крепко обнимет Леви по прибытию во временный лагерь; даже если Аккерман будет ворчать и упрямиться, словно Бурун. Небо не скупится на дождь: морось остаётся на короткой вороной шерсти мелкими бисеринками. Старательно зачёсывая второе ухо, Катрина наконец слышит, как Бурун постепенно стихает, перестаёт артачиться и брыкаться. А ещё ржёт, заискивая интонацией, добавляя покладистые нотки.       – Умница, – Бишоп выпрямляется, и крепче сжимает в руках кожаные ремни – не чтобы править, а просто потому, что ощущение их веса даёт мнимое успокоение. Вглядывается в воду. Переправа, даже вброд, на таких буйных реках – это всегда рулетка. Одно неверное движение или неожиданная неровность дна – и похоронка уже заочно подписана. Будто прочитав мысли всадника, Бурун фыркает и ретиво бьёт хвостом, храбрясь. Кáта нервно сглатывает и вжимает пятки в бока скакуна. – А теперь давай нагоним капитана Дункана…       После переправы галоп кажется спасением. Брюки неприятно липнут к коже, как и остальная одежда, на которую попали брызги. Кáта старается сосредоточиться на следовании в построении отряда и анализе местности, чтобы не думать о пробирающем холоде. Напрягая ноги и изредка приподнимаясь в седле, Бишоп сдерживает зябкую дрожь, разогреваясь простыми физическими упражнениями. Плащ хлёстко развивается на ветру практически весь оставшийся путь, но час спустя полевой пейзаж сменяется лесным, и резкие порывы сглаживаются.       Отряд выходит на отмеченную свежими флажками дорогу и выезжает к поляне, на которой наскоро разбито несколько палаток группы, подчинённой Эрвину Смиту. Дункан в кратких выражениях приказывает следовать на северный край и привязывать лошадей. Кáта отпускает поводья и машинально тянется к наплечной сумке; достаёт блокнот с записями о местности квадрата, что их отряд объезжал добрые шесть часов. Текущая экспедиция была заявлена Шадисом попыткой составить новые карты неисследованных местностей: землю поделили на условные участки, раздали их командирам групп, а те, в свою очередь, поделили их между отрядами.       Бурун идёт следом за общим потоком, обходит поляну по краю, подбираясь к коню Арчибальда. Но вдруг Катрина, листающая блокнот, рассеянно улавливает обрывок беседы двух рядовых из отряда Смита:       – Да, говорят, в тех квадрантах всё было совсем плохо. Шадис как обычно не дал указа на разведку, только картирование. А там с десяток титанов: немудрено, что Мика потрепало, а тот отряд весь полёг…       – Не весь, – возражает хриплый голос. – Опять он выкарабкался в одиночку. Хоть и измотанный изрядно, честное слово… Слышал, что дело плохо: доктора же с центральными остались. Того и гляди помрёт дорóгой – как командор такое горожанам объявит? Леви же считают сильнейшим…       Слова превращаются в острые стрелы, пронзающие всё её существо. Кáта вздрагивает, будто снова проваливаясь в бурлящую реку с головой. Она оглядывается, желая убедиться, что рядом нет болтающих разведчиков и всё услышанное – просто игра ветра и шёпот листвы. Но глаза быстро выискивают говорящих, и за грудиной разливается всепоглощающая пустота, пульсирующая страхом. Тело Каты реагирует быстрее мыслей: Бишоп спрыгивает на землю и, вручив следовавшему перед ней Арчибальду поводья Буруна, опрометью летит к постовым солдатам.       – Что вы сказали? – запальчиво спрашивает, задыхаясь. – Что произошло со специальным отрядом?       Разведчики, доселе расслабленные, испуганно вытягиваются перед офицером. Корпулентный солдат в капюшоне, заходившийся соловьём обо всех новостях, нервно оправляет нагрудный ремень УПМ.       – Так это… командир объявлял недавно… – Катрина хмурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Сердце набатом стучит в ушах. Она отчаянно сдерживается, чтобы не сорваться, начав требовать сиюминутного и чёткого ответа. По спине ползут непрошенные зябкие мурашки. Собеседник тем временем мнётся: – Вы что ж, не слышали? На местности было много титанов, весь отряд и полёг, кроме Леви…        “Кроме Леви…”       – Где он? – срывается с губ. Кáта тревожно сглатывает, давясь этим вопросом. Это самообман, однако ей так хочется услышать, будто раненых уже отправили с конвоем к центральному штабу, что расположился в заброшенном фермерском доме в середине пути до Стены; что они уже одной ногой в операционной, почти что в руках врачей, и бояться нечего. – Где капитан Леви?       Сослуживец указывает в сторону, Бишоп нехотя следует взглядом в этом направлении и где-то в горле застревает горестный стон.       – В повозке вместе с ранеными из отряда Закариаса…       Катрина срывается с места раньше, чем рядовой успевает договорить. Она уже увидела Мика, увидела запряжённый фургон и, что самое главное – Эрвина, раздающего распоряжения. Ветер срывает с неё капюшон и дождь хлёсткой россыпью касается лица. Кáта старательно утирается рукавом рубахи, надеясь, что влага, оставшаяся на ткани – это вода, а не непрошенные слёзы. Вклинившись перед Смитом, заглядывает за занавесь повозки.       – Осторожнее… – Эрвин чуть оттягивает её назад за локоть, но Катрина упрямо хватается за деревянный бортик, не поддаваясь.       – Леви? – грудной голос беспомощно ломается, не слыша ответа. Она заполошно оглядывается на Смита, и в зелёных глазах блестит растерянная опустошённость: – Эрвин, он?..       Командир устало кивает Мику, отпуская:       – Заканчивай приготовления с набором, и выдвигайтесь. – Смит, всё также придерживая лейтенанта за руку, подходит ближе, уже не оттаскивая её от повозки. – Леви ранен. И довольно серьёзно…       Она застывает: слышит слова, но не осознаёт их смысл, и потому мужчина отдёргивает полог, впуская внутрь фургона блёклую полоску света. Кáта моргает, стараясь разглядеть в сумраке хоть что-то. Удаётся не сразу, но увидев, Бишоп вздрагивает и всем корпусом ложиться на бортик кузова, стараясь не упасть: ноги разом наполняются предательской слабостью. Она инстинктивно вытягивает руку. Хоть Леви и далеко в нутре повозки, попытаться коснуться родного человека пусть даже кончиками пальцев ей кажется чем-то необходимым.       Однако Эрвин резко отдёргивает её, будто котёнка, за шкирку, сурово припечатывая реальным положением дел:       – Ему не ласки твои требуются, а дельный хирург…       Глаза невольно слезятся. Катрина чувствует, что это уже точно не вина дождя, и смотрит, давя подкатывающие к горлу всхлипы. Леви без сознания или на той грани полуобморочного состояния, когда боль перерастает всякую меру: веки прикрыты, меж бровей – напряжённая складка. Аккерман лежит на правом боку, подтянув колени к груди, и старательно прижимает левую руку к рёбрам. В этом месте виднеется ощутимый порез на рубахе, а ткань пропитана вишнёвой кровью. Грудная клетка приподнимается урывками – Леви втягивает воздух через рот, так запальчиво, будто не может надышаться. От зажатой раны с каждым вдохом слышится пенистый шум пузырения, и Кáте чудится, что от этого пятно на рубахе неумолимо растёт.       Иссиня-чёрные волосы растрёпаны, не в пример столь привычному прямому пробору. Даже рабочие брюки и сапоги измараны грязью, а от зелёного плаща едва ли осталось что-то кроме клочков. Катрина сдавленно сглатывает: Леви бледен, слишком бледен; сухие губы отдают синевой, а тени резко очерчивают скулы и глаза, придавая лицу ещё более болезненно-страдальческий вид. Шрам у виска не добавляет радостных красок: подкравливает, смазано перекрывая бровь.       На мгновение всё происходящее кажется Бишоп сном: этого попросту не может быть, чтобы Леви – её Леви – был ранен, чтобы лежал снулым клубком и сбито хватался за жизнь. Но вдруг его ресницы дрожат, и Аккерман приоткрывает глаза, выныривая из омута спутанности и страдания. Леви различает из общего шума родной голос, но даже он неспособен пересилить пульсирующую боль, что расплескалась по всей груди и въедливо расползлась на плечи и спину. Видя голубо-серые радужки и слыша сдавленный стон, просочившийся сквозь зубы, Катрина отрезвлённо хмурится, возвращаясь в действительность. Леви ранен, и этого не исправить. Однако его и других раненых ещё можно спасти. А этого шанса Кáта упускать не собирается.       – Держись, Леви, милый, пожалуйста… Только держись… – шепчет она, так тихо, что едва сама слышит слова, а веки Леви наливаются свинцом. С хриплым отзвуком боли, он вновь отключается, надрывно пытаясь урвать воздух ртом. Катрина сжимает ладони в кулаки, разворачивается лицом к Смиту и заставляет голос звучать твёрже стали: – Разреши мне сопровождать повозку.       Эрвин лишь поправляет свой плащ, качает головой, словно предугадывал такой исход:       – Нет. Кáта, в таком аффекте это не лучшая идея. – Командир отходит на шаг назад и манит её идти следом. – Сняться с места всем и разом не получится. Сначала – конвой с ранеными, а спустя пару часов – остальные. Мик позаботится о Леви, как и о других в этой повозке, а ты останешься с Дунканом и оставшейся группой. Ещё требуется…       – Отряд Мика тоже пострадал, у него не хватает людей: ты говорил ему добрать солдат, – возражает она, подаваясь наперерез Эрвину. Преграждает путь, руки в боки. И хоть командир намного выше и шире её в плечах, воинственность девушки вынуждает его остановиться. Они схлёстываются взглядами, Смит хмуро сводит брови, сетуя на такое упрямство. – Разреши идти. У меня нет нареканий в дальнем следовании и ближнем бою…       – Это не перекрывает эмоции, что… – начинает было командир, но Кáта упорствует, перебивает.       – Мои эмоции толкают помочь Леви. Задача сопровождения – довезти повозку до штаба как можно быстрее. – Дождь моросит, покрывая кожу блестящей холодной плёнкой влаги. – Обе цели совпадают. Так не лучше ли применить всё во благо, Эрвин?..       Смит щурится, его голубые глаза играют оттенками угрюмости. Он ультимативно скрещивает руки.       – Дункан наверняка тебя не… – Эрвин запинается, когда в разговор вклинивается новое лицо.       Упомянутый капитан является сам собою. Привычным скорым шагом подходит к командиру и, коротко кивнув, жестом указывает на лейтенанта:       – Чего это она? – обращается он к Смиту, но Катрина, цепляясь за шанс, с горячкой поворачивается к Дункану.       – Капитан, разрешите удалиться от отряда и сопровождать повозку?       Дункан с лёгким флёром индифферентности оглядывает поляну, примечая запряжённый фургон. Проходят сущие секунды, и он вдруг с пониманием зыркает на Смита:       – Леви, да? – не дожидаясь ответа, Дункан устало вздыхает. – Ради Сины, пусть идёт, Эрвин. Оставишь тут – ничего хорошего не выйдет, она же на месте не усидит…       Командир будто только этого и ждал. Он гордо вздёргивает подбородок:       – И эта подверженность эмоциям только подтверждает, почему ей не стоит идти в сопровождении…       – Я имел в виду, что толка в ней будет больше, если дашь этому всплеску найти применение в деле. Горячая голова ногам покоя не даёт. Мик как раз сейчас выбирает двоих, чтобы укомплектоваться. – Эрвин отмахивается. Дункан сипло усмехается, заходя с другой стороны: – Хорошо, тогда вот что: она плоха в лагерном деле и ремесле снабженцев. – Кáта чувствует, как её щёки вспыхивают на несправедливую клевету, но она вовремя прикусывает язык, понимая, что делает её капитан. – Толку здесь от моего лейтенанта – свист, да и только. Отошли, будь добр…       Смит вымученно трёт пальцами пульсирующую переносицу. Дункан ехидно добавляет:       – А ещё хороша в бою и защите, будет не лишним взять такую в обоз. Ежели до кучи – Мик не разбирается на местности, через которую идёт самый кратчайший путь в штаб – это как раз квадрант моего отряда. Найти брод без знающего человека будет крайне сложно... – Эрвин угрюмо всматривается в капитана, видимо, желая испепелить того взглядом. Но Дункана таким не возьмёшь, не лыком шит: – Что ещё мне сказать, чтобы ты, наконец, отправил её с Закариасом?..       Суматоха лагеря окружает их: то тут, то там снуют солдаты, наспех складывающие инвентарь, палатки, прочие принадлежности. А Эрвин возвышается над всеми ними безэмоциональной глыбой с холодным взглядом и хищным блеском в глазах. В какой-то миг он раскрывает губы, и Катрина почти решает, что не сумела додавить, как старший по званию скупо бросает:       – Уже сказано достаточно.

***

      Бурун начинает финтить сразу, стоит лишь Катрине подойти к нему и сунуть чудом утянутую у снабженцев морковку. Конь будто предчувствует наступившую перемену и дальнюю скачку: наскоро прожевав подношение, он нетерпеливо шаркает из стороны в сторону, то и дело фыркает, мотая головой. Нетерпеливо закусывает удила и бьёт копытом о размягчённую дождём землю. Когда Кáта ставит ногу в стремя и, ухватившись за переднюю луку, садится в седло, Бурун тут же срывается с места, лихо вклиниваясь в построение.       Катрина поправляет сумку с самым необходимым и, огладив бок питомца, оглядывается на конвойное сопровождение. Они уже почти пересекли кромку леса и вышли в туманную прерию. Впереди идёт Мик Закариас – его навык в “вынюхивании” титанов и капитанская хватка становятся руководящим звеном всей миссии. В повозку запряжено две лошади, на кóзлах сидит совсем юный солдат, быть может, даже вчерашний кадет. Следом, по бокам, будто маленький авангард, поставлены двое из ударных отрядов: Кáта и Александр, которых Дункан отдал нехотя, скрепя сердце и приправляя всякое слово остротами. Далее идут уцелевшие из отряда: Гергер и Линн, а замыкает Васкес. Нанаба, Хеннинг и Томас, как выяснила Бишоп, среди прочих в повозке с ранеными.       В мыслях раз за разом крутятся слова Эрвина, сказанные им перед отъездом:       – Головой за него отвечаешь. Он мне живым нужен.       – Он всем нужен живым…       Катрина хмурится: мир стал разом слишком хрупким и ненадёжным. Как бы ни было эгоистично, но в первую очередь Леви требуется ей самой. Бишоп сжимает в руках поводья, украдкой косится на гремящую рядом повозку. Перед глазами тут же услужливо мелькает морок раненого Аккермана, а в животе становится до противного пусто. Кáта слишком привязалась к хмурому капитану, слишком доверилась и слишком открылась. Впервые за многие года Катрина распахнула своё сердце и отдала трепещущий жизнью комок другому человеку. Леви стал больше, чем просто человек, с которым ей хотелось проводить всё свободное от службы время, чьи поцелуи и касания были приятны, а мысли и слова желанны. Для Бишоп он стал человеком, к которому хотелось возвращаться несмотря ни на что, с котором хотелось быть. Жить. И оттого потерять Леви сейчас кажется фатальным исходом, что столкнёт её в неописуемо глубокую пропасть, из которой Кáта едва ли сумеет найти выход.        Отряд стрелой вылетает на слабо протоптанный тракт, выезжая из леса, где базировалась группа Смита. Дождь переливисто сыплет каплями, делая обзор ещё хуже. Катрина вновь оглядывается и всматривается в брезентовую крышу фургона, подскакивающего вместе с всадниками на ухабистом поле. Лейтенант чувствует, как за грудиной нарастает огненный пыл решительности: она сделает всё, чтобы повозка доехала целой, невредимой и успела к сроку. Она сделает всё, чтобы Леви жил.       – Мик, здесь правее и до посадки прямо! – перекрикивая ветер и дождь, обращается Катрина к ведущему всаднику. Закариас не оглядывается, однако резко выкидывает руку и жестом приказывает сместиться. Бурун въедливо всхрапывает, тряся головой, но идёт следом за конём Мика, не пытаясь перегнать того. И это обстоятельство внушает Бишоп надежду. Смутную, но надежду.       Конвой следует около четверти часа на Восток, петляя в ухабистых прериях. В какой-то момент приходится делать крюк, чтобы объехать замеченного Захариасом титана: вступать в бой при важной миссии и такой малочисленности – сравни безумству. Катрина и Александр то и дело дают подсказки, упоминая местность, на которую их отряд потратил два дня. Дорога выматывает своей напряжённостью, плохой погодой и щедрыми кочками, однако, в конце концов, не так быстро, но верно они выходят к реке Вальдо.       – До брода ещё минуты пять скорой ездой, – хрипловато от долгого надрыва говорит Александр.       Мик хмурится и приподнимается в седле, принюхиваясь.       – Брод только один? – оглядывается капитан. Кáта и Алекс с готовностью кивают, и их убеждённость не дарит Закариасу радости. Из-за мороси и тумана ему с трудом удаётся улавливать запахи. Он недовольно качает головой: – В той стороне есть титаны. Два – это точно. Быть может, даже больше…       Катрина поправляет капюшон, стараясь трезво оценить ситуацию:       – Брод, как бутылочное горлышко, – медленно произносит лейтенант. – Пройдём его, сможем выйти на тракт к штабу. Дальше идёт ровная дорога, иногда встречаются колки́, это нам на руку.       – На равнине мы особо уязвимы, – поводит черту Мик, напоминая о малой мобильности УПМ без якорных зацепок. – К тому же ещё и с повозкой: она существенно тормозит…       – Но на равнине мы сможем набрать скорость, – глухо замечает Гюнтер. – Если даже столкнёмся с титанами, сможем увильнуть. Или оставить засаду в два человека на лестных участках.       Закариас с недовольным выражением поджимает губы и вглядывается в своих сопровождающих. В его глазах скользит непроницаемая пелена задумчивости, а через мгновение даже эта нота перестаёт улавливаться – он становится нечитаемым. Кáта чуть ёрзает в седле, крепче сжимая бока Буруна, чтобы унять нарастающую тревогу. Однако очередной порыв ветра пробирается под зелёный плащ, и между лопаток пробегает скоп мурашек, что отдаётся зябким послевкусием. На языке чувствуется нота горечи: путь к штабу, который они могут себе позволить только один – и он ведёт через брод Вальдо. Если Мик решит перестраховаться, то Леви…       Бишоп резко одёргивает себя, принуждая глубоко вдохнуть влажный воздух и отвлечься. Почти тут же Закариас хлёстко правит поводьями, разворачивая своего коня по направлению течения.       – Едем к переправе, делаем всё быстро. Малейшее промедление подобно смерти. В приоритете раненые…        Несмотря на скорость, река, пролегающая в этой местности, всё же имеет илистое и скользкое дно. Весь берег порос камышами, на подступах – ковёр из мха. Вода клубится и пенится, напоминая аморфное чудовище из детских сказок: воплощение ненасытного духа леса, что готов проглотить с десяток людей без усилия. Когда Мик первым спрыгивает на коне в поток, Бишоп внутренне собирается: остаётся лишь надеяться, что их отряд не станет одной из легенд, связывающих эту реку с историями об уроках жизни.       На подходе Кáта рефлекторно проверяет упряжь и подпругу, открывает дорожную сумку, сверяя наличие троса, бинтов и прочего. Нервно закусывает губу. После Закариаса в воду идут ударники – Бурун, навострив уши, с удалью перемахивает камышовый подступ, и Бишоп остаётся лишь радоваться отсутствию упрямства. Скорый поток захлёстывает коня по подгрудок. Их обоих – и всадника, и лошадь – обдаёт пробирающим немилостивым холодом, а дождь, будто бы назло, усиливается, переходя из мороси в косой обложной. Бурун фыркает, встряхивает головой и закусывает удила, начиная продвигаться вперёд, к другому берегу. Бурлящая пена лижет форменные сапоги, тина прилипает к коже, вбивается в свободно болтающиеся стремена, а брызги заливают брюки, но Кáта лишь сильнее прижимается к загривку: поводья она отпустила почти сразу же, ведь при форсировании лучше всего довериться чутью животного. За спиной раздаётся всплеск – в воду следует повозка.       От этого знания в душе разливается мягкое тепло: до штаба – рукой подать, четверть часа и Леви будет уже на операционном столе на попечении умелых врачей…       Она чувствует, как ближе к берегу, стоит уровню воды помельчать, Бурун сильнее упирается, напрягая ноги: илистое дно начинает затягивать копыта. Однако конь с всхрапом достигает миражного берега, вскарабкиваясь на твёрдую землю. Катрина облегчённо выдыхает и смотрит по сторонам, как вдруг замечает резкое движение боковым зрением: нахмурившись, Мик резко ведёт носом по ветру. И почти сразу её уши различают поступь титана.       Капитан быстро вскидывает руку:       – Скорее на берег!.. – Закариас не успевает договорить – из ниоткуда, рассекая пелену хмари, ломая ветки, у брода реки появляется внушительный десятиметровый титан. Его ступня прижимает к земле многолетнюю рябину, словно щепку, а на огромном лице застыло странное выражение услады от скорой наживы.       Катрина тянется к рукояткам УПМ, когда мимо неё вдруг проносятся Линн и Гергер – центр построения. Разведчики молниями взлетают на ходу, треск газовых баллонов сглатывается дождевой пеленой. Мик раздражённо подцепляет лезвия из ножен и, перед тем, как бросится в бой, приказывает:       – Вы двое, – Кáта и Александр вытягиваются по всей форме, – ведите повозку вперёд. Мы выиграем время.       Повторять дважды не приходится. Бишоп в запале оборачивается на реку, желая передать указание вознице, однако с ужасом давится вдохом.       – Вот ведь… – Александр бормочет под нос ругательства, разбирая мир на составные частицы недовольства. А Васкес, замыкающий их колонну арьергардом, только заступает на переправу, и его коня почти что сносит течением.        У Кáты снова скручивает живот – все органы будто в узел переплетаются, оставляя вокруг себя потерянную пустоту. Рвануть с повозкой прямо сейчас не выйдет: колёса её увязли в трясине и притопились в иле. Запряженные лошади, погоняемые хлыстом, сдавленно ржут, пытаются выпутаться из скользкого затягивающего дна, однако их силы хватает лишь на то, чтобы раскачать колесо на несколько градусов. Натан приподнимается на кóзлах и истошно кричит на животных, но в общей спешке это лишь притапливает колёса ещё сильнее – повозка даже наклоняется, продавливаясь под ударом скорого течения.       Не сумеют. Не успеют!       Катрина слепо лезет в сумку, доставая верёвку с крюком. Времени нет: с минуты на минуту колёса утянет в трясину ещё сильнее, и тогда попытка достать их поломает спицы и крепёж от давления. Без одного колеса фургон не сможет ехать, без двух – тем паче, а везти раненых в седле станет отправной точкой заочного приговора. Бишоп ощущает волну жара, с которой душа уходит в пятки. Кровь стучит в висках, разливаясь мелкой дрожью под кожей.       Не помня себя, Кáта пихает цельную петлю троса под переднюю луку – за неимением специального рога на седле – а затем спрыгивает на землю, моля Создателя, чтобы Бурун не решил кобыздиться именно сейчас. Трос ползёт змеёй за ней вслед, постепенно начиная натягиваться. Она заполошно залазит в сумку Александра, что ещё не вышел из стадии первого потрясения, и достаёт вторую верёвку. Сунув один конец товарищу, идёт к берегу. Бишоп слышит, как Алекс взволнованно повышает голос, возражая, как Натан кричит что-то невразумительное и навряд ли приличное, а Васкес, едва добравшийся до заднего края повозки, разбавляет шум реки чертыханиями, пытаясь совладать с напором Вальдо. Отметая всё в сторону, Бишоп спрыгивает в бурлящую реку.       Вода недоброжелательно пениться, захлёстывает её по бёдра и настойчиво пытается снести дальше по течению. Кáте приходится широко расставить ноги, чтобы обрести хотя бы малую устойчивость перед стихией; только после этого она начинает упрямо продвигаться дальше, пытаясь достичь застрявшей повозки. Поначалу ступни проваливаются в ил: чтобы совершить хотя бы малейшее движение лейтенанту приходится напрягаться изо всех сил. Ветер гонит крупные капли под косым углом, дождь усиливается, заливается сквозь плащ за шиворот, пропитывает рубаху; речная вода затекает в сапоги, голенища которых погребены под гладью Вальдо.       Войдя глубже, по пояс, Катрина фыркает, утираясь рукавом, когда очередная волна окатывает её почти что целиком. Сапоги скользят по дну, путаются в тине. Она чуть не падает, но успевает зацепиться за подпругу запряжённых в фургон лошадей. Удерживаясь за упряжь, Катрина начинает продвигаться более размашистыми шажками, и, наконец, достигает самого утопленного колеса. Верёвка с берега, зацепленная за седло, натягивается, когда Кáта продевает её за крепёж повозки и дергает, пытаясь дать понять Буруну приказ идти вперёд.       – Алекс, подсоби! – кричит она другу. Поднявшись на кóзла, продевает вторую веревку через другое переднее колесо. Тем временем, Александр, оставшийся на земле, подъезжает к коню и тянет того за поводья, подталкивая к действию.       Однако конь продолжает стоять, нетерпеливо востря уши вперёд – это видно даже с расстояния. Ерепениться, бьёт хвостом, как последний упрямец. Бишоп жмурится от досады: почему Буруну нужно артачиться именно сейчас? Она сбито выдыхает и пускается обратно, стараясь ступать тем же путём.       Берег шатается под ногами, когда лейтенант вскарабкивается на моховой ковёр. Покинув воду и ощутив резкий ветер, Кáта только сейчас смутно понимает, что вымокла в реке целиком. Но времени на раздумья нет. Бишоп заполошно кидается к Буруну.       – Миленький, хороший мой, ну пожалуйста! – от водной прогулки её накрывает усталость, сил на выдержку почти что не хватает, и Кáта слышит свой голос будто со стороны: натянутый, дрожащий и плаксивый. Уговаривающий.       Конь фыркает, ведёт ушами, прижимая мохнатые треугольники: явно недоволен и раздражён. Катрина отчаянно всхлипывает, злясь на себя. Если Бурун не поможет вытаскивать повозку, они не сумеют двинуться дальше. Любое промедление сейчас – фатально для раненых. Смертельно для Леви. А она не сможет жить дальше, зная, что любимый человек погиб из-за её же глупости, из-за неумения найти должный подход к собственному скакуну. Кáта чувствует нарастающее клокочущее недовольство, граничащее с отчаянием; тянет поводья, гладит лошадь по шее, пытаясь дать понять упрямцу, как это важно, уступить именно сейчас.       Внезапно – выше по течению – раздаётся встряхивающий грохот: Мику, Линну и Гергеру удаётся срубить загривки уже двух титанов и массивные туши падают в воды Вальдо, поднимая волну, устремляющуюся к повозке.       – Бурун, пожалуйста... – Кáта вытягивается в напряжённую струну. Её прошибает мелкая дрожь. Будто в забытьи, она отпускает повод и, шатаясь, отходит вперёд, вытягивая ладони к коню. Уговаривая, словно маленького ребёнка ступить шаг к матери. Шепчет одними губами: – Пожалуйста…        Это последний шанс. Алекс, Натан и Васкес перекликаются, координируя толчки, которыми они раскачивают повозку. Катрина, запальчиво молясь, манит Буруна к себе. И внезапно конь с усердием подаётся вперёд; недовольно всхрапывает, когда верёвка тянет его к реке, сильнее упирается копытами в землю и, напрягая жилы, тянет. Тянет.       – Умница! Умница, Бурун! – сквозь слёзы смеётся Катрина. Она продолжает отступать по тракту – конь продолжает пытаться настигнуть её. Алекс тянет трос со своей стороны, Васкес страхует задник повозки, а Натан подхлёстывает запряжённых. И это даёт плоды: фургон, скрипя и переваливаясь, выкатывается, завершая переправу. Тяга верёвок спадает из-за преодолённого расстояния. Бурун ретиво гарцует, упирается мордой в плечо своего лейтенанта и прихватывает зубами зелёный плащ, жуя форменную ткань. Катрина цепляется за узду, обнимая упрямца, и смеётся, не веря свершившемуся чуду.       Васкес успевает перемахнуть берег за мгновение до бушующей волны, что наверняка бы смела и повозку, и лошадей. Солдат огульно смеётся и, в порыве радости, свистит, засунув пальцы в рот. Резкий звук действует отрезвляюще. По крайней мере, Бишоп выныривает из эйфорического дистанцирования, с содроганием понимая, что зря теряет время. Драгоценное и безвозвратное.       – Ноги в руки, пока тракт чист и просматривается! – из леса выныривает Мик. Он резко натягивает поводья, что его конь встаёт на дыбы. И всадник, и лошадь покрыты пятнами крови титана, что шипит под дождём и испаряется ввысь. Закариас выглядит измотанным, но, к счастью, не ранен. Линн и Гергер появляются следом – им повезло меньше, однако они ещё в состоянии держаться в седле.        Натан отвязывает тросы, что использовались для дополнительной буксировки. Катрина слепо вставляет ногу в стремя и ухватывается за переднюю луку. Подцепив верёвку, она сматывает её и выстрадано пихает в сумку. Её всё ещё трясёт от пережитого возбуждения, вылившегося в сущий адреналиновый криз. Стараясь дышать ровнее, она прижимается к загривку Буруна. До штаба осталось всего немного, и Кáта намерена вытерпеть это. Она ещё хочет посмотреть в глаза Леви, услышать его голос, а ещё – сказать, что любит его. Ради такого, Бишоп может стерпеть и холод, и усталость, и боль – многое. Слишком многое…

***

      – Доктор Эйр, пожалуйста…       Кáта борется с желанием ухватить полы белого халата и потянуть врача за собой силой, чтобы тот взглянул на прибывших раненых – Эйр Йохан лишь продолжает курсировать от койки к койке, слушая её рассказ вполуха. Вот и сейчас: хирург быстрым движением берётся за жгут, наложенный на бердо рядового, лежащего без сознания, разматывает и проверяет рану, кажется, совершенно не вникая в услышанную информацию. Бишоп вскипает.       – Доктор Эйр… – начинает она снова, но тот перебивает.       – Группа Шадиса разбита – оглянись вокруг, лейтенант. Если вы не привезли что-то экстренное, я не могу бросить уже имеющихся пациентов лазарета и…       – Рана грудной клетки, пузыриться кровью, свистит. Он рвано дышит, но не может надышаться, – выпаливает Кáта, начиная описывать Леви. Когда они открыли повозку, чтобы перенести раненых в лазарет, её сердце сжалось и налилось непередаваемой пинтой боли. Леви выглядел ещё более потерянным для этой жизни, чем тогда, в лагере. Хоть медсёстры позаботились обо всех, у кого было кровотечение или лёгкое ранение, с раной Аккермана разобраться не смогли, послав Бишоп искать врача. – Прошёл уже час, он весь блёклый, почти синий…       Доктор распрямляется и задумчиво вытирает руки о тряпку. На его высокий лоб ложиться складка размышления.       – Лежит на повреждённом боку? – она скоро кивает. – Когда перекладывали и к коже корпуса дотрагивались, был звук, будто по крепкому снегу идёшь?       Катрина сглатывает, чувствуя сухость на языке. Её начинает пугать то, как быстро Эйр сам угадывает недостающие пазлы мозаики клиники.       – Да, как соль в костре… – запинаясь, говорит она. Доктор разворачивается и кликает медбрата, говоря готовить операционную. А затем – подгоняет Бишоп вести его к раненому.       Сейчас Катрина сидит в общем зале, устроенном в заброшенном амбаре. Здесь разведено несколько костерков, чтобы солдаты могли погреться и обсушиться. Дождь за стенами продолжает лить, словно разверзлись хляби небесные, так что практически все разведчики раздеты в той или иной мере. Нагота никого не смущает. Изредка в амбар заходит кто-то из старших офицеров и прикрикивает, напоминая, что лучше просушиться полностью сейчас, чем болеть в пути.       В общий зал Кáту впихивает Мик: капитан чуть ли не силой вытаскивает её из коридора, где Бишоп ждала операционных вестей о Леви. Со словами, что “позовёт как только, так сразу”, Закариас тащит её за локоть в амбар. Только войдя в общий зал, где парило тепло, Катрина вдруг осознаёт, что вся вымокла до последней нитки. От контраста температур тело прошибает мелкая холодная дрожь. Кáта уходит к одному из свободный костерков. От волнения мало смотрит по сторонам, но всё же примечает, что поодаль, у соседних пламенных очагов, сидит полураздетый центральный отряд, а дальше – пятый и шестой.       Не долго думая, Бишоп тоже стягивает с себя плащ, примечая мелкие дырочки на плече, которые остались от зубов Буруна – малая плата за то, что он всё же сдвинулся с места и вытащил повозку. Её губы трогает измотанная улыбка. Плащ вешается на деревянную распорку, стоящую подле огня, рядом устраивается кожаный китель. Следом лейтенант принимается возиться с УПМ: благо ножны с лезвиями и газовый механизм уже сданы снабженцам и остаётся только снять экипировку. Руки сами собой расстёгивают ремни на груди, затем стаскивают плечики. Пластины, прикрывающие поясницу, призрачно звякают у бёдер, ударяясь о прогретую землю. Пальцы расстёгивает все оставшиеся ремни: поясный, бедренные. Она знает, что позже будет мучиться, закрепляя амуницию по новой, но сейчас на аккуратность и элегантность не хватает сил.       Подвешенное состояние – одна из самых изощрённых пыток для Бишоп. Руки вроде свободны, однако сделать ими что-либо, хоть немного повлиять на ситуацию – не выходит, так что получается, будто бы они всё же повязаны нитями жизни. Остаётся лишь ждать исхода, и фатум, невольно ощущаемый в такие моменты, давит камнем на сердце.        Когда с ремнями покончено, Кáта стаскивает сапоги, выливая из них сувенир реки Вальдо. Также ставит у огня, принимаясь снимать вымокшую форму. И через пару минут на распорке уже покоятся брюки, рубаха, стопные ленты и бедренный пояс. Нагрудные бинты и бельё Бишоп решает не снимать и высушить, что называется, на себе. Хоть первое, что забывается в общих казармах кадетского корпуса, – это смущение, грядущая эпопея с обратным одеванием кажется выше её возможностей. Вымотано укутавшись в плед, Кáта пододвигается ближе к костру. Сбито выдыхает, обмякая, как мешок с картошкой. Индифферентно смотрит в пляску огня, всё ещё дрожа. Щёки горят, а внутри – пустота. Будто больше нет сил на борьбу с невзгодами, что подбрасывает Судьба. Катрина чувствует: усталость подкатывает к горлу и начинает душить. Но идея лечь спать кажется недопустимой, и Бишоп с должным упрямством набирается терпения.       Время плавится, сбивается клубком. Может, она греется считанные мгновения, а может, уже час. Кáта не ощущает хода минут, у неё уже нет воли за них цепляться. Распаренная теплом, она клюёт носом и кутается в одеяло, впадая в дрёму.       Кáта открывает глаза, заслыша треск свежих поленьев, подброшенных в огонь; мелкие искорки взметаются над изголодавшимся пламенем. Подняв взгляд, лейтенант встречается со смурным Миком, что стоит, возвышаясь на ней будто монолитная гора. Очевидно, он и добавил растопку к слабому костерку. Бишоп хочет спросить, зачем Закариас пришёл, но тот предупреждающе фыркает и садится рядом к огню:       – Не суетись. Он его дошивает. Там что-то с дренажем, я так и не понял, хоть старик Эйр пытался мне объяснить. – Кáта сглатывает эти новости и прерывисто выдыхает, цепко обхватывая руками колени. “Дошивают” – значит скоро Леви будет уже в палате… Она невольно улыбается.       Мик примечает эту улыбку и будто намеренно понижает тон, охлаждая:       – Гергер рассказал мне, как ты пешая бросилась в реку. Это было глупо.       – Это было бы глупо, если бы я умерла. А так в отчётах это называется “целесообразно”.       Закариас морщит нос. Огонь тем временем начинает разгораться, методично поедая сухую сердцевину поленьев. Пламя даёт причудливые мандариновые тени, что пляшут танец на лицах офицеров.       – Давай только без обиняков. Я не могу тебя понять, – вдруг сипло проговорил он себе под нос. Катрина рассеянно свела брови, всматриваясь в Закариаса, что решил говорить загадки. – Ты и раньше была странной, однако это – выше моего понимания. В разведке есть много дельных парней, а ты цепляешься за него. Цепляешься, но он холоден. Кáта, это Леви. Ле-ви, – произносит Мик по слогам, будто считая её тугоухой. – Что ты хочешь в нём найти? Он не скажет красивых слов, не поклянётся в вечной…       Кáта качает головой, поднимая ладонь в попытке пресечь поток слов, что не сделают лучше:       – Мик, это не твоё дело. – Подобное выбивает из колеи. Она бы поняла и была готова, если б такой допрос устроил Эрвин: командир вечно пытался сунуть нос во все перипетии Разведкорпуса, однако от Мика такое слышать в новинку. Может, его на это подбил Смит – с этого великого комбинатора станется…       – Нет. – Голос Закариаса звучит на удивление ровно, будто он уверен в своей правоте. – Нравится тебе или нет, но это дело ещё и моё: я дружу с Виктором уже много лет. И твой брат скажет то же самое. И ты это знаешь. Он тоже спросит почему. Почему ты так за него цепляешься…        “Почему?” – повторяется эхом в её голове. Кáта жмурится, желая отогнать эти непрошенные, ненужные вопросы. – “Почему ты за него цепляешься?”       Будто это обвинение, словно нельзя любить будучи в Разведкорпусе. А она любила. И когда она коснулась руки Леви в кабинете, ей показалось, что она видит его. Его душу, его сердце, которое Аккерман так старательно пытался защитить. И постепенно, узнавая ворчливого капитана, она лишь убеждалась: любит. Не увлечена, не обманута собственной выдумкой, не ослеплена общим флёром загадочности – любит его.       Когда их губы впервые соприкоснулись, она уже это знала. Когда он сам признался ей в чувствах – тоже; когда они поделили постель, съехались, впервые серьёзно рассорились и душевно помирились – она знала. И цеплялась, как выразился Мик. Потому что всегда невольно цепляешься за любимое. А ещё Леви всё же умеет говорить красивые слова: любит и не отступится – и это признание казалось чем-то сродни нерушимой клятве, почти что предсвадебным знаком; с той поры Кáта точно имела надёжную опору и была счастлива: величайшее и прекраснейшее строится только на крепком фундаменте.       И в силу этих причин в разговоре с Захариасом её возмущает всё: начиная с того, что вопрос звучит будто обвинение, а заканчивая тем, что Мик продолжает ждать ответа. Смотрит и такое внимание ощущается сродни физическому давлению.        “Что ты хочешь в нём найти? Он не скажет красивых слов, не поклянётся в вечной любви…”       Почему-то на эту фразу в её мысли тут же вклинивается голос Леви, ехидно передразнивающий интонацию своего коллеги: “Слова-слова. Одни слова ничего не значат. Нужны поступки…”       – Так почему? – повторяет Мик настойчивее.       Кáта вздыхает и разлепляет сухие губы:       – Потому. Потому что, Мик. Я “цепляюсь” за него, потому что люблю. И ворчливость, и излишнюю чистолюбивость, и въедливость, и нежность – всё в нём. А он любит меня. – Закариас устало выдыхает, выпрямляя плечи. Кажется, капитан слабо верит такому исходу. Кáта, щурясь, решает додавить его козырями: – И он умеет говорить красивые слова. Умеет любить. А мне этого довольно.       – Довольно настолько, чтобы бросаться в бурлящую реку с головой, рискуя утонуть? Подставляться, рисковать собой? – хрипло и жёстко перебирает Мик.       – Это лишь сотая доля того, а что я готова отдать за него… – отзывается Бишоп.       Закариас кивает и, кряхтя, поднимается. На мгновение останавливается и Катрина снова чувствует его тяжёлый взгляд, что ложиться на её спину.       – Он уже в палате, – видимо, сдаётся Мик. Кáта сдавленно выдыхает несдержанный смешок, что исходит из перетянутых нервов. – Правое крыло, второй этаж, третья комната.       – Тогда к чему был этот расспрос? – Мик молчит какое-то время. Треск огня разбавляет тишь.       – Хотел убедиться.       Бишоп щекочет смех, что пробирает горло. Оглянувшись на друга, она беззлобно бросает вслед:       – Ты чёрствый сухарь, Мик Захариас!       А капитан уже выходит из амбара в крапящий дождь. Кáта подрывается с места, тянется к высохшей форме. Принимаясь спешно одеваться, она почему-то готова спорить, что Закариас тоже идёт в лазарет. К Нанабе.       Бишоп улыбается этой мысли, пока спешит по слякоти к дому, пока вытирает сапоги о коврик, пока поднимается по лестнице. Однако эти размышления быстро затухают – стоит только столкнуться с доктором к коридоре – и окончательно рассеиваются, уступая место другим, когда она переступает порог палаты. И вновь видит Леви.       Всё это время от переправы Бишоп зарекалась не плакать. Не омрачать и так непростой расклад нотами солоноватой грусти. Но когда их глаза встречаются, что-то в сердце слабодушно ломается: лёгкая пелена, застилающая взгляд, переходит в холодные дорожки на щеках – и в высшей степени быстро и неотвратимо. Она смаргивает слёзы, утирается рукавом, всхлипывает, подбегая к невысокой хлипкой кровати, и почти что падает у изголовья.       Леви заторможено после наркоза касается её руки своей ладонью, чуть сжимает, напоминая этим жестом, что всё в порядке и он здесь.       – Знал бы, что ты такая плакса, дважды бы подумал… – хрипло шепчет Аккерман, дергая уголками губ.       От избытка сердца Катрина сдавленно всхлипывает, но улыбается и смеётся. Леви шутит – значит, точно будет жить. Она приподнимается, садится на перину, всё ещё пребывая на шаткой грани между невозможным счастьем и душевным терзанием. Руки сами собою скользят по его коже: от запястья – к плечу, затем – к шее, краю челюсти и скулам. Кáта рассеянно подаётся ближе. Мажет губами по щекам, сцеловывая медицинский привкус и пот, ощущая его. Его.       Леви сипло усмехается на такие замашки.       – Я так рада, что ты… – подбородок предательски дрожит. Катрина, в который раз за день, снова слышит сломанный голос. Сетуя на слабость, она утыкается лицом в ладони, рассеянно шмыгая носом. – Я так рада, что ты жив, Леви… Я так рада, милый, я боялась, мы не успеем… Как же… приятно ошибаться…       Он открывает было рот, разлепляя обветренные губы, но не находит должных слов. Хрипло дышит, касаясь незабинтованной ладонью её щеки. Леви чувствует, как немощь ещё плещется в теле, методично затягивая его в пучину сна. Но он всё же решает говорить, пока ещё может связать два слова:       – Прости… – Кáта качает головой, перехватывает его руку и заплошно зацеловывает костяшки и пальцы. – Прости меня, любимая…       – Ты жив… и это главное…       Жив. Жив. Это и много, и мало одновременно. Три буквы, одно слово, а сколько существования. В слове “мёртв” на две буквы больше, а толку – нуль.       Акккерман рассеянно морщиться, когда чуть ёрзает в постели. Катрина быстро вскидывается:       – Тебе больно? Позвать доктора? – она оглядывает его забинтованную грудь. Во втором межреберье замечает трубку – дренаж, что извилисто идёт вниз. Свободный конец этой системы опущен в колбу, заполненную водой. Бишоп прищуривается, рассматривая мелкие пузырьки воздуха, что изредка всплывают к поверхности дробными стайками: Эйр утверждал, что у дренажа есть клапан, защищающий Леви от обратного тока жидкости.       Аккерман вновь откидывается на подушку. Морщится, но голос звучит ровно:       – Не зови... пока… – он медленно сжимает пальцы, касаясь её ладони. Такой близости кажется недостаточно. Леви не скажет вслух, но ему страшно. Страшно снова провалиться в липкий холод небытия, в обманчиво нежные чертоги Морфея, сплетённые с изощрённым эфиром наркоза. Страшно потерять её тепло и остаться одному. Вновь одному. Аккерман всматривается в родные зелёные глаза в надежде, что Кáта всё поймёт сама. Как у них и завелось. – Не уходи…       – Я здесь, Леви, – мягко улыбается Катрина, ответно касаясь его руки.       – Не уходи далеко…       – Не уйду. Я буду сидеть тут, рядом с тобой…       Леви слабо выдыхает смешок:       – Это далеко…       Кáта с секунду смотрит в голубо-серые омуты, а затем вдруг выпускает его ладонь. Быстро стаскивает с себя сапоги и залазит на кровать, садясь у изголовья. Заботливо пододвигается ближе, осторожно и ласково оглаживает его щёки, очерчивает линии носа и бровей, убирает влажные иссиня-чёрные прядки, прилипшие ко лбу. Её пальцы медленно перебирают волосы, нежно играют, а Леви млеет: прикрывает глаза на такую негу. Бишоп на мгновение ловит себя на мысли, что, быть может, когда-то так делала и Кушель – его матушка. Ласкала маленького Леви, пока тот не заснёт. Странно, но представить Аккермана ребёнком вдруг кажется невообразимой задачей для воображения…       В комнате наконец-то воцаряется спокойствие, что было утеряно большую часть дня. Жизнь вновь приводит чаши весов в шаткое равновесие. Бишоп чувствует, что Леви здесь, живой и дышащий – прямо под боком. Голова медленно пустеет. Образы вспыхивают блёклыми мотивами, перетекая в обрывочные мысли, заходящие в тупики. Одним из воспоминаний становится разговор, произошедший в коридоре у палаты. Кáта столкнулась с доктором Эйром, а тот вдруг её озадачил.       – Он упёртый, – тихо произносит Эйр, так тихо и внезапно, что Катрина вздрагивает и потерянно оглядывается на него. Хочет уточнить вопрос ли это, но хирург лишь констатирует вновь: – Он упёртый.       – Упрямый. – Врач морщится, кривит губы в выражении сомнения.       – Это гражданские тонкости, мне всё равно как это называть. Но он упёртый и наверняка любит играть в "сильного". – Эйр резко вскидывает руку, не давая и шанса возразить или апеллировать. – Не спорю, Леви действительно сильнее многих. Признаюсь, я давно не встречал в своей практике таких, а мой стаж уже перевалил за сорок лет. Но даже сильнейшим требуется выполнять предписания, если они хотят вылечиться. И моё предписание: адекватное обезболивание. Без пререканий, без увиливаний, без фраз "я могу это стерпеть". Доступно?       Кáта кивает. Она понимает язык медицины, где "надо" значит надо.       – Да.       – Мы влезли в плевральную полость, чтобы его спасти: такое природа с трудом прощает. Вы знаете его лучше других, увидите тень боли на лице – сразу же сообщаете. Станет отнекиваться – будете порошок ему в рот насильно пихать или в чай подмешивать. А при инъекциях – держать крепко, чтобы он меня не ударил. Ясность имеется?       – Да, – нехотя выдавливает она, всматриваясь в дверь комнаты, порог которой отчаянно хочется пересечь.       – Очень на это надеюсь, лейтенант…       Леви дышит урывисто, но уже глубже. Кáта чувствует, что он ещё не спит, несмотря на её ласки, несмотря на тепло в комнате или мелкий шелест дождя за окнами. И огонёк, пульсирующий за грудиной, заискивающе подталкивает Бишоп говорить. Чтобы снова слышать голос. Снова убеждаться в реальности происходящего.       – Леви? – он сипло мычит, жмурясь. – Если бы ты мог начать всё с начала… Если бы не было ни Подземного города, ни стен, ни титанов, ни разведки – если бы всё было по-другому, как в книжках… Чем бы ты хотел заняться?       Аккерман запрокидывает голову, проминая подушку. Чуть улыбается, смотря её прямо в глаза.       – Иногда… – облизывает пересохшие губы и вдыхает поглубже, сипло хрипя. – Иногда я думаю, что мог бы открыть магазин с чаем… Продавать дельные сорта, не мешая, как те шарлатаны на рынке. Только представь: славный, отборный чай… А ты?       Кáта нежно чертит узоры по его коже. Будущее всегда казалось ей с детства чем-то эфемерным, неуловимым. А если бы всё было по-другому…       – Не знаю, – тихо шепчет она. – Наверное, выпечкой. Порой у меня перед глазами сами собой всплывают рецепты, записанные рукой Виктора… Он сохранил их все по запискам мамы… Я не могу их забыть. Даже если хочу. Они так глубоко в голове, что… – Катрина вдруг смеётся, распарено жмурясь. – Я бы открыла пекарню… Какая же сказка была бы: чайный магазин и пекарня рядом…       – Ты отлично печёшь, любовь моя, – отвечает Леви, нежно касаясь её ладоней и поднося их к губам. – Когда есть свободное время…       – Вот бы его было больше… – весело фыркает Кáта, подаваясь к нему ближе. Мягкие губы ненавязчиво скользят по лбу, касаются щёк и осторожно соприкасаются с его губами. Катрина сбито выдыхает, когда поцелуй становится тягучим и сладким. Самозабвенным. Он отдаёт лёгкой горечью в силу возможной потери, а ещё – страхом. Липким и въедливым. Но такова цена счастья. И эту плату она в состоянии потянуть, чтобы любить без оглядки.       А весь прожитый день выражается в извилистой фразе, проскользнувшей между ними теперь: “Время… вот бы его было больше…”

⊱⋅ ────── • Немного-много • ────── ⋅⊰

об описанном ранении Леви

      Для особо любопытных, думаю, пора выкладывать карты на стол: здесь описывается во-первых, симптоматика пневмоторакса, а во-вторых симптомы подкожной эмфиземы, которая сопутствует первому.       Пневмоторакс (греч. pnéuma — воздух, thorax — грудная клетка, то есть буквально "воздух в грудной клетке") — скопление газа в плевральной полости, которое приводит к спадению ткани лёгкого под давлением, затем к смещению средостения, что может привести к сдавлению кровеносных сосудов и опущению купола диафрагмы. В конечном итоге подобное состояние вызывает расстройство функции дыхания и кровообращения, а без лечения — смерть. Симптоматика, описанная у Леви является типичной для открытого типа ранения (или открытый пневмоторакс): плевральная полость открыто сообщается с внешней средой, при вдохе воздух засасывается внутрь, а при выдохе выходит обратно. Это не так страшно, как при закрытом или клапанном, но учитывая время, которое требовалось для транспортировки до штаба, где могла быть проведена операция, даже такое ранение могло стать фатальным.       Симптомы, о которых говорит доктор Эйр: "Лежит на повреждённом боку" — пациент неосознанно ограничивает подвижность повреждённой стороны, чтобы испытывать меньше боли от движения плевры при дыхании. Также, ища облегчения, больные инстинктивно стремятся прикрыть рану; "Когда перекладывали и к коже корпуса дотрагивались, был звук, будто по крепкому снегу идёшь... Да, как соль в костре" — учитывая боевое ранение у Леви, а также длительное время без медицинской помощи, я сочла вполне оправданным развитие симптома пневмоторакса — подкожной эмфиземы.       Подкожной эмфиземой называют проникновение воздуха в мягкие ткани грудной клетки. Основной клинический признак подкожной эмфиземы — подкожная крепитация при пальпации (то есть надавливании/касании). Звук крепитации довольно специфичен: он звучит как мелких хруст и действительно напоминает ходьбу по насту снега или потрескивание мелкой соли, насыпаемой в огонь. Некоторые диагносты также сравнивают это со звуком трения волос между пальцами... в общем, полёт фантазии.       Первыми действиями при открытом пневмотораксе является перевод его из открытого в закрытый. Это достигается закрытием раны герметичной (окклюзионной) воздухонепроницаемой повязкой, надёжно фиксирующейся к коже; также требуется адекватное обезболивание и доставка пациента к специалистам.       Напоминаю, что данная информация предназначена лишь для ознакомления и не заменяет квалифицированную мед.помощь. Желаю, чтобы эта информация никогда не пригодилась вам на практике)       Благодарю за прочтение “душной” части в придачу :)