Звёздное небо

      Леви заваривает чай. Это занятие ему по душе: успокаивает своей методичностью и на пару минут позволяет не задумываться о работе. Поначалу кипятит чайник на горелке, промывает заварник кипятком, прогревая стенки. Фарфоровый сервиз неизменно путешествует вместе с ним, даже если это экспедиция за Стены, на которую разведчики решаются спустя восемь месяцев после открытия подвала семейства Йегер.       Капитан привычно промывает кипятком листья, сливает и только после этого заливает заварник целиком. Накрывает полотенцем, давая настояться. Обычно он предпочитает чистый качественный чёрный крупнолистовой: терпкий вкус и аромат которого не сравниться ни с одним напитком. Однако порой Бишоп подкидывает в сотейник немного засушенных ягод, добавляя сладко-кислые нотки. Это повелось так давно, что Леви уже привык и не возражает – на самом деле ему так даже больше нравится. Упомнив про ягоды, капитан украдкой сует под крышку парочку, и удовлетворённо откидывается на спинку стула, прикрывая глаза. Теперь, когда Кáта наконец вернётся, они разопьют свежий прекрасный чай.       На походном столе заискивающе лежат бумаги, что уже дописаны ровным аккуратным почерком – наследие Подземного города. Чтобы хорошо подделывать документы, требуется старательно и умело владеть пером. Для Леви эти дела обернулись из благословления проклятьем: чуть ли не с первого дня в Разведке ему повадились давать документы с ухмылкой, мол, вы у нас каллиграфист, получите-распишитесь. Леви на них уже смотреть не может – надеялся, что хоть Ханджи, став Главнокомандующей, отменит бумажную волокиту. Однако Закклай требовал с разведки отчётности в прежнем размере, и Аккерман всё также заполнял документы даже за Стенами. Утомительно.       Заварка настаивается до идеального тёмного коньячного оттенка, когда Кáта входит в палатку. Отдёрнув полог, она вяло переступает порог, салютуя Леви лёгкой вымученной улыбкой. По правде говоря, всё, о чём Катрина готова думать – это как побыстрее свалиться и уснуть без лишних движений. Всё тело ломит, а мышцы болят, словно их огнём подпалили.       Леви оглядывает жену.       – Ну и видок у тебя, конечно, – вкрадчиво констатирует он. Бишоп фыркает, неопределённо кривя губы. Волосы мокрыми прядками прилипли к щекам, на плечах – полотенце, а сама капитан переодета в свежую рабочую форму, небрежно застёгнутую. Ремни УПМ и дневная одежда скомканы клубком в руках.       – На тебя посмотрю, когда с новенькими будешь упражняться до вечера, – беззлобно парирует Катрина. – Что ж ты своих только час продержал?       Разведкорпус уже третий день держит путь к берегу острова, где по записям Гриши Йегера должно быть море и очередное подтверждение вмешательства извне. После разбития корпуса в битве за стену Мария, когда в живых их осталось лишь двенадцать солдат, разведка была переукомплектована заново. Из-за угрозы чего-то большего, чем титаны – возможно, целого мира – Хистория благосклонным королевским указом выделила под начала Главнокомандующей Ханджи несколько корпусов из Военной полиции и Гарнизона, а также лично уговорила большую часть выпускных кадетов вступить именно в Разведку. Чины тоже перекраивались: вся старая гвардия получила повышения, заменяя собой старших павших товарищей. Аккерманов, однако, продолжали именовать капитанами – по привычке лет, хоть в бумагах значилось иное. Под их командование сформировывались новые группы из незнакомых солдат, и сейчас капитаны притирались к новым людям. Вновь.       Леви понимающе сводит брови, хмурясь. Он видел днём, как Кáта пыталась научить свой новый отряд основному, что требуется на поле боя: доверию. Полное доверие состава своему начальству, полное доверие капитана своим людям. Без этого навыка немыслимо выйти за Стены. Без этого навыка невозможно достичь моря.       И хоть за день Аккерманы пересекаются всего пару раз, всё же Леви выцепляет дымчатый блеск, что таиться в родных зелёных глазах. Это то же, что он видит в зеркальной глади воды: потаённый страх снова привязаться и снова потерять. Как было с предыдущими отрядами, как, может статься, будет и с этими. Однако ни ему, ни Кáте это не служит освобождением от обязанностей командующих, ведь без должной привязанности не будет ни взаимоуважения, ни взаимной преданности, ни взаимного доверия. Кáта начинает всё по старинке, как тренируют все ветераны Разведкорпуса: сначала задаёт задание на бег и следует вместе с составом, затем – чертит круг, вызывает разведчиков поодиночке бороться в рукопашном бою, пытаясь вытеснить друг друга за черту. Либо солдаты проигрывают, либо выходит ничья. После капитан ставит их упражняться в пары, ориентируясь на полученные знания. Завершают день несколько манёвренных заданий на УПМ, и, выполнив всё, отряд во главе с капитаном идёт к реке смыть с себя пыль и пот. И так несколько дней к ряду. Лишь после этого Катрина решает тренировать состав на пространственное маневрирование, вырабатывая скоординированность действий.       Ей ещё много предстоит о них узнать: что Гайда не любит рыбу, а Шон цепенеет, завидя, титана, Улль не умеет плавать, а Беннет едва держится в седле. Но это будет потом. А пока Кáта развешивает на стуле простиранную форму и устало бредёт к спальнику.       Леви откидывается на спинку стула:       – Поужинать, я так понимаю, ты не планируешь? – она сипло мычит что-то неопределённое и падает на одеяла, раскидывая руки, и прикрывая глаза. Волосы от влаги вьются безобразно сильно и рассыпаются змейками у лица. Бишоп жмурится, её голос звучит тихо, в нём почти что скользит физическая и моральная усталость:       – Не хочу вставать… Я плотно пообедала, потерплю до завтра. – Кáта зарывается носом в спальник. – Это выше моих сил, не хочу идти на кухню…       – Никуда не надо идти, Кáта, я уже это сделал. Тебе нужно лишь ложку в руки взять. – Бишоп моргает, чуть приподнимается на локтях и щурится на него.       – И где же ужин?       Аккерман усмехается на такую преходящую игривость. Разминает плечи и встаёт со стула.       – Ждёт на улице. – Леви подходит к Катрине и, наклонившись, быстро подхватывает её под колени и спину. Бишоп, смеётся, когда муж прижимает её к себе, поднимая, будто невесту. – Сегодня тёплая погода, посидим и посмотрим на звёзды…       Кáта ластиться, обмякает и нежно касается его шеи, скользит ладонью к плечу. Ей совершенно не хочется возражать на столь заманчивое предложение. И она закрывает веки – во-первых, чтобы впервые за этот день не принимать каких-либо решений и просто полностью довериться Аккерману, а во-вторых, чтобы не видеть его несносной улыбки, что чуть ли не кричит: “я знал, что ты сдашься”.       Вечерний сумрак поляны действительно тёпл. Изредка ласковый ветер оглаживает траву, чертя по ней волны и беспокоя редких светлячков. Здесь, поодаль от костров палаточного лагеря, царят тени. Они оплетают раскинутый плед, керосинку и корзину с ужином плотными извилистыми барьерами сокровенности, клубятся у подножья кромки леса, что возвышается на Восточной стороне, но не закрывает высокого ясного неба. Леви слышит, как Кáта восторженно выдыхает какое-то междометье – действительно сложно поверить, что им доступна такая красота природы с минимальной опасностью, ведь за эти восемь месяцев корпусу удалось очистить остров практически от всех оставшихся титанов. Капитан опускает жену на плед и коротко целует в лоб.       – Я за заварником и горелкой. Не скучай. – Кáта нехотя отпускает лацканы капитанского кителя и разморено ложиться, смотря ему вслед. Руки и ноги раскинуты, но даже так не касаются края постеленной ткани. Она устало улыбается, разглядывая далёкий свет лагеря, высокую траву, которая кажется ещё выше с такого низкого ракурса, и мелких светящихся насекомых, что стайками украдкой мигрируют рядом.       Керосинка мерцает пульсирующим огоньком, привлекая одинокую заблудшую бабочку-полуночницу биться о стекло. Катрина теряется во времени: сегодняшний день полнился слишком большим количеством тренировок. Спустя пару минут позади раздаются тихие, неприметные шаги. Бишоп запрокидывает голову, встречаясь взглядом с Леви, и заискивающе улыбается: Аккерман действительно или сильнейший воин человечества, или волшебник, ведь, перенеся такую же нагрузку, остаётся в состоянии устраивать маленькое бытовое чудо.       – Тц,– напыщенно цокает мужчина, устраиваясь на клочке пледа, пытаясь не зацепить её руку или ногу. Он размеренно выучено зажигает керосиновую горелку, ставит на огонь чайник, открывает створки корзины и принимается доставать всё упрятонное в её недрах. Кáта с тенью ленивого безделья касается ладонью его плеча – в следующий миг твёрдая рука сжимается на запястье, и Аккерман чуть тянет, принуждая подняться. – Садись, Кáта, теперь будет обещанный ужин.       Походная еда никогда не отличалась большими изысками или каким-то разнообразием: похлёбка, сваренная на добытом дежурными мясе то ли уток, то ли зайцев, консервированная тушёнка и овощи. На десерт – пастила из личных запасов с терпким чёрным чаем. Они едят неторопливо, усевшись лицом к лицу. Согнутые колени ненавязчиво соприкасаются, когда Катрина подаётся ближе, чтобы Леви вычерпал из её тарелки все оставшиеся помидоры: спустя столько лет это уже стало привычным ритуалом, Аккерман даже не ворчит. Капитаны изредка отвлекаются, обсуждая события минувшего дня: Леви немногословно рассказывает о тренировках, характеризует парой прилагательных свой новый отряд из десяти человек; Кáта, напротив, жестикулирует ложкой, будто выписывая в воздухе все описываемые кульбиты, перечисляет новобранцев, исчисляя по одной сильной и одной слабой стороне. Делиться прошедшим и их осмыслением с любимым человеком – необычайно приятно. Аккерман упоминает первую короткую остановку, которую совершили для корма лошадей, а рядовая Браус попыталась ограбить повозку с припасами. Бишоп заговаривает о прошедшем вечере.       – Ханджи быть может и хвалит его перед Закклаем, но Эрен всё ещё мальчишка, – Катрина наклоняет тарелку и допивает остатки бульона, утирая губы полотенцем. – Именно мальчишка. Импульсивный и инфантильный.       Леви усмехается:       – Что на этот раз он заявил?       Кáта с улыбкой упоминает прошлый вечер. Как медленно горел костёр, как офицеры неспешно переговаривались в его треске. И как в этот покой ворвался взвинченный Йегер, которого тащила за локоть его названная сестра.       – Да любому ежу понятно, Жан – самодовольный эгоист, – фыркает Эрен, потирая ушибленное плечо. Катрина явно слышит это заявление краем уха, но её занимает в большей степени чистка сапогов. Ровно до той поры, пока рядом с капитаном не садится Ки́а Видáль – её бывший лейтенант, получившая после переформирования Разведкорпуса в своё командование небольшую группу.       – Капитан Кáта, пожалуйста, приструните его, – мягко просит Киа, указывая на Йегера, что продолжает остаточную браваду, сидя рядом с Микасой.       Катрина нехотя, но встаёт.       – С чего это вдруг? – Эрен вздрагивает и оглядывается на неё, сводя брови в вопросе. – С чего это вдруг Кирштейн – “самодовольный эгоист”?       Йегер возмущённо задыхается:       – Когда командор на посвящении спросил, умрём ли мы, если того потребует разведка, Жан ответил “нет”.       Кáта давит острое желание закатить глаза. До чего же всё они ещё дети – хорохорятся, будто петухи, клюя друг дружку по мелочам.       – И Эрвин наверняка сказал, что ему это нравится. Жан ответил искренне. Никто, давая клятву корпусу, не хочет умирать…       Йегер рассеянно щурится:       – И вы, капитан?       – И я. И это не делает нас слабыми – мы сражаемся в разведке за жизнь. Я тоже не хочу умирать. Совсем не хочу. Мечта и стремление жить – это сила, с которой мы идём в бой. Даже если так сложится, что единственным выходом спасти других будет пожертвовать собой – я это сделаю, но сделаю с мыслью, что я не хочу смерти, я хочу жить. Так что не смей упрекать Кирштейна за стремление к жизни…       Леви качает головой:       – Ты всегда его особо выделяешь. Мне стоит начинать волноваться? – шутливо заломив бровь, Аккерман всматривается в жену.       Кáта картинно принимается загибать пальцы:       – Дай-ка подумать... Жан один из самых талантливых выпускников кадетского корпуса с выдающимися лидерскими качествами и огромным потенциалом для личностного роста... А ещё он, кажется, влюблён в моего бывшего лейтенанта, а она – в него. – Катрина скользит ладонью по шее и подцепляет цепочку с кольцом. Их обручальным кольцом. – Как думаешь, тебе стоит волноваться?       Их общий смех спугивает несколько светлячков на поляне. Чайник закипает во второй раз, терпкий чай разливается по кружкам.       Когда Леви надламывает последний ломтик пастилы, их разговор перетекает в русло общих суждений. Заварник пустеет. Вечернее небо наливается иссинями красками, явственнее зажигая мириады белёсых мерцающих звезд. Далёкие пульсирующие светом созвездия растягиваются, будто бы разливаясь крымкой молока по небосводу.       Кáта складывает посуду в корзинку и, удовлетворённо выдохнув, запрокидывает голову, смотря на эту красоту.       – Даже удивительно, что сегодня безоблачно… – Аккерман ставит кружку на блюдце и по привычке оглядывается на неё, отрываясь от созерцания пейзажа. И замирает. В блёклом отблеске керосинки черты женского лица очерчиваются мягкостью, а каштановые волосы мерцают оттенками золота и сливового дерева. И почему-то эта игра цвета завораживает его даже больше, чем созвездия. А Кáта снова распахивает губы: – Спасибо за этот вечер, Леви… – Она наклоняет голову, скользя щекой по левому плечу, и, нежно щурясь, улыбается ему. – Меня восхищает, сколь много ты делаешь…       Аккерман чувствует, как на лице сама собой появляется схожая улыбка. Он молчит, но, наверное, его выдаёт мелкое движение или проскользнувшая мимическая тень, потому что Катрина с лёгким смешком перекатывается и садится рядом, под боком. Умильно касается его ладони, и тут же ощущает, как Леви переплетает свои пальцы с её.       – Есть такое чувство, будто сейчас я скажу что-то слащавое… – неопределённо бормочет он, оглаживая её руку. Тёплая, не то, что его – у Аккермана извечно ладони, словно он банки с соленьями из самого глубокого погреба таскал. – Но пусть будет так, чем никак. Я делаю много, потому что ты даешь мне смысл. Смысл просыпаться и засыпать. Смысл жить.       Кáта косится на него, и грустно улыбается.       – Разве это не называется зависимостью? – тихо шепчет, тяня замок из их рук вверх, поднося к губам.       – Разве мы все не ищем смысл в своих близких? – отзывается Леви в тон. Она сдавленно выдыхает, пытаясь согреть его пальцы. Порой капитана невозможно переспорить, но сейчас – это что-то иное. Признание звучит проникновенно и нежно, заставая её врасплох: глаза увлажняются, чуть блестят от подступивших чувств.       – Ты тоже... мой смысл, Леви. И когда-то давно, поначалу... это пугало, – признаётся Кáта. – Ведь мы оба можем погибнуть в два счёта. Теперь мне кажется, что если звероподобный появится вновь...       – Я дал Эрвину слово, что убью его. И я это сделаю, – глухо перебивает Аккерман. – Я обещал...       Она замирает, на мгновение в растерянности: голос Леви звучит слишком волевó, для знающего – здесь даже чувствуется невысказанная скорбь. Бишоп выдыхает – обречённо, но спокойно, и подаётся к мужу, прижимаясь ближе, обнимая.       – Да, милый. – Его сильные ладони лежаться на ровную спину. Керосинка едва потрескивает, выхватывая из темноты раскинутый плед, и две фигуры, сплетённые в одну. Кáта, прижавшись к сердцу Леви, блуждает в мыслях. Теряется в витиеватых воспоминаниях злосчастного дня, что неумолимо встаёт перед глазами, стоит хоть кому-нибудь упомнить в разговоре имя погибшего товарища, друга и командора. Давление в груди растёт, что в конце концов, не в силах сдержать это, она робко спрашивает: – Почему ты всегда шёл за ним?       Леви неопределённо хмурится, наклонив голову, всматривается в глаза. Он улавливает по тону и голосу, о ком Кáта говорит, но хочет точно убедиться. Девушка тоскливо улыбается:       – Ты всегда шёл именно за Эрвином. Не за Шадисом, не за идеей – за Эрвином. Я часто это замечала, но даже после твоего рассказа о вступлении в разведку не могла понять…       У дальней кромки леса взметается мелкая стайка из салатовых светлячков, а где-то в чаще слышится глухое ухание совы.       – Я пытался... – голос наливается серьёзностью, что заставляет Катрину благоговейно замереть. – Я хотел его понять. Согласись, ведь цель Эрвина – сражаться во имя будущего Человечества – была абсолютно лишена чего-то корыстного. Я не встречал таких людей в своей жизни до той поры: весь Подземный город зиждился лишь на глубоко личностных и низменных мотивах, когда один ищет выгоду в другом, а получив её – без раздумий убивает сообщника, чтобы забрать всю наживу. – Леви прикрывает глаза, вымотано касается пальцами переносицы. – Эрвин будто бы был лишён этого, а человек без таких стремлений моими глазами воспринимался бесчеловечным. Бескорыстие выбивалось из привычного устройства мира, но оно впечатлило меня... пробрало до глубины души.       Кáта всматривается в мужа осторожно, затаив дыхание, словно чувствуя в этом моменте что-то очень важное для них обоих.       – Перед следующей экспедицией я стоял за Эрвином в построении и смотрел на его спину, на "Крылья свободы", задаваясь сотней вопросов. Бесчеловечный искал решение вопросов, что могли спасти Человечество. Однако люди, ради которых он старался, имели затуманенный взор от защитных Стен: за столько лет их разум сузился до границ внутри Марии, Розы и Сины, что они и не думали об остальном мире. И Эрвин это прекрасно знал. Тогда я решил, что точно пойду за ним, пока не пойму Эрвина Смита до конца. Он казался мне загадкой без решения…       Леви замолкает на мгновение, переводя дух. Смерть Эрвина навсегда что-то изменила в каждом выжившем разведчике, быть может, оттого слова давались тяжело.       – Когда я сумел его понять, через пару минут корпус лишился Главнокомандующего.       – В день битвы за стену Мария… – Леви чувствует её ладонь на своей раскрытой руке. Он слепо касается Бишоп в ответ, переплетая пальцы.       – Да, – глухо слетает с языка – камень, ухающий с горы в пропасть. Леви слышит на периферии сознания слабый голос Кенни: “Нам всем нужно чем-то упиться сполна. Иначе – долго не протянем. Мы живём во власти того, что нас пьянит”. Такова природа человека. – Он был заложником своей мечты… – медленно произносит Аккерман. – Но в тот миг, оказавшись на перепутье между желанием дойти до подвала и долгом сражаться до последнего вздоха, он будто стал ребёнком и из заложника окончательно превратился в раба. Это, в конце концов, сделало его в моих глазах простым смертным.       – Человеком. – Кáта медленно всматривается в голубо-серые глаза. – Ты… почувствовал себя преданным или обманутым?       – Поначалу да, но лишь на миг… Это походило больше на чувство растерянности, из-за краха привычного образа. Словно когда зажигаешь свечу в тёмной комнате и наконец всматриваешься в расположение предметов – я просто увидел правду. Он был человеком. И это разрешило главный вопрос, из-за которого я и последовал за ним.       Кáта грустно улыбается. Едва-едва. Вспоминать их друга больно, но больнее – забыть. И если мечта поработила Смита, превратив того в бесправного невольника, в сложившемся исходе тоже есть толика чего-то хорошего. Она робко сжимает его ладонь, стараясь поддержать, как может, как умеет, ведь это Леви сказал решающие слова: "Забудь о своей мечте и умри".       – В таком случае, Смерть освободила Эрвина от рабства…       – Да… – Леви выдыхает, расслабленно опуская плечи. Тянет её к себе, целуя в висок. – Получается, что да.       Молчание вперемешку с лёгким туманом прокрадывается на поляну, заползая в низины. Чай остаточно дымится в полупустых кружках, по старой привычке. Кáте вдруг становится зябко от одного осознания, что они закончили весь разговор упоминанием Смерти, хоть старуха с косой и сыграла роль доброй феи-освободительницы. Бишоп хмурится, старательно принимается перебирать все возможные темы, на которых можно построить непустой диалог. Ей хочется сказать, что она скучает по Эрвину, и услышать, что Леви чувствует то же самое, но продолжать говорить о потерях, когда вокруг – такой прекрасный вечер, кажется чем-то неправильным. Зажмурившись, Катрина прерывисто вдыхает глубже, концентрируясь на одном слове: заклятье и обереге, маячащим оазисом в мире беды и страданий. У него множество значений, порой, противоречащих друг другу. «Живой» значит и “обладающий жизнью, не мёртвый”, но в то же время в словарях витает определение “принадлежащий к животному или растительному миру; органический”. В каком-то смысле Эрвин теперь тоже сродни органическому композиту в земле, однако он всё ещё живёт – в их сердцах. Посвящённых сердцах ветеранов разведки.       – Скоро мы доедем до моря… – слетает с её губ чуть хрипло от подкатившего к горлу волнения. Бишоп нервно усмехается, чувствуя после этого, как натянутые тревогой нервы постепенно расслабляются, успокаиваемые мыслями о грядущем. – Я всегда мечтала увидеть это несусветное солёное озеро…       – Я помню, Кáта, – шепчет Леви в ответ. Конечно, он это помнит – старается сохранить в сердце каждый миг, проведённый с ней. А ещё он помнит, как Эрен уговаривал отдать сыворотку Армину, потому что Аллерт тоже мечтал увидеть море.       Катрина сонно прикрывает глаза, и будто бы угадывает его мысли:       – Интересно, это сделает того смекалистого мальчишку таким же свободным от мечты?       Смекалистого мальчишку… Леви искренне смеётся: то ли над тем, как легко она угадывает его мысли, а то ли над привычкой Бишоп именовать младших разведчиков именно так – детьми. А этот “смекалистый мальчишка” теперь может превращаться в колоссального титана. Да, тот ещё ребёнок.       – Уповаю на то, что Армин проглотит свою мечту, упившись ею. – Звёзды на небе мерцают, будто бы с любопытством следя за людьми, что не видят дальше своего носа в канве Будущего. Может, в их далёком свете скользит одобрение, а, может, усмешка. – И упившись, увидит мир в действительных красках. Всей разведке не повредит стратег, что точно понимает реальность, а не воспринимает всё словно через розовые очки…       Кáта скользит пальцами по его руке. Леви тянет её на себя, ложась на плед, принимает вес на корпус и сцепляет ладони за спиной в замок. Сказанное никуда не девается: слова повисают рядом в воздухе. Леви осязает их кожей, чувствует во вдыхаемом воздухе и ощущает на кончике языке. Горечь. Горечь от вечера, которым Аккерман хотел побаловать свою жену, а по итогу вышло, как вышло: они лишь разбередили раны друг друга. И хоть Леви понимает, что проговаривать вслух свои переживания – важная часть брака и дружбы, всё же, бывают минуты, когда он хочет просто делать её счастливой, собирая радость по крупицам, ведь их мир так скуп на что-то лишённое печали.       – Почему всякий раз, стоит выбраться под звёздное небо, мы говорим о серьёзных заунывных вещах, а не попросту целуемся? – сипит он, мажа губами по щеке Кáты. Девушка чуть приподнимается, подстраивается, а затем – картинно громко чмокает его и смеётся. Так мягко, будто вся растворяется в этом. Леви с улыбкой всматривается в её лицо, в зелёные глаза.       – Но ведь благодаря этим серьёзным вещам мы с тобой и можем целоваться, Леви, – лукаво щурится Бишоп, передразнивая. – Вспомни сам, я ведь тебя поцеловала только после разговора о важном.       – Тц, я бы и сам тебя тогда поцеловал, не будь ты такой нетерпеливой.       – Конечно-конечно. “Просто выбирал момент”… – смеётся она. – Ох, милый, кого ты пытаешься обмануть.       Леви оскорблённо облизывает сухие губы, прищуриваясь. Он помнит тот вечер, слишком хорошо.

***

      Район, в котором квартирует Разведкорпус, стихает довольно рано. Официально штаб разбредается в шесть, а в десять на улице практически не встретишь кого-то в форме, особенно, если на следующий день разведчики обязаны выдвигаться в экспедицию за Стены. Леви и сам обычно старается хотя бы перед вылазкой успаться всласть. Перед смертью не надышишься, но зная, с каким отчаянным удовольствием Шадис любит особо ранние подъёмы и специальные задания для разных отрядов, такая профилактическая мера не кажется наивной.       Тем не менее, вопреки доводам рассудка, в закатных лучах прощающегося солнца Леви перемахивает последние ступеньки отвесной лестницы, оказываясь на крыше самого высокого здания округа. Ветер рассыпчато ворошит его чёрные стриженые волосы, воровато забирается под оттопыренный китель.       Аккерман промаргивается, привыкая к свету после чердачной лестницы, зачёсывает чёлку, оглядывая открывшуюся картину.       – Добрый вечер, Леви, – голос доносится с левой стороны. Катрина приподнимается с пледа, даже машет ему рукой. Аккерман кивает в ответ, эхом привычно повторяет последнее слово и добавляет её имя. Взгляд бывшего вора быстро выцепляет разложенные блюда: запечённые овощи, нарезанная курица и выпечка – яблочный пирог – её аромат разлился ещё на первом этаже. Это всё ещё кажется Леви чем-то неуловимо странным, что кто-то настолько заморачивается для него, ради одного неполного вечера. Страшно вообразить, как все эти яства вообще появились на свет: в квартирах, куда селят младшие офицерские чины, нет печек, только керосинки, на которых не сделать подобного кулинарного шедевра. По утру Аккерман слышал от говорливого Дункана, что его лейтенант отпросилась на пару часов под благовидным предлогом.        “А на самом деле, капитан” – вкрадчиво ухмыляется Дункан, – “Я знаю, по какие нужды: она снимает кухню в районе бумажной фабрики. Наверняка кому-то несусветно повезёт в желудочном плане…”       Леви знает, что такое забота, это слово ему совершенно не чуждо. Однако проявлять заботу к тому, с кем общаешься чуть меньше года, кажется сродни подозрительному подвоху. Предостережение вкрадчиво маячит на периферии сознания, однако несмотря на это в мыслях и распорядке дня Кáты становится всё больше и больше. Аккерман неумолимо, но верно привязывается к ней, попустительствуя теплящемуся за грудиной чувству – слишком приятное ощущение, слишком интересный человек.       – Я спросила у снабженцев, сегодня точно не будет дождя – они сделали свежие расчёты. Так что можно не бояться: нас дождём не накроет, – Кáта тем временем уже принимается доставать тарелки и приборы из вещевого мешка. И только слыша её голос вновь, Леви отмирает и сдвигается с места.       Подходит к расстеленному пледу, лезет запазуху и достаёт из-под кителя аккуратную продолговатую коробку, перетянутую лентой – зелёной, цвета сочной лесной листвы, что повторяет оттенок глаз Кáты. Такая ткань дороже из-за красителя, однако Леви твёрдо решил взять на перевязь именно эту. Когда продавщица напомнила о цене, он лишь отмахнулся, называя нужную длину.       Катрина тем временем щедро накладывает овощи, приговаривая что-то про помидоры и извиняясь за их отсутствие. Затем раскрывает пергаментную бумагу и подцепляет куриные ломтики, от которых ещё поднимается тёплый пар. Аккерман садится напротив, рассматривая её расторопные движения.       – Как у тебя получилось сделать всё это? – Бишоп хитровато щурится. Блеснув глазами, расплываясь в ухмылке.       – Секрет фирмы, – подмигивает девушка, но встретившись с Леви взглядом вдруг звонко смеётся. – Почему у тебя такое серьёзное лицо?       – Должно быть потому, что я восхищён. И благодарен, – пожимает он плечами в ответ. Кáта рдеется, щёки вспыхивают жаром – не стыдливым и удушливым, но иным, что дарит неописуемую лёгкость. Леви иногда бывает слишком прямолинейным, а порой темнит – это уже кажется ей привычным. И даже зная, что от таких искренних слов она покраснела, Бишоп вдруг ловит себя на странной мысли: ей не хочется смущённо опустить глаза и скрыть румянец.       Она протягивает ему тарелку, всматриваясь в голубо-серые омуты:       – Мне это приятно, – Леви перенимает блюдо и протягивает коробку в ответ, на мгновение всё же умудряясь выбить Катрину из колеи уверенности. Она недоумённо сводит брови, берёт подарок, неопределённо крутит в руках. – Я не думала, что… Леви, это вовсе не обязательно…       Аккерман легко смеётся на такую растерянность. Но даже хитрый изгиб губ не оттеняет лицо какой-то грубостью или жестокой усмешкой.       – Знаю. Но и ты была не обязана делать… всё это, – Леви жестом указывает на весь пикник, разбитый на крыше. Они договорились встретиться в вечер перед экспедицией: посидеть, поговорить, как уже у них повелось с той чердачной поры, а Кáта хитро и загадочно сказала, что устроит сюрприз. Аккерман знает: такое не требует ответной платы, это всё тот же “знак внимания”, которыми люди изъясняют свои чувства и намерения – это выбор. Но и подарок, что он подготовил – тоже сознательный выбор, его выбор. – Открой. С тебя не убудет.       Бишоп тянет за ленту, развязывая бант, что помогала сваять Ханджи. И, прежде чем открыть коробку, Кáта делает нечто, заставляющее его сердце пропустить удар. Леви доводилось видеть классические сценарии вручения подарка: в разведке волей-неволей становишься свидетелем встреч и расставаний близких, сопровождающиеся презентами. Обычно всё происходит заполошно. Даритель нервно смеётся, ожидая реакции на сюрприз, а одаряемый смешно срывает упаковку – в подобном нет чего-то плохого или хорошего, однако когда Кáта замирает и вглядывается в ленту, это значит для Леви слишком многое. Может, он попросту вложил в выбранный оттенок слишком много смысла из ниоткуда, но осторожность, с которой она откладывает перевязь не сравнима ни с чем.       – Красивый цвет, – мягко замечает Катрина, берясь за крышку.       Леви чуть колеблется, но затем позволяет словам вырваться с выдохом:       – Он напомнил мне твои глаза.       Кáта быстро поднимает на него взгляд, моргает.       – Спасибо… – она чуть откашливается. В воздухе повисает рябь недосказанности, и Бишоп кивает на тарелку, пытаясь сбить это ощущение: – Ешь пока, а то остынет…       Почему-то увидев в коробке нож, Катрина даже не удивляется – подобное столь же в характере Леви, как и его извечное цоканье или генеральные уборки. Походный острый нож ложиться в её ладонь, как влитой. Не длинный, но и не короткий – идеального размера. Дерево хорошо выпилено – позволяет уцепиться за холодное оружие надёжным хватом. Она чуть приценивается к весу, крутит рукоять, вынуждая лезвие скользить по кругу. Увлёкшись, цепляется за черенок ручки, пробно подкидывает, перехватывая – краем глаза замечает, как Леви, уже жуя, всматривается в это маленькое представление.       – Спасибо, Леви. Вещь полезная. У меня как раз сапожный сточился… – Аккерман лишь кивает в ответ. И Кáта, выдохнув, смаргивает неловкость, и тоже принимается за пищу.       Постепенно солнце скрывается за Стенами, чтобы затем закатиться за горизонт в неизведанных краях просторного мира за городьбой. Небо играет оттенками, постепенно темнея. И к тому моменту, когда чай кончается в термосе, а все насущные темы разобраны, приходится зажечь три свечи, чтобы не утонуть в сумраке. Кáта тушит спичку и, на мгновение повинуясь какому-то детскому желанию, запрокидывает голову, рассматривая небосвод: над крышей распростёрлось мерцающее звёздное полотно, удивительное и неповторимое в своей возвышенной красе.        Беседа тянется непринуждённым перебрасыванием вопросов, будто партия в карты: поочерёдные раздачи, подкидывание чего-то сверх и зеркальный перевод выпавшего козыря. И на удивление подобное нисколько не тяготит. Они обсуждают слишком многое: детство, отрочество, книгу о море, Подземный город и его правила, Кадетский корпус с длительными тренировками, первый выход за Стены, первое убийство титана…       Леви поднимается с пледа, отходит к бортикам, что ограждают покатую черепицу. Оперевшись на витое железо, он лениво оглядывает город. Частоколы из домов, выстраиваемые лучистый узор с такой высоты, редкие площади, на которых днём теснится рынок, зажиточные особняки знати, что не сумела протиснуться за стену Сина и обосновалась здесь, блистая среди бедных.       Рассматривая игру блёклых огней, Леви не замечает, как Бишоп тоже поднимается и оказывается рядом.       – Почему ты в разведке? – спрашивает вдруг она, с нескрываемым интересом.       Аккерман хмурится, подбирая выражения: наверняка, Кáта всё слышала по сарафанному радио, как троицу разбойников из Подземного города ввели в ряды солдат без какой-либо подготовки. Он и сам ей рассказывал. Потому Леви отзывается немногословно:       – Выбора не было, – капитан пожимает плечами. – Да и я здесь неплохо пригождаюсь. Это – моё место… А ты?       Кáта опирается локтями на ограду, заглядывая вниз.       – Когда я вступила в Кадетский корпус, то сбежала из дома. А при распределении… Хоть я и вошла в десятку, выбирать приходилось из зол: в военной полиции – отец, в гарнизоне – пьяницы. Невеликое разнообразие…       Аккерман усмехается:       – А в разведке каждый день – праздник, да и нравы свободные…       Она косится на него и заливается смехом. Так заразительно, что Леви чувствует, как его губы трогает изгиб, напоминающий косточку макрели.       – Теперь я точно понимаю, – урывками, выговаривает она сквозь остаточный хохот, – почему Эрвин всегда говорит, что ты въедливый…       – Какая новость. И часто ты говоришь с командиром обо мне? – Леви бесстыдно остро улыбается. Поворачивается, встречаясь с ней взглядом. Кáта вновь вспыхивает, второй раз за вечер: щёки пылают, а на коже проступает лёгкий румянец. Она вдруг упрямо вздёргивает подбородок, принимая этот вызов.       – Всякий раз, как могу у него спросить про тебя что-то, – в лоб говорит лейтенант. Аккерман выдыхает, голова падает на грудь, что прерывисто трясётся от беззвучного смеха. Её прямота когда-нибудь его добьёт. Хоть он и уловил эту черту в Кáте с первой встречи, всё же, всякий раз она непредсказуема, что вызывает слишком странные эмоции, противоречащие друг другу. Даже сейчас, когда девушка кладёт ладони на ограду и правой рукой ненавязчиво скользит к его руке – это тоже спонтанность. Леви сглатывает, однако руки не отдёргивает. И мизинец Кáты подцепляет его палец, сжимая в некотором нечитаемом, но многозначном жесте.       – Ты правда думаешь, что в разведке каждый день – праздник? – осторожно спрашивает Бишоп.       – Место, где я вырос, Корпус и мир за Стенами... – медленно ворочает слова Леви, – приучили меня к тому, что жизнь может быть короткой. И порой даже очень. Но я не пытаюсь "нажиться" перед экспедициями, как некоторые, если ты об этом.       Он слышит, как она выдыхает; её плечи опускаются, с них спадает угловатая острость. Кáта вдруг поворачивается, и в зелёных глазах маячит решительность. Бишоп чуть подаётся ближе, делая шаг, и мажет губами по его щеке – едва уловимо, но так нежно. Аккермана встряхивает, мурашит. Он чувствует холодок, что оставляют её губы, и глубоко в груди тут же вспыхивает до дрожи приятное желание вновь соприкоснуться с ними. В необъяснимом порыве Леви поворачивается, убирая руки с перил. Их мизинцы все ещё сцеплены в замок. Кáта улыбается, заглядывая в голубо-серые омуты, что блестят в свете ночного неба. В глубоких тёмных зрачках отражаются звезды и бесчисленные крыши – Леви словно вбирает в свои радужки весь мир.       Они застывают, чувствуя странный мандраж, проходящий рябью по сердцу, что-то сродни предчувствию. Схлёстываются взглядами, играя в гляделки. Где-то вдалеке заводит заунывную песню безголосый пьяница, вышедший на свежий воздух из питейной, кварталом дальше заходится лаем собака. Ветер треплет белёсый платок на шее капитана, касается каштановых локонов лейтенанта – пытается растормошить обоих. Подтолкнуть.       Кáта почему-то уверена, что Леви не поцелует её первым, быть может, только если она сама его попросит. Между ними всё ещё сохраняется дистанция: и физическая, и моральная. Но здесь, на крыше, это может исправить один шаг, однако кто его совершит?       Просить – не в правилах упрямого лейтенанта. Потому она подаётся ближе и замирает почти что у его губ. Свободная ладонь ложиться на форменную рубашку, поверх грудины, и Кáта едва щекотит дыханием мужскую кожу, когда чувствует сбитое биение чужого сердца.       Душа распаренным откатом уходит в пятки: всё решиться именно сейчас. Если Леви отстранится, она в жизни больше не упомнит об этом – просто оставит всё как есть. Но стоит женским губам робко, невесомо коснуться его, как Леви, сжимая её мизинец, подаётся вперёд, навстречу. Накрывая её губы своими. Отчаянно, жарко и в то же время... необычайно нежно. Кáта успокоено и прерывисто выдыхает, позволяя радости наполнить лёгкие до отказа; улыбается, пытаясь не уступить в этих ласковых касаниях. Поцелуй – не соревнование, но опозориться тоже не хочется.       Бишоп в своей жизни целовалась едва ли два раза, и оба – по глупости в кадетском корпусе на игровых посиделках. Тогда вышло плохо. Она зажалась, толком не понимала, что и как делать, да и было это с парнем, который намеренно выкручивал на Катрину бутылочку, не являясь "нужным типажом" ни внешне, ни внутренне. Он измазал её слюнями, а затем, коснувшись губ во второй раз, неловко попытался распустить руки, видимо, решив, будто теперь всё дозволено. Кáта с размаха влепила тому оплеуху и закрутила запястье до хруста.       А с Леви… всё иначе. Совсем иначе. Тревоги нет, опасения и страхи рассыпаются в самом зачатке, ещё толком не успевая сформироваться. Аккерман на удивление мягок и неспешен: его губы сталкиваются с её в танце, ритм которого угадывается сердцем. Приятная продрога разливается по телу. На кромке сознания Катрина вдруг вспоминает, как когда-то Нанаба сказала ей, что в поцелуе главное – следовать внутреннему зову и делать то, что считаешь правильным. Урок, который невозможно понять без практики. Однако когда рука Бишоп скользит по серой рубашке к сильной шее, задевая повязанный платок, Кáта расслабленно выдыхает в поцелуй, чувствуя маятный жар, пробирающийся под кожу: сейчас она так и поступала. Как чувствовала, как считала правильным. Так просто и ясно. Так ярко и нежно.       Мужская ладонь чертит касание по щеке, оглаживая скулу, и уходит в кудрявые волосы, лаская. Кáта сдавленно всхлипывает, теряясь в чувствах, когда вслед за этим движением Леви вновь сжимает мизинцы в замок и целует уже глубже: по-взрослому, распаляя и дразня, заигрывая с ловким лукавством.       Аккерман слегка сдавливает нижнюю губу, словно спрашивая разрешения, и сбито цедит разгорячённый воздух, стоит Катрине податься ближе. Он не сдерживается, улыбается: основное правило поцелуя, да и отношений в целом – никакого принуждения. И оттого чувствовать её ответное желание – сродни головокружительному прыжку на УПМ.       Их губы соприкасаются нежно и трепетно, и затяжной поцелуй безмолвно выражает каждому, сколь желанным это было – всё сказанное и несказанное, всё пережитое и прочувственное словно столкнулось, смешалось и явственно разлилось по телам обоих офицеров.       Когда они отстраняются, соприкасаясь лбами, Леви явственно слышит мерный шум затухающего города и её горячее дыхание, которое смешивается с его от трепетной близи. Кáта издаёт глухой смешок и прикрывает глаза, расслабленно улыбаясь. Её нежная ладонь слепо ложиться на его щёку, оглаживая линию скул, чуть задевая губы. Леви чуть подаётся назад, любуясь ею, и тихо выговаривает хриплые слова:       – И что же это значит, Кáта?       Она распахивает глаза, и чувственность зелёного оттенка заставляет его сердце биться чаще.       – Что мне хочется тебя целовать. Что ещё это значит? – улыбается Катрина. – Твоим языком подобное вроде именуется "знаком внимания", так понятнее?       Леви молчит. Во взгляде скользит особенная серьёзность.       – "Знак внимания", – усмехается. У них теперь любой шаг дальше так назывался. Её решительность и открытость натягивают скрытые нити его души, заставляя желать быть ближе. Однако Леви чувствует, как что-то из пут ещё придерживает всеобъемлющий порыв. Это равносильно танцу: два шага вперёд, один назад. Ему хочется дать ей взамен всё, что только может, но подобное означает поделиться и правдой. Какой бы горькой она не была в данный момент. И оттого мужчина вдумчиво всматривается в Катрину, вслушиваясь в своё сердце. Два шага вперёд. Один назад. И полшага ближе. – Кáта, я должен кое-что тебе сказать. Возможно, это покажется грубым, но я лишь хочу быть честен с тобой, хорошо?..       Луна очерчивает ровный профиль Леви: подчёркивает мужественные прямые черты лица, ложиться серебристым блеском на волосы и оттеняет глаза, делая голубо-серые омуты похожими на озеро в пасмурный день. Эта красота в купе с моментом граничит с болезненно опасной остротой, вынуждая Бишоп внутренне собраться – приготовиться к чему-то.       – Я не верю в любовь с первого взгляда, – заявляет Аккерман, хмурясь. – Это глупые детские сказки.       – Обнадёжь, хотя бы просто в любовь ты веришь? – фыркает она, пытаясь держаться невозмутимо.       Капитан чуть временит, подбирая ответ. С одной стороны, любовь для такого мира – элемент роскоши, что доступна лишь аристократом за стеной Сина. Она идёт в комплекте с золотой ложкой во рту, беспечным богатством и будто бы исходит из праздности. Но если Леви упомнит свою жизнь, то любовь всё же заглядывает даже в такое забытое древними богами место, как Подземный город. Аккерман поджимает губы: он по-своему любил Изабель и Фарлана, как прагматика-брата и неугомонную сестрицу; любил и сберегал расплывчатые воспоминания о матушке, лелеял тусклые моменты уроков Кенни и даже привязался к Эрвину и Ханджи...       Но Кáта спрашивает о большем. И этим она словно предлагает ему спрыгнуть в бездну, хотя и сама не догадывается, что находится за краем. Не знает, однако отчего-то верит в благополучный исход.       Леви всматривается в её глаза:       – Верю, – хриплое слово царапает горло. Он ощутимо выдыхает, видя, как Катрина снова становится мягче: даже блеск в её глазах, отражающий свечи и звёзды, сглаживается. – Я… я не могу сказать, что безраздельно тебя люблю, Кáта. Но я влюблён. И привязываюсь к тебе, потому это чувство во мне лишь крепнет. Я не хочу спешить или давить, поэтому если я предложу... не торопиться и привыкнуть друг к другу, ты не сочтешь себя оскорблённой?       Она моргает. "Влюблён"... Учитывая интонацию, Леви действительно вкладывает большой смысл в это. "Не торопиться и привыкнуть друг к другу" тоже звучит более чем приемлемо. Последняя тень опасения испепеляется в её душе, уступая место размеренной и теплящейся надежде.       Тем не менее, Бишоп щурится, подспудно желая уколоть:       – Не торопиться говорить "люблю", но целоваться, я правильно тебя поняла?       Аккерман подаётся вперёд, касается губами её лба, трепещущих век, линии бровей, кончика носа и лишь потом целует губы. Неспешно, словно закрепляя сделку, он утопает в ответной нежности, которой Катрина полнится до краёв.       – Тц, звучит хоть и топорно, но в общем смысле – да... – Кáта скользит ладонью по его лицу, чувственно, бередяще. Леви старательно смотрит в зелёные глаза, не отводя взгляда, потому что это кажется самым правильным, что он может сделать сейчас. – И ждать пока "люблю" сорвётся с языка по воле сердца и без сопротивления разума.       – Ты же понял, что я упрямая, – смеётся она в последующий поцелуй. – Мне этого довольно, Леви. Пока – даже с лихвой. Я приготовлюсь ждать...       Он сглатывает неопределённое чувство растерянности: Катрина своей линейной бесхитростностью выбивает его из привычной колеи, где люди говорят одно, вкладывая в значение иное. Наверное, узнай Кáта, сколь много места она занимает в его голове, он бы задохнулся – слишком много. Приятно много. Леви сжимает её мизинец, а затем выпускает на мгновение, чтобы в следующий миг переплести все пальцы в крепкий замок.       – Договорились. – Свободная рука оглаживает женское плечо, скрытое оранжевым кителем, мягко уходит ладонью на шею, призрачно чувствуя пульс, и, наконец, оглаживает щёку. Аккерман осторожно подаётся вперёд. Губы накрывают её, увлекая в поцелуй – страстный, трепетный и ласковый. Кáта расслабленно выдыхает, растворяясь в упоительном моменте, отдаваясь нежащему вихрю чувств. Ведь во всех движениях – в том, как он тянет её ближе к себе, в том, как не отстраняется, стоит ей сбито ответить с не уступающим жаром – скользит нечто необычайно мужественное.       Бишоп маятно жмурится. Возможно, её симпатия тоже ещё не окрепла до чего-то серьёзного, фатального. Но “влюблён” уже звучит будто падение Стен – интимно и сокровенно. Она расслабляется, вспоминая всё сказанное им, и шепчет в темноту наступающей ночи:       – Я тоже влюблена в тебя. Леви, позволь мне узнать тебя лучше, чтобы полюбить.       – Только если позволишь это и мне, – улыбается он, оглаживая ровную спину, украдкой смеясь на ответный кивок. В далеке, у казарм разведки, слышится свист дежурного – объявление комендантского часа. Это охлаждает разум, вынуждая Леви вспомнить о неотвратимости грядущего: об экспедиции, в которую они отправятся уже завтра. Он крепче сжимает её ладонь, вдруг горячо добавляя: – И прошу, пообещай мне кое-что важное. Обещай быть в безопасности за Стенами. Обещай вернуться живой.       Кáта смеряет его хитрым прищуром:       – Я ещё не услышала от тебя "люблю", Леви. Конечно, обещаю.