Раскрытие

      Никто из них двоих не может упомнить толком, как они пришли к такому выводу. С чего решили, будто скрываться от всей Разведки надёжнее, чем заявить открыто о наступивших переменах. Пока шёл неопределённый конфетно-букетный период, это казалось необязательным: к чему спрашивается рассказывать направо и налево о том, чего может и не быть…       Два шага вперёд, один назад. Полшажка навстречу. Кáта не давила, Леви не спешил: медленно, но верно они притирались друг к другу, учились понимать, что скрыто. Встречи были мимолётными, урывистыми и практически всегда без свидетелей. Аккерман и Бишоп гуляли, сидели на крышах, засиживались в штабе. Случалось, что Кáта заходила к нему на чай в кабинет или же в дом, где Леви квартировал. Терпкий аромат заваренных листьев обволакивал, непринуждённая беседа перетекала в шутки, иногда твердела, когда речь заходила о серьёзных вещах, порой – рассыпалась конфетти, играя мягкими нотами доверия. Как бы ни был тяжёл прошедший день, во встречах никогда не скользило ни принуждение, ни давление. А мелкие знаки внимания постепенно копились с обеих сторон, что когда в один из вечеров на крыше их губы впервые соприкоснулись, этот виток отношений показался чем-то естественным. Правильным.       Не сумев толком решить, как дóлжно делается, они взяли в тактику решение молчать. В конце концов, никто в штабе не вставал посреди офиса и не заявлял на торжественной ноте, что теперь встречается с тем-то тем-то.       Так всё и пошло: завертелось, закрутилось и, кажется, навсегда повязало два офицерских сердца узлом крепче и морского, и хирургического. А затем командование объявило о тренировочных манёврах спустя всего два месяца после возвращения из экспедиции в объятья Стен…       Яркое солнце щедро заливает всю прерию светом. Уже подсохшая за летний сезон трава шуршит под копытами лошадей, курсирующих по указке от флажка к флажку. Леви сосредоточенно вглядывается в скользящий пейзаж: ему, как и другим капитанам, требуется первому приметить взлетевшую над равниной ракетницу; затем – выпустить такую же по цвету скорее, чем лидеры других отрядов. Тренировочный поход Разведкорпуса в самом разгаре. Первая неделя была проведена под руководством командора: отряды перегруппировывались, собирали и разбирали временные лагеря, показывали начальству мастерство ближнего боя и манёвренные изыски на лесных площадках, а ладность верховой езды – везде, где только мыслимо. Шадис утомительно и нудно муштровал складность их действий, придирался к уставным мелочам и даже охотливо делал заметки про многих солдат в своём блокноте.       Со второй недели отряды были отданы на милость своим командирам. Леви всегда удивляло, что внутри Стен Кит Шадис всё же давал начальству групп бóльшую вольность; быть может, командор просто смотрел на это сквозь пальцы. Так или иначе, всё сложилось в картину, на которой Эрвин Смит выводит своих людей в свободный квадрант, где есть и степь, и лес, чтобы отточить мастерство радарного построения. Хоть Кит и не желает вводить идею с ракетницами на весь корпус, Эрвину он делает поблажку, разрешая баловаться в кругу "своих".       Леви поджимает губы, сдерживая едкую ухмылку. Аккерман не великий стратег – как, например, Смит – видит многое, но не всё. Однако даже он понимает: если Шадис продолжит так усердно упираться, то, не ровён час, одна экспедиция станет роковой – и для командора, и для всей разведки.       Тем временем над полем, с Востока, взлетает ракета, красным дымом возвещая об "обнаружении титана". Аккерман молниеносно тянется к сумке, приложенной к седлу Эквус, достаёт сигнальный пистолет и нужную шашку. Принимается прилаживать. Позади раздаётся раздражённый восклик. Зарядив ракетницу, Леви быстро выстреливает вверх и оглядывается, желая понять, в чём дело.       Капитан Дункан, чей отряд идёт вторым, справа по флангу от специального отряда, не скупясь, выдаёт отборную ругань. Видимо, он не удосужился взять набор шашек к ракетнице, и повернулся к своему лейтенанту. А Катрине было не до того: заслышав залп в поле, её конь ретиво взвился, норовя сбросить наездницу из седла.       Леви хмурится: Кáта так и не преуспела в усмирении Буруна. Проблески ясности были, но это лишь сущие крупицы. К следующей экспедиции за Стены придётся либо очень сильно постараться найти подход к строптивому жеребцу, либо взять из конюшни разведки кого-то более покладистого. От лошади за Стенами порой зависит всё. Леви помечает эту тему у себя в мыслях, обещая переговорить об этом с Бишоп во время стоянки.       – Уйми своего коня и дай мне ракетницу! – шипит капитан. Позади Мик выпускает красный дым, знаменуя лидирующую позицию своего отряда в гонке. Ветер скрадывает словестную перепалку, но краем глаза Аккерман видит, что Кáта огрызается в ответ.       Хоть прямой соперник для Леви – лишь Закариас, всё же Дункан отчаянно пытается соревноваться везде, где только представляется возможность. Аккерман знает мало про эту тёмную лошадку, но предполагает, что Дункану попросту нравится, когда ему бросают вызов. Потому у него и Катрина в лейтенантах: ведь мог рекомендовать к чину кого более покладистого, а то вечно они припираются, а на полигоне Дункан её мотает до предела возможностей, аргументируя тем, что сам может лучше. Хоть в Катрине есть нужный потенциал и пинта упорности, всё же Леви видел Дункана в бою и потому не спорит. Матёрый офицер действительно был хорош с лезвиями: он стоял в не озвучиваемой иерархии разведки где-то у истоков своего поколения.       – Давай зелёную, – командует тем временем Дункан, и Аккерман только после этого понимает, что пропустил сигнал, указывающий направление для построения. Леви тянется к своей сумке, подцепляя шашку с соответствующим ободком, когда слышит знакомые интонации возмущения.       – Следовало брать ракетный набор, – Бишоп прилаживает шашку к пистолету и перекидывает сигнальницу начальнику, цепляясь за переднюю луку седла, когда Бурун старательно подбрыкивает на очередной громкий звук. – Ка-пи-тан…

***

      Августовский вечер морит жарким иссушённым воздухом весь разбитый лагерь, что потихоньку разрастается палатками. Косые лучи теплеюще прогревают брезент, отплясывают зайчиками от упряжи лошадей и клинков, которые некоторые солдаты принимаются натирать с особым усердием после долгой скачки. Костёр разводят как можно дальше от палаток: ночи и так тёплые в последние дни, и никому не хочется упариться окончательно. Меж деревьев натягивают бельевые верёвки, на них разведчики развешивают простиранную от пота рабочую форму. На какой-то миг военный лагерь издали становится похож на простой кочевой гражданский привал.       Эрвин Смит возвышается над стоянкой, коршуном всматриваясь в размеренные движения группы. У каждого отряда своё задание: кто-то ответственен за инвентарь и припасы, иные следят за лошадьми, третьи – принимаются готовить ужин на всю ватагу, и так далее. Общий сбор офицерского состава объявляется на восемь часов. Отряд Леви, закончив с траншеями вокруг палаток, подтягивается к капитану. Карманные часы мерно тикают, отсчитывая начало седьмого, и Аккерман, игнорируя ропот своих подчинённых, ведёт всех к протекающей рядом реке: гигиена – основа здоровья, в конце концов. Да и к чистоте следует новеньких приучить сразу.       Он всё ещё приглядывается к обновлённому набору. Хоть и выбирал сам из состава разведки, всё же привыкнуть к людям для него – всегда целая эпопея. Особенно, если с этими людьми придётся в будущем рисковать жизнью бок о бок и спину подставлять на их милость. Пока отряд идёт к приплёску, а затем, обмывшись, возвращается к лагерной поляне, Леви неохотно участвует в общей беседе, из которой черпает немного пищи для размышлений о подчинённых. Например, что Фебер и Линг знакомы ещё с кадетского корпуса, если судить по перманентным колкостям и упоминаниям прошлых грехов. Сандра, вслушиваясь в эти подначки, лишь качает головой, периодически страдальчески вздыхает, но хранит стойкое молчание – она флегматична и холодна, что в битве с оружием в руках, что в гражданских перипетиях. Анна старательно пытается отвлечь всех от темы предстоящих экспедиций, а Бруно – самый старший из выборки – задорно смеётся, подталкивая плечом Анну, и изредка перенаправляет разговор, сглаживая острые углы и не давая беседе превратиться из перебрасывания шпилек в уколы пиками.       Отпуская отряд на вольные часы, Леви остаётся доволен сделанным выбором: бумаги не врали, перед ним надёжные люди. Вот бы ещё и прожили подольше…       Когда Аккерман входит в штабной высокий тент, то застаёт офицерский состав практически в полном сборе. Только командира не видно – в палатке царит ненавязчивая расслабленная атмосфера. Кто-то распивает воду в углу с посудой; некоторые солдаты просто собираются кучками и беседуют, перетирая события прошедшего дня. В центре штаба стоит длинный стол – блажь, которая доступна только при тренировочных походах внутри Стен. На деревянной столешнице раскатаны карты местности, разложены приказные бумаги. Пара разведчиков устроилась на стульях за столом, среди них Леви тут же выцепляет Кáту. Та сидит подле Дункана и перечерчивает схему из блокнота на большой лист. Видимо, для выделения границ и направлений ей приходится сменять карандаш на тонкий угольный грифель, потому как пальцы правой руки измараны чёрной смоляной пылью, а на щеке – мазок сажи. Да и ручка у походной кружки, из которой она пьёт холодный чай, тоже вся заляпана тёмными пятнами.       Она ненадолго поднимает глаза, всматриваясь в вошедших офицеров, и, встретившись глазами с Леви, едва заметно улыбается. Голубо-серые радужки Аккермана для неё теперь тёплые, родные. Вот уже шестой месяц, как они вместе, и уже больше года как обмениваются “знаками внимания”. Даже удивительно, что всё до сих пор удаётся держать в секрете от любопытных коллег…       – Победителям салют! – резко хлопает в ладоши Ханджи, примечая вошедшего капитана. Леви отмахивается, но Зое настойчиво продолжает: – Как ты так быстро приспособился к радарному построению, а, Леви?       – Тц, перед отправлением вроде всем рассказывали, в чём суть задания, – пожимает плечами Аккерман в ответ. Он зачёсывает влажные после реки волосы и старательно пытается смотреть куда угодно, только не на Бишоп, которая поднимается из-за стола и ненадолго отходит к мойке у посудного угла. К горлу вдруг подкатывает по-летнему жестокая иссушающая жажда. – Видишь ракету – пускаешь ту же по цвету…       Ханджи упрямо сводит брови, её глаза блестят воодушевлённостью учёного:       – Нет, всё же ты представляешь большую ценность для науки. Надо будет повторить те тесты на скорость реакции…       – Получи официальное распоряжение, но даже после этого я не стану уподобляться твоим подопытным, – цокает Леви, отсекая взбалмошную идею подруги. Однако Ханджи уже поворачивается к Моблиту и с присущей ей увлечённостью начинает описывать требуемый инвентарь. После упоминания “плоскогубец” Аккерман лишь надеется, что четырёхглазая уже попросту забыла о нём и фантазирует об экспериментах над титанами: живьём и добровольно в руки Зое он не сдастся.       В штаб входит Эрвин, возмущая неторопливую размеренность покоя палатки – офицеры поднимаются, отдают честь, ударяя кулаком в сердце. Леви замирает на полпути к графину с водой, что стоит рядом с мойкой.       – Вольно, – командует Смит. Он проходит к столу и, сев, безмолвно приглашает всех последовать своему примеру. Офицерский состав постепенно оседает, рассредоточиваясь по штабу. Все дела, свершаемые доселе, прекращаются, и солдаты приготавливаются к разбору минувших полётов.       Леви, томимый жаждой, подкатившей вдруг особенно остро после речного купания, доходит до графина. Краем уха вслушивается в то, как Эрвин принимается хвалить одних и делать замечания другим. Попадает многим: Ханджи за несосредоточенность на маршруте, Дункану за отсутствие у того ракетного набора, Дирку за то, что не досчитался одного солдата – несчастный прикатил только полчаса спустя…       К отряду Леви нареканий не имеется, поэтому Аккерман концентрируется на насущном: на жажде. Немного недовольно выдыхает, рассматривая скопившуюся посуду. Придирчиво морщится: все кружки грязные, словно их специально в пыли изваляли. А пить хочется до жгучего отчаяния. Леви шарит по посуде, прикидывает возможность пойти в палатку и взять свою кружку, но жажда столь ярка, да и собрание в самом разгаре – это побуждает лишь сильнее греметь посудой. Он исходит из мысли, что хоть что-то приличное должно было остаться, какой-нибудь стакан, который не так уж стыдно в руки взять и вымыть в тазу рядом. Однако минуту спустя Леви устало выдыхает, не найдя ничего. На самом деле здесь не так много утвари для манёвра.       – Помимо прочего, я также собрал вас для обсуждения завтрашнего маршрута, – сосредоточенно продолжает тем временем Эрвин, повествуя о грядущем перемещении. – Там есть определённые сложности, а именно…       Леви возвращается к столу, оглядывает посуду, и вдруг выцепляет среди всех кружек одну. Не сбивает даже самый обычный вид – стандартный, солдатский вариант экипировки, ведь практически вся утварь в походе такая: металлическая, блёкло-бежевая. Однако эта кружка с чёрной ручкой. Чёрной от угольного грифеля, которым Кáта вырисовывала карту. Отпечатки от подушечек пальцев заклеймили эту кружку, она – её. Аккерман едва оглядывается, находит глазами Катрину, что сидит подле своего капитана. Будто ощущая его взгляд, именно в этот момент девушка откидывается на спинку стула и поворачивает голову, встречаясь с голубо-серыми омутами.       Пока весь офицерский состав занят обсуждением карты и предполагаемого маршрута, Леви украдкой показывает на кружку, стараясь не шибко сильно акцентировать движения. Кáта молчит, но утвердительно и медленно моргает. Нежно, невесомо. Ей приходится приложить колоссальное усилие, чтобы не улыбнуться.       – …четвёртый отряд будет замыкающим. Дирк, постарайся досчитаться всех, – заключает Эрвин, заканчивая инспекцию о грядущем перемещении. Леви же, не теряя времени на мойку, берёт графин и щедро наливает себе воды. Припадает, делая глубокие глотки. – Собственно, на этом всё. Мик, на тебе дозорные. Все свободны, – подводит итоги Смит, – но помните, что ваше присутствие на вечернем празднике обязательно.       Помещение вновь наполняется гулом негромких переговоров офицерского состава между собой. Стулья начинают скрипеть – разведчики встают и, попеременно перебрасываясь парой слов с командиром, выходят на улицу.       – Леви, тебя я попрошу остаться. – То ли приказ, а то ли просьба застают Аккермана, когда он допивает. Он едва фыркает, когда от спешки и жажды часть воды скатывается по подбородку. Утирается карманным платком, сетуя на такое разгильдяйство и чистое мальчишество – пить залпом. Всё же, оглянувшись на Эрвина, Леви коротко кивает, мол, понял. Подобные совещания сверх меры уже стали привычными: неспроста отряд Аккермана носил такое название в кодовике разведки, как “специальный”.       Пока шатёр пребывает в хаосе перемещений, Леви решает вымыть кружку в чане с водой и вслушивается в короткие реплики, бурлящие вокруг. Особенно цепляется за голос Дункана и Кáты.       – Дорисуй этот участок и завтра сдай мне, – заявляет капитан второго ударного, поднимаясь из-за стола.       Катрина ответно щурится: составление карт было заданием главы отряда, а не его лейтенанта. Без излишнего юления, она вступает в торги:       – Уступите два выходных, капитан.       Дункан возмущенно хмыкает, чуть глаза не закатывает.       – Разбежалась, не угонишься. Не наглей давай. – Помедлив, он всё же делает уступку: – Один.       – Два.       – Один.       – Два.       – Сейчас один станет нулём, Бишоп.       Кáта кисло ухмыляется, с лёгким напором заявляя:       – Такие карты стоят два, капитан.       – Видят Сина, Мария и Роза, я…       – Дай ей два, Дункан, – вдруг неожиданно раздаётся размеренный ровный голос Эрвина – голос, что повелевает судьбами разведки так же легко и верно, как шахматист – фигурами на доске. Капитан несколько удивлённо раскрывает было рот, но Смит, оторвавшись от бумаг, вкрадчиво улыбается, добавляя: – И проверь, пожалуйста, снабженцев. Я им всецело доверяю, однако излишняя бдительность не повредит. В конце концов, сегодня требуется, чтобы всё было готово: группа давно нуждается в общем костёрном веселье.       В повисшей паузе слышно, как яро шевелятся шестерёнки в голове у капитана. Дункан явно ожидал несколько иного исхода, однако дальнейшие препирательства вдруг кажутся излишними:       – Повезло тебе, лейтенант, что командир у нас добрый. Будет два, благодари благодетеля… – шутливо пригрозив пальцем, будто малому ребёнку, Дункан назидательно фыркает и, кивнув Эрвину, выходит из шатра.       Кáта, проследив за начальником, вновь возвращается к рисовке карты, выводя подступы равнины, что они сегодня пересекали, и очерчивая плёс реки. Это дело недолгое, да и к тому же за все года в разведке волей-неволей, а младшие чины картировать учатся быстро. Пара штрихов, несколько линий углём, периодическая сверка с записями в блокноте – не проходит и пяти минут, как набросок местности готов.       Вдалеке слышится шум лагеря: грузно сваливаются брёвна, кто-то кричит, подравнивая расположение кострища, и нет-нет да и заискивающе звякнут настраивающиеся музыкальные инструменты. Катрина только сейчас спохватывается: засиделась. Мало того, что все солдаты уже вышли из штабной палатки, так и общий костёр уже вот-вот разожгут.       Спешно встав, она принимается сворачивать лист в рулон, когда тот же спокойный голос, что даровал ей два отпускных, вновь разбивает тишину:       – И ты, Кáта, тоже останься.       Бишоп рассеянно моргает, поднимая глаза на Эрвина. Быстро перебирает всё случившееся за день и за прошлые луны. Хмурится: во время манёвров она не совершала чего-то порицаемого уставом или общими устоями, даже с капитаном споры были незначительные и до белого каления она того не доводила…        “Дункан”, – мелькает в голове. – “Точно, наверняка сейчас будет речь о распределении работы и выбивании лишних увольнительных дней прямо под носом у начальства…”       – При всём уважении, Эрвин, но данное картирование действительно не входит в… – Катрина начинает было строить защитную линию, однако командир легко смеётся, качая головой. Его взгляд начитаем, и это – в купе со сложившейся ситуацией – сбивает с толку.       – Дело не в выходных и не в картах, Кáта. Будь добра, сядь. – Лейтенант молча следует указанию, тем временем погрязнув в мысленных домыслах. Разговор о переводе? Повышении или разжаловании? Выговоре из-за прошлых грехов? А если Виктор вновь что-то учудил? С брата станется...       Походный стул-раскладушка вдруг кажется холодным и хлипким, будто вот-вот развалится, и Катрина упадёт на землю. А жара вечера услужливо пробирается под рубаху и ремни УПМ, принимаясь душить духотой. Кáта всматривается в Эрвина, ища ответы на свои вопросы, и украдкой принимается тереть чёрные от сажи пальцы.       – Мне выйти для приватности? – вклинивается Леви. Он вслушивается в свой голос, примечая, что тот звучит правильно: обыденно, даже с некоторой ленцой, хоть сам Аккерман внутренне подсобирается. Ему не нравятся подобные витиеватые события, особенно, если в них играет Эрвин. И особенно, если в эти перипетии втягивают Кáту.       Смит тем временем откидывается на спинку стула, всматривается холодными голубыми глазами в сильнейшего воина человечества.       – Нет, Леви, не стоит. – Что-то в голосе командора и друга вынуждает капитана насторожиться сильнее, распрямить плечи, статно вытянуться, словно через секунду потребуется рукоятками выхватить клинки и пойти в атаку. – Совершенно не стоит. Ведь этот вопрос касается и тебя… Что ж… А теперь вы оба говорите мне, что между вами происходит. Правду. Это приказ, – сбивает он последним обоих, пригвождая к месту. – Вы… встречаетесь?       Кáта цепенеет. Её охлаждает, как ведром ледяной воды. Кружка. Эрвин выцепил это из общей картины. Командира не запутал ни стандартный вид, ни то, что Аккерман шарился по посуде. Леви пил из её кружки, и Смит, с присущей ему дотошной наблюдательностью, заметил именно это.       – Я не помню такой команды в уставе, командир, – щетинится Аккерман. Эрвин хмурится в явном неодобрении.       – Приказ – отвечать на поставленные вопросы. Такое в уставе как раз таки прописано, – суровый тон расхолаживает. Смит переводит взгляд на лейтенанта. – Катрина?       Она сжимает кулаки под столом, едва находя, что ответить. Леви стоит за её спиной, так что понять его эмоциональную гамму она не в силах. Повернуться будет равносильно проигрышу и огромному плакату с надписью “Да, командир, всё верно угадал”, однако если метнуться в обратную степь – излишнее отрицание и защиту – подобная тактика сыграет схожую роль. В скорых перебираниях спасительных соломинок, Кáта вдруг слышит, как беззвучно, но окончательно в практически безлюдной палатке защёлкивается капкан. Смит прекрасно разбирается в хитроумных шахматных ходах, и сейчас, кажется, он поставил и Леви, и её в цугцванг.       – Эрвин, ты в своём уме? Тебе голову что ли припекло жарой?.. – на выдохе произносит Кáта, проталкивая в голос деланные, но крепкие ноты возмущения, столь естественные для нрава Бишоп, когда Смит в нетерпении машет рукой.       – Ты пил из её кружки, – не унимается командир. Леви, остро блеснув глазами, неприязненно морщится от тона. Требовательный, властный. А Аккерману противно – Эрвин словно в его постель залазит в грязных ботинках. Суёт нос не в своё дело.       – Тц, я взял чистую со стола. Сам посмотри, их тут куча, – отмахивается капитан.       – Она пила из неё. Угольные отпечатки ещё на ручке. И ты не мыл, не спросил, чья – ты посреди собрания, стоило мне отвернуться, просто взял и выпил из этой кружки. – Эрвин впивается в Леви взглядом, пока тот небрежно цокает на столь дотошные выводы. – Леви. Ты. Выпил. Из. Чужой. Кружки. Это немыслимо, чтобы такой педантичный чистоплюй, как ты, возносящий гигиену и порядок на пьедестал основы жизни, просто взял и… – Смит переводит глаза на Кáту. – Он пил из твоей кружки, ты и бровью не повела.       – Эрвин, прекращай играть в Военную полицию, это общий столик с посудой, как…       – Не морочьте мне голову! – резко сбивает Смит, предчувствуя в последующих оборотах несколько килограммов вранья. – Возмутительно. Тут слепой увидит, что вы явно вместе и попросту…       Леви сердито цедит ответ:       – Не лезь не в своё дело. Что тебе с того – вместе мы или нет?..       – “Что с того”? – Эрвин захлёбывается негодованием. Его рельефные брови выразительно взлетают на лоб. – Хотя бы “с того”, что всё это – моя вотчина. И вы, как подчинённые мне…       – Почему ты к рядовым не лезешь с экзекуцией грязного белья? – въедливо перебивает Аккерман.       – Капитан и лейтенант, – сурово и приказно гремит Смит, – немедленно обозначьте статус ваших отношений!       Кáта вдруг понимает, что её щёки пылают. Она сглатывает, сжимает руки под столом до побеления костяшек, и с резким отчаянием поднимается, не в силах более усидеть на месте. Сердце бешено колотится, то ли отзываясь на её волнение, а то ли попросту пытаясь проломить грудину и рёбра. Если бы всё зависело лишь от Бишоп, а не повязывало её с другим человеком, она бы высказала Эрвину в лицо уйму слов. Но страх совершить ошибку, оступиться и ранить Леви останавливает. Кáта взвинчено распрямляется, пытаясь отбить в этом сражении хоть толику уверенности.       Аккерман, вновь цокнув на яростный допрос Эрвина, подходит ближе к столу. Поравнявшись с Катриной, кладёт руку на её плечо, ощущая мелкую, едва уловимую дрожь. Капитан с острым прищуром вглядываясь в Смита, пригвождая того к стулу. Леви от неё не отступится. Сина с ним, с Эрвином. Аккерман и Кáта когда-то уже обсуждали возможное раскрытие и решили – будь, что будет. Иногда стоит довериться течению реки под названием Жизнь.       – Помимо общей военной субординации, меня и Кáту связывают отношения сугубо личного характера. Надеюсь, подобное для тебя исчерпывающе. Доволен? – Катрина прерывисто выдыхает, инстинктивно тянется ладонью и накрывает его руку, словно пытаясь удостовериться в реальности происходящего. Её излишнее волнение настораживает Леви, отдаваясь уколом совести в груди: не будь они столь скрытны, возрази он против утайки, этого казуса бы не было. Эрвин же молчит. Как-то странно смотрит, переводя глаза с него на неё. Леви щёлкает языком, решая окончательно прервать фарс: – Раз этот вопрос решён, то будь добр – не донимай более расспросами. Есть черта, за которую не стоит переходить даже командиру.       – Вы… вы вообще собирались объявить? – не унимается Смит, недоумённо сводя брови.       Леви хищно прищуривается, но тут в разговор остро вклинивается Кáта. Будто выдохнув тяжёлое оцепенение, она вступает в эту перепалку, негодующе смиряя Эрвина пылающим взглядом:       – Как ты себе это представляешь? – её голос выверено прям, но Леви улавливает скрытые вскипающие ноты. – Надо было написать рапорт на твоё имя? Или может ещё разрешения выспросить?       – Не горячись. Конечно, нет… – Смит поднимает руку, призывая к тишине, что в сложившийся ситуации лишь подливает масла в огонь. – И когда вы начали… всё это?       – Эрвин, – Катрина морщится, поджимая губы, – это не твоё дело...       – Конечно моё! Я ваш начальник и ваш друг. – На такое заявление Леви выступает вперёд, доверительно прикрывая Кáту собой от холодного пытливого взгляда командира. Аккерман вздёргивает подбородок. Со стороны кажется, будто в каждой, даже самой скупой мелочи, скользит необычайное спокойствие и немалая решимость.       – Здесь нет конкретных сроков или отчётных бумаг. Это жизнь, а не документация разведки. При всём уважении, будь добр, Эрвин, и как начальник, и как друг, держи свой нос при себе, – с ярким упорством отрезает капитан, стараясь выцедить слова столь твёрдо, чтобы до неуёмного Смита дошло. За шатром слышится ненавязчивые звуки первых мелодий, которыми щедрится любительский оркестр разведки. Значит, костёр уже разожжён. – Я надеюсь, мы друг друга поняли?       Эрвин поднимается со стула, опираясь сильной ладонью на дубовый стол. Его брови на мгновения сходятся в неопределённых размышлениях, однако следом Смит вдруг добродушно расплывается в улыбке, словно маску надевает:       – Рад, что мы прояснили это недоразумение. Думаю, нам всем стоит поторопиться на костёр. Дружба – дружбой, любовь – любовью, а служба – службой. Не забывайте о своих офицерских обязанностях.       Не проронив более ни слова, Эрвин с нечитаемым выражением на аристократическом лице выходит из палатки, выныривая в привычный военный мир лагеря. Леви чувствует, как слишком сильно сжимает челюсть, как резко дергается кадык под платком, стоит ему сглотнуть все накопившиеся резкие обороты. А ещё он ощущает робкое касание между лопаток. Ладонь Кáты едва скользит по ткани хлопковой рубахи, будто безмолвно говоря: “Спасибо”.

***

      Летние сумерки клубились в прерии и перекатами подбирались к редкому лесу, что окружал полумесяцем лагерь с Западной стороны. Луна заискивающе блестела на безоблачном сизом небосводе и следила за тем, как костёр, слаженный снабженцами и проинспектированный Дунканом, полыхал на славу на самой большой поляне.       На сей раз это огненное вместилище смастерили по уму: в центре размещалась но́дья, что медленно тлела, а вокруг поленьев составили шалаш из отлаженного валежника. Границу кострища предупредительно окопали и залили в ров воды – трава от зноя и долговременного жара была как порох.       Большая часть поляны у костра отведена под танцы. Чуть поодаль, кружком, размещались срубы деревьев, на которых уставшие или флегматичные к веселью солдаты могли скоротать время.       Две из шести повозок тоже стояли здесь: управляющие ими снабженцы на один день стали самыми влиятельными, важными и чтимыми членами группы, ведь в их ведомости были и закуски, смастерённые из продуктов, закупленных по пути на тренировочные манёвры в одной из проходных деревень, и алкоголь, что вёзся ещё из города в строжайшей охране.       Вино, пиво и более крепкие дозированные напитки открывались в вечер костра с лихой удалью. Некоторые особо ретивые и весёлые разведчики, в обход запрета на выдачу от Эрвина, всё же ухитрялись утаскивать бутылки из тележек, чтобы затем, красуясь, сабрировать, открывая их клинками. Командующие, как могли, старались подобное пресекать, однако весёлость и раскрепощённость, которые дарил этот вечер, перетекающий в ночь, способствовала рядовым шалостям. Даже Мик сам пробовал баловаться с шампанским, расплескав бóльшую часть на неудачно полюбопытствовавших Моблита и Ханджи.       Пламя, окончательно разгоревшись, с характерным треском лизало валежник, взметаясь пластичными языками к небу и растворяясь в миражном мареве в столпах мелких искр. Костёр полыхал в ночи ярким маяком. Маяком, что притягивал к себе, объединял и сплочал разведчиков. Подобные вечера проводились с момента основания Разведки в теплый сезон по милостивому распоряжению начальства. Когда-то Шадис разрешал устраивать костры дважды или трижды за лето, однако в этом году из-за сокращения финансирования пришлось затянуть ремни потуже и уступить с боем лишь один костёр.       Эрвин лично бился с командором в словесных препирательствах за “День Жизни”, как разведчики именовали это мероприятие меж собой. Не то чтобы Смиту нравилось видеть разморенных и дисдисциплинированных подчинённых, что распивают алкоголь в меру и без меры, что танцуют сначала в такт музыке, а затем супротив ритму, что горланят солдатские песни – со смыслом и без; что плачут навзрыд, утыкаясь в плечи друг друга. Просто Эрвин понимал: подобное необходимо для тех, кто служит в корпусе с самой высокой смертностью. В последней экспедиции было потеряно свыше сорока процента состава. Всем им требовалось напоминание: в жизни есть нечто большее, чем похоронки, кровь, страдания и титаны. Пусть даже это – лишь один яркий день в монотонной солдатской серости.       У костра устраивают танцы: прелесть тренировочных манёвров внутри Стен, когда с собой можно взять "контрабандой" инструменты. Любители-музыканты устраиваются в импровизированной оркестровой яме под сенью елей и с лёгкостью и парой ошибок принимаются наигрывать разные мотивы. Дирижёра нет, но рассинхронность скоро сглаживается. Три гитары перекликаются партиями, тяня полотно музыки на себя; скрипки воспаряют прекрасным дуэтом, оплетая танцующих своими путами чувственности, а одинокий альт вторит нежности своих сестёр. В этом году оркестр пополняется экзотикой: есть труба и даже фагот. Им подыгрывает походный складный барабан.       Скованность и неловкость рассыпаются, стоит лишь сделать пару пробных движений. Празднество разведки – это омут, что быстро схлёстывается над головой. Кáта, задорно ударяет в ладони ровно перед тем, как пламя зажигается ярче от очередной бутылки, разбившейся о валежник, а следом темнота ночного неба становится насыщеннее. Ухватившись за руки Нанабы и Ханджи, Бишоп крутится в живом и абсолютно беспорядочном танце. Девушки, смеясь, заводят хоровод, растворяясь в смехе, в скорости и мелькании огня. Солдатские сапоги на удивление мягко и быстро парят над землёй, стоит им приняться отплясывать.        Время хаотично сбивается и растягивается, что Кáта уже и не упомнит, который час забывается в музыке, вальсируя или с Зое, или с Нанабой. Попеременно подруги сменяют роли: в одну мелодию Ханджи с удалью танцует за мужчину, пускаясь вприсядку и кружа своих партнёрш, следом эту партию берёт Катрина и так далее. Даже без капли алкоголя голова блаженно пустеет. И это именно то, чего Кáте так требовалось после сцены в палатке. Всё напряжение, беспокойство и досаду в придачу удаётся на мгновение вытеснить на периферию сознания бросившись танцевать, будто в реку: без оглядки, подчинившись могучему течению и волнам.       Быть может, позже, когда музыка стихнет, а от шалаша останется гореть лишь одна но́дья, она вновь призадумается о сложном положении, в которое их с Леви умело загнал Эрвин. И тогда все терзания вновь накатят на неё с новой силой, ведь им с Аккерманом совсем не удалось переговорить о случившемся: стоило Смиту переступить порог палатки, как тут же явилась Нанаба, ищущая Кáту.       И всё вернулось на круги своя, будто по щелчку пальцев: Леви и Катрина отпрянули друг от друга, словно ошпаренные чужим взглядом. В вихре музыки и в отблеске огня делают вид, что совершенно не испытывают чего-то большего, чем рядовое взаимоуважение. Она кружится с подругами на площадке для танцев, смеётся, распивая в перерывах оркестра полутёплый чай и съедая маленькие канапе, что девушкам услужливо приносит Моблит. И не смотрит. Ни в коем случае не смотрит слишком долго на Леви. Слишком непростительно и непозволительно долго.       Не смотрит, однако точно чувствует – сердцем ли, душою ли – где он на поляне. Сродни подспудной интуиции, но Кáта ни разу не ошибается, сверяясь по этому ощущению глазами. Её неумолимо тянет подойти к Аккерману, предложить танец, пусть даже и в шутку, лишь бы поговорить украдкой. Хоть немного, куце, но поговорить.       Оркестр прерывается на короткое мгновение, объявляя передышку себе и разведчикам: через сущие минуты заявлен медленный танец. Мешая остаточный смех с короткими прерывистыми вдохами, Нанаба тащит подруг к импровизированным лавкам, желая дать ногам отдых, как вдруг Катрина слышит своё имя. А, повернув голову, сдавленно сглатывает.       – Кáта, – Эрвин появляется из ниоткуда в сумраке, протягивает ей свою широкую руку ладонью вверх. В полутьме едва заметно, однако на лице Смита отпечаталось странное шкодническое выражение хитрости, – позволишь ангажировать тебя на медленный танец?        Бишоп замирает, ещё находясь в смутной, расплывчатой, но всеохватывающей эйфории кружения и пляски, что расплескивается в каждом солдате, стоит сделать пару туров вокруг костра. Рассеянно хмурится, всматриваясь в Эрвина, и сбито копошится в опустевшей голове, выискивая подходящие слова для отказа. Не потому, что у неё какая-то обида на старого друга из-за сегодняшнего допроса, нет; просто порой некоторым личностям лучше держаться на расстоянии. Как бы хорошо знакомы они не были.       – Я не могу… – начинает было говорить Кáта, ещё толком не придумав хотя бы немного приличного, почему не может, как вдруг за грудиной разом теплеет.       – К сожалению для тебя, Эрвин, она уже обещала этот танец мне, – Леви с присущей ему остротой клином разрезает воздух между лейтенантом и командиром, перехватывая застывшую кисть Катрины. И, почувствовав, как она тут же сжимает его пальцы, быстро уводит её ближе к площадке для плясок.       Полавировав меж пар, Леви выводит её к свободному клочку у костра и останавливается. Чуть оглаживает их скреплённые ладони и поднимает, сгибая локоть. Второй, свободной рукой приобнимет. Катрина внутренне приятно вздрагивает, стоит Леви коснуться её спины у нижнего угла лопатки. Выучено кладя ладонь на мужское плечо, она наклоняет голову на бок и всматривается в голубо-серые глаза.       Уголки губ сами собою плывут вверх; Кáту всегда мучал любопытнейший вопрос: танцует Леви или нет. По разведке ходили смазанные сведенья. Одни утверждали, что Аккерман отплясывал на благотворительном бале, куда периодически приглашалась Разведка в компании Гарнизона и Полиции: аристократы могли сделать взнос на требы нуждающимся, а взамен получить право выбрать понравившегося солдата для танца соразмерно своему пожертвованию. Приглашались на такие мероприятия лишь старшие офицеры, потому лейтенант не могла знать, правдивы ли слухи о Леви, ведь многие шептались, что Аккерман едва ли способен двигаться под музыку без клинков.       Но Леви расправляет плечи и тянет её ближе, к себе. Кáта повинуется притяжению и, ставя носки сапогов меж его ног, оказывается непростительно близко для субординации дневного времени и обыденно для вечера большого костра. Оркестр вновь пристраивается, наигрываются ноты распевки.       – Не знала, что ты танцуешь, – перерезает Кáта моток тишины, выговаривая первые слова с налётом сиплого напряжения от долгого молчания и громких распеваний песен доселе.       Аккерман едва слышно усмехается, щурится:       – Как видишь, я полон сюрпризов, – отзывается он, пробно раскачиваясь. – С подачи Эрвина в первый год меня силой принудили пройти пару… адаптационных уроков о жизни на поверхности…       – Нас учили в кадетском, чтобы не ударили в грязь лицом при торжественном смотре на выпуске… Придумать идею хуже до сих пор сложно. Но, должно быть, у тебя едва ли было лучше…       – Тц, это точно. Проще было обучиться технике боя на ножах. Но тяжело в учении – легко в сражении. – Катрина, выдохнув, расслабляется, беря роль ведомой и смещая центр тяжести с ноги на ногу скорее инертно, чем предупредительно. Аккерман подстраивается под её пластику, мягко направляет, и неожиданная слаженность динамики их движений похожа на погружение в тёплую приятную воду.       Позиция танца дарует законную близость. Леви без зазора рассматривает её, практически не моргая. От костра ли или от мысли, что сейчас они настолько близко друг к другу на глазах у всей группы сослуживцев, щёки Кáты охватывает мягкий маятный жар. Может статься, виновны оба фактора. Музыка экспансивно охватывает поляну – его ладонь чуть сжимает женскую руку, и Аккерман делает первый широкий шаг, вливаясь в ритмику кружения, мягко прося Кату следовать за ним.       – Это было грубо?       Бишоп коротко хмурится, а следом заливисто смеётся, прижимая подбородок к груди. Почему-то ей становится весело лишь от осознания: она понимает скачки его мыслей, чувствует повороты беседы без наводящих вопросов.       Была ли грубость в резкости с командиром? А была ли грубость в дотошном допросе Эрвина?       – Едва ли… – плавные шажки сменяются поворотом. Свет костра оттеняет их лица, а блики пламени впитываются радужками, будто по волшебству заставляя глаза играть оттеночными переливами. – Боюсь, Эрвин уже привык к тому, что ни ты, ни я его не бережём…       Леви кивает, неопределённо кривя губы. Скрипки нежно продолжают петь, однако уже на октаву выше, заискивающе и нежно даря песню из своего струнно-деревянного нутра. И искренность с продрогой раскрывает сердца: музыка окутывает танцующих нежным покрывалом, подталкивает бездействующих солдат подавать друг другу руки и затягивает нити меж душами, скрепляя фибры двоих в один клубок без начала или конца.       – Я хочу прояснить… – голос Леви звучит тихо, сокровенно. Однако тембр всецело различается и в перекличке гитар с фаготом, и в обрывках разговоров других пар вокруг. Мужчина всматривается в зелёные глаза, обнимая Бишоп крепче. Ближе. – Потому что это важно. Если ты хотела танцевать с ним – всё в порядке. Я умею понимать это, не скатываясь в глупость или ревность… Просто… нам нужно поговорить.       Она сосредоточенно кивает, улыбаясь шире и нежнее. Подобные слова необычайно значимы, но в том, как их говорит Аккерман, кроется необыкновенная умиляющая трогательность.       – Я не хотела танцевать с ним, Леви. Не сегодня. Уж точно не сегодня, – смех мелкой дробью касается её плеч. – Весь вечер думала лишь как бы подойти к тебе… Нам и правда есть о чём поговорить…       Ноты следуют друг за другом, сплетаясь в дрожащую неспешную нежность. Аккерман, руководствуясь общностью, отстраняется на мгновение, поднимая руку. Кáта с лёгкостью ныряет под неё, кружась, чтобы затем вновь прижаться к крепкой мужской груди.       Лицо капитана становится серьёзным, вдумчивым:       – Я не отказываюсь от своих слов на крыше. Но с той поры многое переменилось. И если мы оба соглашаемся продолжать эти отношения, то мне претит неопределённость. Глупо, что я не могу смотреть на тебя, что не могу сесть рядом и коснуться твоей руки, без оглядки, а есть ли рядом кто-то ещё. Что не могу заварить лишнюю кружку чая днём, взять дополнительный паёк или поделить на тебя свой из-за излишне любопытных вроде Эрвина… – выдыхает Леви, плавно вальсируя, заставляя Катрину потеряться в мерных плавных шагах. Он всматривается в зелёные глаза, яркие, открытые. Такие нежные – для него. Только для него. Некая корка льда, отгораживающая желания и действительность вдруг окончательно трещит по швам. Мелкие трещины множатся и, соединяясь, становятся фатальными – и барьер рушится, разламывается, разлетаясь осколками, которые вдруг начинают плавиться в нечто иное. Уже давно решённое, но ещё не высказанное. Необычайно крепкое и большое. – Кáта, я могу тебя поцеловать?        Катрина моргает, повторяя в мыслях услышанное, чтобы не обмануться. Быстро сопоставляет движения губ и слов: ошибки быть не может. Голубо-серые омуты буквально вслух проговаривают: “Я твой. Позволь мне назвать тебя моей”. Её тело реагирует скорее, чем сознание: от сердца к коже тут же расходится волнующий фриссон, пробирающий всё её естество. Это кажется сказкой или мороком из сна.       Не отдавая себе отчёта, Катрина сжимает ладонь, уверяясь в реальности происходящего.       – Но ведь у костра вся разведка… – тихо шепчет она. – Леви, они все будут смотреть... Они узнают про нас…       Капитан спрашивает, не меняясь в лице:       – Ты не хочешь, чтобы про нас знали?       Вопрос с подвохом и двойным дном. Бишоп неуверенно мотает головой, стряхивая цепкое наваждение.       – А ты?       – Я не боюсь этого, Кáта, – почему-то в последний момент он прикусывает язык, не давая вырваться импульсивной, но честной фразе: “Я хочу этого”.       Музыка кружится и следом – замедляется, растворяясь в ритме неспешных мелких шажков. Валежник трещит стаккато, снабжая пробирающийся на поляну ветер теплотой.       – Во мне говорит не страх, Леви. Это нечто другое… – Катрина улыбается, ощущая вдруг всепоглощающее спокойствие. – Я не хочу того, чего не хочешь ты. Не желаю требовать несбыточного или тешиться иллюзорными мечтами. Сегодняшний казус с Эрвином… знаю, мы решили не торопиться и привыкнуть друг к другу…       Она осекается, подбирая слова. Два шага вперёд. Один назад. Полшажка вперёд может быть выражено лишь порывом: “Но сейчас мне кажется, будто я уже тогда поняла, что люблю тебя, Леви. Уже на той крыше всё было решено для моего сердца…”       Катрина ворочает мысли, балансируя на канате без страховки, пытаясь уцепиться за подходящий оборот: она отчаянно хочет большего с этим человеком, но в то же время страшиться разрушить момент, брякнув что-то слишком прямое.       Аккерман не моргает, всматриваясь в переливы зелёных омутов, в отблески света от костра и мелкую россыпь теней на её лице. Кáта явно хочет сказать что-то важное, но внезапно для своей прямоты начинает копошится в голове, ища верных выражений. Значит, это нечто необычайное и искреннее. Значит, это то же, что хочет сказать он.       Леви позволяет мягкой просящейся улыбке захватить его душу всецело. Мужские мозолистые пальцы оглаживают ладонь Катрины, когда Аккерман вдруг проговаривает твёрдо, но нежно:       – Я люблю тебя. – Слова слетают с языка на выдохе. Так просто и естественно, будто не в первый, а в бессчётный раз. А затем Леви подаётся ближе, делая полшага вперёд, и накрывает её губы своими. Целуя на глазах у всей разведки, что собралась на чествование Жизни.       Кáта на секунду теряется, но то – лишь мгновение. Ток проходит по нервам к сердцу, рассыпается мурашками по спине. Бишоп поддаётся, когда ладони Леви обнимают её талию. Сбито скользит рукой от сильного плеча к шее, пытаясь найти в этих касаниях малую опору в этом головокружительном поцелуе.       Губы Леви даже в сей миг методично нежны, и это тоже похоже на танец: неспешные, но настойчивые они касаются её мягко и жарко. Чутко и верно. Можно ли утонуть в голубо-серых глазах, что не видишь? Можно ли растаять в чужих объятьях? Можно ли поверить в сказку в мире, где люди скрываются от титанов в Стенах? Конечно, можно. Теперь Кáта точно знает, что да.       Девушка расслабленно целует его в ответ, с трепетом ловя вырвавшийся горячий выдох губами, упиваясь этой негой. Музыка, костёр, кружащие рядом разведчики и сослуживцы, обступающие поляну вокруг – всё иное перестаёт существовать. Есть только он и она. Есть только их сердца, что мерно бьются в унисон. Есть только трепет и нежность, что они даруют друг другу без утайки.       Бишоп неосознанно улыбается сквозь поцелуй, ощущая, как увлажнились глаза, а по щеке быстро, будто падающая звезда, скатилась одинокая слезинка – избыток чувств, переполняющих её душу. Руки сами собой вплетаются в стриженные чёрные волосы, бередяще лаская кожу. Кáта забывается в пьянящем счастье, что расплёскивается ярче тысячи солнц. Оно больше всех Стен и любых титанов вместе взятых.       Надёжный, верный – вот каким чувствуется Леви. И даже когда он всё же разрывает поцелуй, Катрина лишь маятно улыбается, точно зная: любит.       Аккерман заглядывает в зелёные омуты. Примечает короткое движение ладони, стирающее влагу со щеки, и радость, запечатлённую на её губах.       – Всё хорошо, любовь моя? – спрашивает тихо, не слыша совершенно ничего кроме её дыхания.        “Любовь моя…”       Кáта кивает, не отводя глаз.       – Да... – она коротко усмехается своим мыслям. Подаётся ближе, касаясь кончика его носа своим. И шепчет, чтобы не спугнуть так внезапно подкравшееся счастье: – Я люблю тебя…       – Вот и славно, – служит ответом. И Аккерман вновь накрывает её губы своими, самозабвенно нежно целуя женщину, о которой не смел даже грезить в самых смелых снах.        Публичное изъявление чувств всегда казалось ему странным занятием, однако в этот миг Леви становится всё равно до предубеждений, до окружающих их людей. Кáта позволяет засвидетельствовать отношения перед всеми, и это подкрепляет неисчерпаемую решительность, теплящуюся в его душе. Наверняка кто-то припишет случившееся атмосфере общего костра, празднеству Жизни или свободным нравам Разведки. Подробности этого вечера обрастут слухами, легендами и в должной степени обмусолятся всеми группами корпуса, а затем расползаться по району, где квартирует штаб. Сильнейший воин человечества и своевольный лейтенант. Но это будет потом. И это будет неважно.       Музыка сбивается: оркестр с интересом поднимается, разглядывая, что вызвало такое волнение в толпе. Нанаба, завидя ещё первый намёк на грядущий поцелуй, выпускает из рук стакан, расплескивая вино на сапоги Гергера и Мика, и начинает хлопать в ладоши. Ханджи взрывается, ликует и дергает стоящего подле Эрвина за рукав, тыча пальцем в сторону Леви и Катрины. Тот лишь ухмыляется, сцеживая улыбку в кулак.       Он давно заметил, что эти двое ведут себя не просто странно, а слишком странно. Неуместные переглядки… Излишнее, но осторожное внимание к отрядам друг друга… Расспросы… Недомолвки… Исчезновения из казарм в одно и то же время… Перемешанные документы, подписанные разными почерками, любопытство к чужому прошлому – мелкие, едва уловимые детали, но Эрвин заметил их все, впитав по каплям и вырисовав в сознании картину в красках.       В конце концов, он командир группы и как никто знает: ничто не вечно под луной.