Доброе утро (NC-17)
25 октября 2023, 17:06"Почему я теряю дар речи?
Что не знал я о девичьем теле?
Мою силу бы в мирные цели..."
Дождь мелкой крапиной проходится по крышам дремлющих домов в предрассветные часы, расчерчивая черепицу гороховым узором, однако тучи быстро прогоняются задорным северным ветром, что накатами перепрыгивает величественную и крепкую стену Мария. И на необъятный небосвод всплывает неторопливое ласковое солнце – маяк всех новых надежд и свершений. Леви просыпается в залитой светом комнате – знакомой, но будто бы немного новой. Он сонно моргает, оглядывается. У порога на полу лежит его китель… Чуть подальше, ближе к тумбе, покоится развязанный платок, скомканная серая рубаха… Неровно выставленные сапоги, брюки… А рядом, у его лица, тихо и сонно дышит человек. Солнечные лучи играют золотом в кудрявых каштановых локонах. На груди покоится рука с нежными цепкими пальцами. "Ка́та..." Имя отзывается любовной ухмылкой на губах. Воспоминания минувшей ночи сладко маячат перед глазами. Её жаркие поцелуи, стоны, решительность, готовность… Разговоры в сумраке, что сменяются на неспешное баловство, трение: то он, то она – маятно, жарко… оглаживая ладошками, пробегаясь пальчиками… Оставляя хаотичные поцелуи… Как игривая, смелая Бишоп с дразнящей улыбкой отстранилась, выбивая из него полустон-полувсхлип… И как потом он её по матрасу проелозил, своё имя выслушивая… Стоны сладкие… Шлёпанье их босых ног в ванную, чтобы обмыться и спать… Леви чуть сжимает губы, стараясь не фокусировать внимание на чём-то конкретном, чтобы организм не воспринял это как призыв к действию. А Ка́та сонно ворочается, сопит. Разлепляет ресницы, моргает. Смотрит на него. Он на неё. И она расплывается в улыбке. – Привет, – от долгого молчания выходит сипло. – Привет, – мягко шепчет Катрина в ответ с придыханием. Леви с блаженной ленцой достает из-под одеяла руку, касается её щеки – нежно, чувственно. Это ночью правит бархатная страсть – утром можно не торопиться… “Утром...” Леви вздрагивает и вдруг подрывается с постели. Утро. Утро, титан его побери. В комнате светло, как будто уже вовсю идёт десятый час. Он проспал всё: построение, доклад Эрвину, общее собрание с командором Шадисом. Они оба проспали. Капитан запальчиво оглядывает беспорядок, выискивая форму. Помятые брюки и белье валяются на полу прямо у кровати. Ка́та растерянно приподнимается на локте, в глазах мелькает испуганный отблеск. – Я что-то не так сделала? – её голос звучит натянуто, будто вот-вот готов надломиться. Леви замирает, оборачивается – и сердце сжимается, когда он ошпарено понимает, как всё действо выглядит со стороны. Пытаясь сохранять вкрадчивую невозмутимость, мужчина спешно пихает ноги в штанины, стараясь говорить мягко, но без пространства для манёвра – им обоим влетит за такое самовольное опоздание: – Мы проспали. Утро. Построение. Доклады. – Катрина моргает. Следом – хмурится, и Леви с предчувственным холодком ощущает, как что-то упустил. Быстро упоминает обычный распорядок дня: строевые, отчётные – вчера же документ писал, подпись с датой ставил, так что?.. – Мы переспали. Воскресенье. Выходной, – хлёстко бросив, Ка́та натягивает одеяло на голову и падает обратно на перину, отворачиваясь. Аккерман сглатывает, роняет штаны – пряжка ремня бьётся об пол звонким укором. Леви ярко лепит себе пощечину в мыслях и картинно хватается за голову, сдавливая виски. Худшего расклада и представить нельзя: облажался по полной. Едкие слова, что описывают не самых добросовестных личностей в Подземном городе, с особой изобретательностью всплывают откуда-то из-под полы сознания и принимаются крутиться на языке – ни одного приличного. Леви стаскивает с себя так и не надетые брюки. Раздражённым движением откидывает их под стул, и лезет обратно на кровать, к кокону из одеяла. На мгновение замирает, рассматривая масштаб бедствий. Но замечая, что её плечи мелко вздрагивают, Леви хмуро обещает себе сверхнагрузочные. Чтобы все мышцы болели. – Ка́та… – обнимает сзади, слышит её сдавленное мычание. Разматывает одеяло и тут же получает удар под ребро, когда девушка пихает его локтём, закрывая лицо ладонями и утыкаясь в подушку – избегая его взгляда. Дрожь, проходящая по женскому телу, подспудно передаётся и Леви. Уши предательски горят, стыдливо краснеют: Аккерман ощущает столь сильную и удушливую гамму эмоций, выбивающую из колеи равновесия. Он готов под землю провалиться, голыми руками перелезть стену Сина, Марию и Розу, если это даст шанс выискать прощения. Глупо получилось, что капитанские обязанности так не вовремя всплыли маячащим пятном в голове – заработался в край… – Ка́та… прости. Прости, пожалуйста… – голос садится, сиплый теперь. – Ударь меня… Она изворачивается, пытаясь уйти из его обхвата-объятий, и ей почти удаётся, но Леви из отчаяния ловчится, вдавливает в перину. Звенящий тишиной воздух спальни густеет, заворачиваясь в худой кислый кисель. Ка́та обиженно сопит, чуть елозит, пробуя выбраться, но Аккерман держит. И она сдаётся. Леви чувствует, как ответное сопротивление спадает, а дыхание Катрины становится размереннее. Он приподнимается, осторожно касается её волос, подбородком упирается в открытое плечо. Заискивающе целует. – Ударь. Ударить же хочется?.. Она издаёт нервный смешок. Сбито выдыхает – сдаётся. – Придушить… немного… – Давай… – Леви старается не смеяться. С готовностью расслабляет руки, позволяя ей вершить с ним всё, что только захочет. Ка́та, чуть помедлив, переворачивается и, встретившись с ним глазами, вдруг щурится. Хмыкает. Она подаётся вперёд, ощущая, как Леви рефлекторно приобнимает её, тянет ближе. Уткнувшись носом в шею, лейтенант расслабленно, въедливо выдыхает: – Обойдёшься… Аккерман усмехается от натянутых нервов. Отстраняется, целует её лоб, щёки, нос, а затем несколько невесомо и отрывисто касается губ. Не то чтобы дразнит – желает понять, хочет ли она… дуралея такого целовать после подобного циркового представления опосля жаркой ночи... Короткий поцелуй выходит сухим. Мужчина заполошно касается её вновь. Раз, два, три-и… Ка́та подаётся вверх, прихватывает его нижнюю губу и сбито выдыхает, когда Леви тут же ответно опускается, развязно и страстно целуя. По-взрослому – влажно, со всей пережитой тревогой. Он нежно проводит пальцами по её подбородку, мягко надавливает, подсказывая приоткрыть рот, и углубляет поцелуй, с усладой вздрагивая от её цепких пальцев, что сжимают трицепсы плеч. Ка́та маятно подаётся ближе, томно целует в ответ. Разгорается – что капитан, что лейтенант... Ладони скользят по коже – жарко, но так ладно… Будто Леви был создан для её рук, а она – для его. – Прости меня… – Аккерман уходит поцелуями на шею, чуть скользит по коже зубами – не сильно, чтобы не осталось следов, не животное он, в конце концов, чтобы метки собственнические оставлять. Странно получилось. Катрина, впервые увидев Леви с клинками наперевес, решила, что если им доведётся разделить постель, то наверняка он будет грубым, колким и донельзя властным. Или когда… Она уже не помнит, какой союз тогда выбрала в размышлениях. Но Леви оказался на удивление нежен, хоть и умел. Немудрено: вся разведка любила судачить, что у сильнейшего капитана были связи с женщинами. Это стало своего рода местным развлечением. Но сейчас, когда Аккерман самозабвенно целует её и нежно скользит ладонью по открытой спине, Ка́та не хочет думать о цифре: сколько тех девушек было, кто они, лучше её или хуже и по каким критериям. Есть лишь он и она. А большего и не нужно. Умелость и знания Леви действительно сыграли благостную роль, пойдя им обоим лишь на пользу: меньше смущения, приятная инициатива с его стороны, минимум боли для неё… Вчерашняя ночь была восхитительна во всех смыслах… Вчера… Ка́та расслабленно выдыхает разгорячённый воздух из трепещущих лёгких и прикрывает глаза. Мельтешащие образы услужливо вспыхивают на опущенных веках, танцуя, будто свет в калейдоскопе. Сбито отвечая на нежные жгучие поцелуи Леви, она растворяется в приятных воспоминаниях минувшего дня: несмотря на утренний фарс, никогда и ни за что Бишоп не захочет забывать прошедший вечер…***
Тридцать седьмая экспедиция за Стены не щадит Разведкорпус. Когда солдаты вновь пересекают стену Мария, их количество уже сокращено до неприлично малого числа. Каким-то группам повезло больше: из подчинённых Эрвина Смита погибло лишь двое, но некоторые отряды были сметены подчистую. Толпа расступается перед командиром, и цепенеющее молчание не сравнимо ни с чем: оно говорит куда громче, нежели излюбленные горожанами крики о “пользе Человечеству”. Разведкорпус вернулся катастрофически разгромленным и потрёпанным. Леви сжимает поводья Эквус и старательно не отводит взгляда от блестящей пряжки на узде лошади меж ушей: на металле виднеются мелкие красные капли чей-то крови, явно не титана, иначе давно бы уже испарилась. “Крылья Свободы” зелёного плаща давят камнем на плечи: до нового набора специальный отряд отныне состоял лишь из капитана – единственного выжившего в арьергарде. Единственного из всех трёх отрядов, что прикрывали отступление разведки. Когда корпус достигает штаба, Леви едва вслушивается в команды Кита Шадиса, что скупо бросает слова о павших и не так щедрится на сострадательную лирику. Вся разведка вне зависимости от чина получает три увольнительных дня для восстановления моральных и физических сил – если таковые вообще остались в их опустошённых телах; а старшие офицеры обязуются предоставить один отчётный табель в ближайший час. Покончив с упряжью, Аккерман отметает идею пойти в кабинет – не хочет видеть пустующие хладные столы потерянных подчинённых сейчас. Вместо этого Леви садится на ближайший ящик с припасами подле конюшни и механически бездумно достаёт из планшета всё необходимое: походную чернильницу, очинённое перо и сложенные пустые листы. Зачесав волосы, капитан сухо выплёскивает пережитое на бумагу, укладывая кровавые события бойни в бездушные цифры и обороты, лишённые всякого чувства: “потери личного состава”, “потери животного состава”, “утерянные материальные средства” и хладнокровный “итог”. Подведя жирную черту и поставив подпись с датой, Аккерман по привычке оглядывается, желая позвать лейтенанта Бруно Стилла, который всегда носил документы в штабные ящики, если капитану было несподручно, и замирает. Сглатывает. Нет больше лейтенанта Бруно. Как и Фебера, Линг, Сандры и Анны. Больше нет. – Леви? – раздаётся рядом, вынуждая сойти на нет круговорот тягостных, болотно-липких мыслей. Мужчина поднимает глаза и встречается с зелёными омутами. Ка́та стоит подле ящика, потерянно обнимая себя руками. Она сводит брови, чуть медлит, разлепляя сухие от весеннего фёна губы. – Я… Я не хочу быть одна в этот вечер… И не хочу, чтобы ты был один… Он всматривается в неё сущее мгновение, а затем поднимается и, сделав шаг вперёд, крепко обнимает. Катрина рвано выдыхает и утыкается в складки плаща, цепляясь руками за ремни УПМ, а сердцем – за хриплый родной голос. – Спасибо, Ка́та. Я тоже не хочу быть сегодня один. – Леви коротко целует её в висок, чуть оглаживая спину. Бумага шуршит. Аккерман крепче сжимает отчётный документ. – Пойдём ко мне, любовь моя, хорошо? Чай, тёплая беседа… и никакого одиночества. Бишоп кивает, чувствуя, как внутри, где-то у сердца, разливается пульсирующее заискивающее тепло. Оно не теряется, когда Леви ненадолго пропадает за дверьми штаба, не развеивается, стоит глазам вновь всмотреться в повозки, которые несколько отпускных солдат оттирают от красных размытых пятен. Это чувство горит стойче, чем огонёк в лампадке, защищённый стеклом от всех невзгод. Оно надёжно трепещет, цепляясь расплывчатым листком пламени за воздух, ведь теперь мрак одиночества и дымчатые тени хладной сиротливой изоляции потеряли шанс въесться своими острыми зубами в сердца офицеров. Первый вечер после возвращение в объятья Стен всегда самый скользкий: выжившие, прошедшие через ад, либо засыпают без чувств, либо остаются бодрствовать, задаваясь тысячами вопросов. Были случаи, что слишком сердобольные, тонкие духом, не выдерживали, и в казармах в свете блёклой Луны внезапно раздавались выстрелы, перечёркивающие чьи-то страдания. Бывало, что в личных делах на следующий день появлялась пометка “направлен на принудительное лечение в Психиатрическую лечебницу”. Экспедиции испытывали на прочность всех без разбора. Леви часто отделывался приступами мигрени, Катрина – временной апатией. В страшные минуты потрясений все разведчики были людьми. Подспудно, но верно они тянулись друг к другу, находя скупое утешение в ощущении, что они не одни. Человеку просто нужен человек. Ка́те нужен Леви, а Леви нужна она. Даже не столь прямое присутствие, довольно ощущения близости родного сердца; не прикосновение к руке, а простое заверение “я здесь, с тобой”. Леви допивает вторую кружку чая, вслушиваясь в переливы воды, доносящиеся из ванной. За окном сгущаются вечерние сумерки, когда Ка́та спонтанно спрашивает разрешения пойти в душ, смыть пыль и остатки крови – ей становится невыносимо чувствовать спутанные волосы и липкие пятна. Хоть в квартире Аккермана нет её вещей, Леви всё же поддерживает задумку, не давая идее затухнуть. Он с энтузиазмом предлагает Бишоп на смену свою чистую рубаху и хлопковые штаны, по новой набирает и ставит чайник, чтобы к её возвращению вновь иметь возможность распить свежий чай. И сейчас, ощущая, что она рядом, Леви явственно чувствует: ему проще снести прошедшее. После долгой беседы о сотне мелочей становится легче. Аккерман прикрывает глаза, слушает, как скрипит кран с ржавой обидой, когда Ка́та выключает воду. Леви блаженно не думает ни о чём, теряясь в витиеватых нитях жизни, сотканных в ковёр, где-то между смешными историями, как Катрина будучи совсем маленькой, бегала с братом в сады воровать яблоки, и размышлениями, как фокусник на ярмарке достаёт из шляпы кролика… – Соскучился? – Бишоп резко кладёт руки на его плечи. До этого она старательно подкрадывалась к дивану, очевидно желая застать капитана врасплох, однако Леви заслышал шлёпанье босых ног по полу с самого начала. Потому, Аккерман с лёгкой небрежностью перехватывает запястья и быстро, с улыбкой, тянет возлюбленную на диван, срывая с её губ и шипение, и смех. – Соскучился, любовь моя, – тихо шепчет он, ласково касаясь распаренной кожи предплечий, что видны из-за закатанных рукавов рубахи. Ка́та деланно насупливается, разыгрывая недовольство раскрытием её коварного плана, однако податливо ластится в объятья, прижимаясь к крепкой мужской груди, подрагивающей от смеха. Леви проводит пальцами по её волосам – жутко вьющимся и мокрым после водных процедур. – Чай горячий… – Спасибо… – сладко зевнув, девушка рассеянно скользит ладошкой по его плечу. А затем, моргнув, запоздало примечает, как по её шее стекают остаточные капли. Она охает, резко подаётся назад. – Извини, я тебя испачкала… Леви не отпускает, тянет ближе, успокаивающе мажа краткими поцелуями по её лицу. Сейчас ему плевать – на мокрые следы, на холод, что будет от них – Ка́та в его руках, здесь, рядом, живая. И это всё, о чём капитан готов думать. – Вода – высохнет. Не уходи из-за такого пустяка, – тихо отвечает он. Катрина чуть нервно смеётся, елозя на диване и подминая колени под себя, садится, всматриваясь в глаза, совмещающие в себе и оттенок ясного неба, и серость Стен, что упираются в облака. Леви сглатывает, повторяя вновь: – Не уходи, Ка́та… ”Не уходи, Ка́та…” Имя в полумраке гостиной звучит слишком интимно. Катрина невольно вздрагивает, сладко и истомно, что Леви чувствует, как его сердце ответно встряхивает короткая аритмия. Бишоп робко, но смело подаётся вперёд, ближе, ластиться к нему, вновь попадая в надёжные объятья. Улыбается, скользя ладонями от грудины к основанию шеи, отзываясь на его прикосновения. И запальчиво находит мягкие губы, целуя их с трепетной нежностью. Ответная страсть, с которой Леви вторит ей, разжигают, заставляя желать лишь одного – чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Ка́та цепляется пальцами за полы жёсткого кителя, тянет их на себя, сладко выдыхает, теряясь в неге момента, когда рука капитана проходится по пояснице, а вторая зарывается в мокрых завитках на затылке, немного оттягивая назад. Катрина, сипло усмехнувшись, прикрывает глаза. И ухмыляется: она знает, зачем, ведь так открывается шея. В подспудном животном инстинкте шея – всегда особенно трепетное место. Открылся, подставился – значит, сдался, доверился. И Ка́та готова ему довериться вся. Леви прокладывает дорожку, следуя за влажными следами, оставленными капельками воды, и несносно самодовольно улыбается, когда с её губ вдруг слетает первый несдержанный стон, смешанный с выдохом. Щёки лейтенанта покрывает маятный румянец: ей так жарко, так приятно и... не стыдно. Она проиграла ему, проиграла и рада этому, ведь с каждым чувственным поцелуем Катрина ощущает, как всё глубже и глубже проваливается в невероятное ласковое томление, в котором хочется забыться. Девушка ответно касается его ладонями. Ныряет под китель, цепляется за рубашку, находя пуговицы. – Ты что творишь?.. – шепчет Леви ей на ухо, отстраняясь. Ка́та чуть наклоняет голову набок, смотрит ему в глаза, и отблеск зелёных омутов почти что служит ответом, заставляя сердце Аккермана пропустить удар. Решительная, смелая – именно такая, какой он её и помнит с первой встречи. – А на что это похоже?.. – тихо выдыхает Ка́та. Леви издаёт хриплый смешок. – На большую прелюдию. – Которая уже затянулась… – насмешливо перебивает Бишоп. Она видит в хмурящемся взгляде Леви въедливое строгое ожидание пояснений и расплывается в мягкой улыбке: – За Стенами мне было о чём думать… – шёпот горячий, в сумерках – интимный и пробирающий. – И знаешь, к чему я пришла? Аккерман сглатывает: она играет с ним, тянет. Леви не уступает. Из принципа. Сжимает руки на её талии. Хрипит: – Просвети… – Не хочу больше бежать от жизни – вот о чём мне говорит мир за Стеной. После экспедиции в моём отряде не досчитаться пяти человек, как и в твоём... Ханджи потеряла половину, а Мик – вообще всех. Глупо, но я вспомнила, что смерть может прийти скоро, никто не знает и не слышит её поступи, а люди... должны быть людьми – они должны быть счастливы. И я хочу быть счастлива – с тобой, Леви. С тобой, милый… – Ка́та слепо находит ладонями сильную шею, подцепляет край повязанного платка пальцами и заполошно тянет к себе ближе, целуя его губы. Сладко. Тягуче. Это игра не по правилам. Леви отстраняется: – Ка-та, – по слогам получается проще. – Ты ведь понимаешь, что делаешь. Я же так заведусь… Катрина вдруг щурится. Перекинув одну ногу, садится на его бёдра, прежде чем Аккерман успевает среагировать. Глаза Леви резко расширяются, а вес её тела, сдавливающий брюки, вызывает короткое возбуждённое шипение. Она улыбается. – А может я и хочу, чтобы ты завёлся… – Катрина отстраняется. И смотрит на него – неотрывно смотрит. За грудиной пылает огонь, но то не яркое пламя одной лишь страсти, нет. То мягкое огнище, что пышет и трепетностью, и восхитительной честностью. Оно мерцает, играется языками, воспаряя теплом и вплетаясь в каждое движение Катрины, в каждую мысль, каждое слово и каждый нерв – это огонь, что никогда не потухнет, даже если ему доведётся соприкоснуться с водой. Это пламя самого древнего и самого прекрасного чувства и свойства человеческой души – любви. И ощущая столь ярко в сей момент, как огонь горит спокойными отблесками, Катрина не желает более отступаться от Леви. Они ещё ни разу не заходили слишком далеко в ласках, привыкая, ожидая друг друга, но сейчас Ка́та твёрдо решает послушать уговоры сердца и бесстрашно поддаться единому простому порыву. Порыву, что выливается из сотни тысяч осознанных предпосылок, который чувствуется столь же естественным, как смена времён года или цикличность танца луны и солнца на небосводе. – Я… не знаю, как это делается. Мне… предлагать себя?… Леви отмирает. По телу прокатывается жар, пробирающийся под кожу скопом мурашек. "Предлагать себя…" Ему. Она. Сама. – Умеешь… романтику навести… – голос подводит, хрипло ломается, когда Леви накрывает женские ладони своими. Она тихо смеётся, смотря за тем, как его пальцы ловко переплетаются с её. – Ты уверена? – Никогда и ни в чём более не была… – выдыхает Ка́та, переводя взгляд на него. Её глаза блестят, переливаясь оттенками зелени, что мешается с невероятной решительностью и нежностью, и подобный купаж ударяет Аккермана в самое сердце. – Я люблю тебя, Леви… – Хорошо… – выходит тихо, проникновенно. Леви будто пробует это слово на вкус. Происходящее кажется сном, но даже если это лишь грёзы, Аккерман растворится в них с той же должной искренностью. Подхватив девушку под бёдра, Леви прижимает её к себе, ближе, а затем резко поднимается с дивана. Катрина со смехом обнимает его за шею, стараясь не упасть. А капитан медленно идёт к спальне. Благословение или проклятье, что квартирные помещения у разведчиков не столь большие. – Передумаешь, захочешь остановиться, испугаешься – говори. Принудительно ничего не будет… Она с готовностью кивает, растягивает губы в заискивающе трогательной улыбке. Чуть стыдливо утыкается, сбито, заполошно целуя чувствительную кожу за ухом. Перина кажется ледяной в сравнении с жаром, что плещется в них. Более тёмный сумрак спальни принимает влюблённую пару с распростертыми объятиями – керосинка на комоде не зажжена, а клубящиеся тени разбавляются лишь светом любопытного месяца вливающегося через не зашторенное окно. – Ты точно этого хочешь? – спрашивает Леви, когда, опустив её на кровать, нависает сверху. Он надеется, что Ка́та поймёт его верно: ему важно знать, всё ли в порядке. – Да… – срывается с губ быстрее, чем она успевает подумать. Хочет. Очень хочет. До дрожи, что не унять стараниями разума, что не убаюкать доводами общественной морали. Аккерман на мгновение замирает над ней, всматривается в трепетное выражение лица. Ка́та расслабленно касается его щеки, оглаживает кожу, чувствуя податливую мягкость и в то же время – мелкий незаметный рубец у скулы… А мужчина поворачивает голову, целуя её кисть. – Если вдруг будет больно или неприятно – скажешь... – она вновь кивает, на что Леви быстро перемещает вес на одну руку и остро подцепляет женский подбородок. – Слова, Ка́та. Используй слова, любимая... "Любимая…" Он чувствует, как Катрина маятно вздыхает от этого трепетного слова. Дурачество, как фыркнул бы Мик, или сентиментальность, как констатировал бы мечтатель-Эрвин. Но для Леви это нечто большее, нежели классическое прозвище влюблённых. Это именуется искренностью. Самой честной и неразменной монетой, что доступна Человечеству. – Д-да, скажу… – Умница… – он улыбается. Мягко, нежно. И она вторит такой же улыбкой. – Нам нужно безопасное слово. Если захочешь остановиться – только скажешь и мы всё прекратим. – Зачем? Леви чертит пальцами узоры по её коже, оглаживает линию нижней челюсти. И нежно улыбается: никогда раньше у него не было столь острого желания сделать всё правильно. – Я хочу, чтобы ты ощущала себя в безопасности со мной… Чтобы я не сделал ничего, чего бы ты не хотела… Одно любое слово, любовь моя… Любое слово, Ка́та. – Облако… Пусть будет облако. Леви кивает, подаётся ближе и целует её. – Хорошо. Будет “облако”. Умница… – он медленно скользит ладонью, следуя за изгибами родного тела, и с играющей улыбкой подцепляет край чистой рубахи. – Хочешь сделать это сама или мне помочь? Она чуть растерянно моргает, но следом быстро находится. – Сама… – Ка́та приподнимается, садится на кровати. И вдруг остро смотрит на него из-под ресниц, что Леви встряхивает. – Но ты можешь мне помочь… Аккерман сипло смеётся, берётся за нижние пуговицы, принимаясь их расстёгивать, в то время как Катрина идёт сверху. Они встречаются руками на середине, и Бишоп расслабленно кивает. Леви разводит полы хлопковой ткани, помогает стащить рукава, а затем сбито выдыхает в сумрак ночи: – Ка-та… Она до боли прекрасна, словно и не для него создавалась – не для изрубленного мечами и ножами мальчишки из Подземного города. Нежная, почти бархатная кожа розоватого оттенка плавно облачает складное по-солдатски крепкое, но столь женственное тело. Даже мелкие шрамы, что нет-нет да и мелькнут где-то, не нарушают красоты Бишоп в его глазах. Хоть свои рубцы Леви недолюбливает, её он готов целовать с упоением. Аккерман нежно подаётся ближе, с усладой накрывая губами кожу, покрытую мурашками. – Ты очень красива… – хрипло говорит, мешая шёпот с поцелуями. Ка́та чуть смущенно краснеет, но улыбается ему. – Спасибо… – она ответно касается ладошками мужских плеч, соскальзывает на лацканы кителя, сжимает оранжевую кожу куртки. – Ты тоже ничего… И Леви прыскает от смеха. Её зелёные глаза тоже смеются. Катрина вдруг приподнимается и более уверенно тянет за полы кителя, заговорчески улыбаясь. – А тебе помочь? – шутливо щурится, хоть щёки и румяные, смущённые. – Ну помоги, – голос предательски сел, но Леви уже все равно. Пусть тоже понимает, как его с ней накрыло и как он поплыл, будто мальчишка. Словно это его первый раз, а не её. Поплыл окончательно, разомлев до неторопливой нежности. Она стягивает китель, кидает куда-то на пол, рядом с кроватью, начинает возиться с шарфом. И пока Аккерман расстёгивает серую рубаху, женские ловкие пальчики – это Леви готов признать сразу – быстро находят булавку. Не проходит и секунды, как Ка́та игриво подается вперёд и целует открывшуюся шею – жарко и развязно. Аккерман сипло усмехается. Ответно тянется к ней, заваливая на спину, подцепляет пояс штанов. Ка́та инстинктивно поднимает таз, поздно понимает, что он стянул сразу с бельём, а понимая – рдеется. Леви с мягкой улыбкой целует её, уходя губами на шею, ладони скользят по бёдрам, оглаживают колени. – Ты прекрасна, не закрывайся… – Катрина сдавленно всхлипывает, когда жаркие поцелуи чертят витиеватые дорожки на её груди. Леви не спешит: лаская ладонью её бедро, он методично любуется тем, как обнажённая кожа мягко светиться в сумерках; с придыханием проведя рукой по открытой пояснице, капитан выцепляет мелкую дрожь желания, что лишь усиливается, стоит чувственным губам прихватить твёрдый сосок, влажно обвести абрис языком и уйти ласками на вторую грудь. Ка́та сладко стонет, приглушённо – сбито накрывая рот правой рукой, а левой касаясь его волос, сбирая чёрные пряди на затылке. Её чувствительность и отзывчивость восхищают Аккермана. Чуть блеснув глазами, Леви отстраняется и дует на влажные следы от своих губ, заставляя Бишоп вздрогнуть и рассыпаться в смехе, что обволакивает и заставляет его сердце, замерев, застучать с новой силой. – Я буду нежен, любовь моя, обещаю… – Леви… – маятно с запинкой выдыхает Ка́та. Пьяные зелёные омуты встречаются с его глазами. И Леви признается себе и лишь себе, происходящее в спальне лучше и ярче любых самых смелых грёз, что он мог вообразить: расслабленная, податливая, как воск, Катрина на его постели в сумраке лунного света… – Поцелуй меня… – шепчет она. Не робко, не заискивающе, сейчас Катрина произносит жаркие целенаправленные слова, точно зная, чего и как хочет. Его. С ним. И нет в этом чего-то бесстыдного, низкого, предосудительного или безнравственного… – Всё, что пожелаешь, любимая… – тихо бормочет Аккерман, горячо оглаживая её бёдра, поднимаясь, нависая над ней. – Всё, что пожелаешь… Его губы нежно касаются её, игриво и влажно скользят, увлекая в танец чувства и чувствительности. Прерывистые поцелуи длятся ровно до момента, как она захнычет – Леви тут же подаётся ближе, проталкивая язык, сжимая её грудь, играясь с соском. С восторгом чувствуя, как она дрожит под ним, маятно выгибается на встречу. – Как ты хочешь? – сипло выдыхает он, отстранившись. Катрина расслабленно хнычет, тянется, проводит ладошками по его плечам. Аккерман сбито целует её руки, откидывает волосы со лба, что прилипли от пота. – Ка́та, как ты представляла? Она рдеется, откидывается на подушки. – Я не знаю… – с долей разочарования выстанывает Бишоп, прикрывая глаза. – Не знаю… Просто хочу… очень хочу тебя… Леви давит желание ухмыльнуться и пошутить. Уколоть. Слишком открытая она сейчас, слишком уязвимая. А ему не хочется делать ей больно. Да и у самого сердце перехватывает – от её вида, от её тона, от её слов. Она сама ему это говорит, что хочет его. Его. Капитан мягко оглаживает её согнутое колено, наклоняется и целует рубец, перечерчивающий накрест коленную чашечку – последствие первого неправильного приземления на УПМ. Аккерман жарко выдыхает, щекоча кожу, а затем, хитро улыбнувшись, принимается лениво чередовать влажные касания губ и дыхание, медленно скользя к внутренней стороне бедра. Катрина сбито стонет, почти прикусывая руку, но чувствуя поцелуи всё ниже и ниже, она растерянно вздрагивает – моргает, словно очнувшись, вспомнив что-то – и сводит колени. Леви вскидывает голову, всматривается в зелёные глаза, когда Бишоп приподнимается на локтях, рвано дыша. – Ка́та, ты чего? – сипло и удивлённо спрашивает он, с тревогой хмуря брови. Сам замирает, весь внутренне подсобирается: если Катрина сейчас скажет, что не готова, он уступит со всей обещанной покладистостью. – Это же… – по мере того, как её щёки приобретают пунцовый оттенок, Леви смутно начинает догадываться. – Я вдруг вспомнила, что это… Кто-то на офицерских сборах говорил, что это грязно как-то, я краем уха слышала, а ты… Леви, ты же грязь не терпишь… Она рдеется, смущённо тупя взгляд. Аккерман цокает: – Посмотри на меня, – его просьба заставляет её сжать губы. Глаза блестят от стыдливых слёз. Леви без нажима, нежно повторяет: – Пожалуйста, посмотри на меня, любимая… – И-извини… – выходит сдавленно. Ка́та нервно сглатывает, всматриваясь в голубо-серые омуты. – Тебе не за что говорить мне “извини”, Ка́та. А офицер, что сказал те слова – просто ханжа и чванливый болван. Это не грязь. Это ты. И больше всего на свете я хочу подарить тебе удовольствие… Любимая, чтобы первый раз прошёл хорошо, нужно расслабиться… – Я… расслаблена… – выдавливает она, суетливо стискивая край одеяла. – Кого ты пытаешься обмануть? – Леви тихо смеётся, в подтверждение своих слов оглаживая её сведённые колени, мелко подрагивающие от напряжения. – Ты же сейчас как заклинившее УПМ… – она жмурится и громко сопит, вновь отводя глаза. Щёки постепенно становятся розовыми – удушливый стыд медленно разжимает хватку на шее, давая крови отток. Аккерман наклоняется, оставляя поцелуй на женском колене, одёргивает себя, приказывая взять мягкий тон, а не приказно-требовательный, будто они на плаце стоят по стойке “смирно” – не дурак же он, в конце концов, “капитана” включать в постели. – Давай так: если ты не хочешь этого, я не давлю, любовь моя. Я не сделаю ничего, на что ты скажешь “нет”. Однако если ты боишься, будто бы я этого не хочу из-за тех олухов – позволь мне доказать обратное… Катрина чувствует, как хриплый голос успокаивающе обволакивает её. Она доверяет ему – во всём и слишком. И сейчас любопытство и заверения пересиливают все опасения, и Ка́та расслабляется, разводит ноги, рдеясь. – Вот та-ак… умница… Как же ты красива… Её бросает в дрожь от тона. От похвалы. От его близости. Бишоп сжимает губы и, терзаемая пытливостью, следит за реакцией, проступающей в острых мужественных чертах – краснеет ещё больше. Глаза у Аккермана блестят. Ярко, страстно, нечто животное скользит и маячит в этом. Он выдыхает, наклоняется. Начинает загодя: целует голень, пока мозолистые пальцы разведчика продавливают мышцы, умело, знаючи – пробирающее удовольствие. Катрина сдавленно выдыхает что-то неразборчивое в жар спальни, когда Леви вдруг хитро всматривается в её глаза. – А когда мы целуемся, тебя ничего не смущает? – Ка́та сводит брови, и подобный приступ серьёзности и растерянности вызывает у Аккермана добрый смешок. – При поцелуе слюна идёт на двоих. Разве это по той же классификации не “грязь”? Она моргает, всё ещё пытаясь осознать сказанное, а затем вдруг откидывается на перину и заливается звонким смехом. Леви улыбается, скользит руками по её раскинутым бёдрам, подталкивает одно колено себе на плечо и подаётся ближе. – Иногда ты просто невыносим, – сквозь смех сетует Бишоп. Леви что-то бурчит в ответ – уже не разобрать, потому как в следующий миг она маятно и прерывисто вдыхает, стараясь не сорваться на несдержанный вскрик, когда жаркий выдох из приоткрытых губ ощущается над самым сокровенным, а мягкий, но настойчивый язык касается слизистой. Прикосновение едва уловимое, но столь яркое – тело Катрины реагирует мгновенно, порывисто, будто натянутая струна, ожидавшая правильного аккорда. Ка́та охает, стонет, невольно выгибаясь и вскидывая бёдра вверх, не желая, чтобы это мгновение заканчивалось. Леви ухмыляется, продавливает влажный клитор языком, обводит круговыми движениями несколько раз, уходит ниже. Лижет неспешно, даже лениво – про себя он бы назвал это старательным подходом. Вслушивается в каждый рваный вдох, каждый всхлип, пытаясь точно уловить, когда ей приятнее всего. А Ка́та забывается, утопая в мягкости постели и неге, что дарит ей Леви. Окончательно теряется, когда язык с нажимом идёт внутрь, когда капитан методично добавляет пальцы, чередуя их с касаниями рта. Слишком… Одно большое слишком… Сколько раз в темноте палаток за стенами она представляла нечто подобное – уже и не упомнить, как часто, однако никогда у Кáты не получалось чувствовать хотя бы отдалённо подобное, отдаваясь фантазиям, грезя о нём и касаясь себя. Но вот сейчас Леви ласкает её, и Катрина готова задохнуться от стонов. Пламя внутри разгорается ярче, растекается по всему телу. Приятно. Столь неимоверно, упоительно приятно… Край так близко, что не видно черты, и Ка́та, забыв обо всём на свете, вздрагивает, выгибается с его именем на губах. Фриссон вплетается в каждый нерв, а восхитительная продрога окутывает сердце. Бишоп обессилено падает на подушки, чувствуя остаточную дрожь, разливающуюся в мышцах, и пытается отдышаться. – Спасибо, любовь моя… Вот видишь, это совсем не страшно… – сипло и игриво проговаривает Леви, мягко возмущая тишину спальни. Он нежно скользит ладонью по её животу, оглаживая напряжённый пресс, и Катрина инстинктивно накрывает его руку своей. Сжимает, тянет вверх, безмолвно прося подняться. И через мгновение перина прогибается под весом мужского тела. – Ты восхитительна… Шёпот, раздавшийся прямо над ухом, заставляет Катрину распахнуть глаза и встретиться с горящими нежностью голубо-серыми омутами. Она сонно моргает, ответно ластиться к нему. Целует пылко, маятно. И чувствует себя на его языке… – Люблю… – выдыхает Леви в её губы прямо перед тем, как вновь коснуться их и встретить её ответный не уступающий напор нежности и желания. Всё смешивается в один единый купаж трепетной страсти. Катрина прогибается, неосознанно вскидывает бёдра в стремлении быть ближе к возлюбленному, однако следом шипит от холода пряжки ремня брюк, что всё ещё на капитане. – Ради Стен, сними их уже… – с долей разочарования выстанывает она, жмурясь. И слышит в ответ лёгкую беззлобную усмешку. – Твой приказ – моя команда, лей-те-нант. – Леви отстраняется, двигается на кровати, выбивая жалобно-обиженный скрип из пружин. Ка́та тем временем садится на постели, чуть наклоняет голову на бок, следя за ним. Ровная сильная спина отливает синевой в тусклом свете луны: мышцы перекатываются под кожей, размеренно следуя приказам хозяина; и множественные отметины заживших ран и порезов, что усеивают Аккермана затейливой паутиной, явственнее озаряются блёклыми вороватыми лучами ночного неба. Каждый шрам – это отдельная история, любой разведчик знает по себе. И хоть Ка́та может перечесть многие из рубцов Леви, последовательно именуя их, всё же, ей отчаянно хочется узнать про каждый. Вслушиваясь в то, как звенит пряжка ремня, девушка сипло усмехается, вдруг поддаваясь шкодному желанию распалить Аккермана ещё больше: – Никогда не видела вблизи... – Леви оглядывается, смотря на её озорной прищур. Лиса. Он её расцеловать готов за такую живость и решительность. Прямо как тогда, на полигоне – резкая и смелая... восхитительная. С ним в постели эта изумительная женщина. – Позволишь? Аккерман хмыкает: – Позволю. – Мужчина борется с сапогами; шнурки артачится словно назло, путаясь и неподатливо проходя через люверсы. Но Леви справляется, стаскивает обувь, принимается за ленты, а затем встаёт и снимает всё сразу. Белая ткань форменных брюк шуршит слишком громко в тёмной комнате. Краем глаза Аккерман примечает, как Ка́та, сев на постели, с нескрываемым интересом рассматривает его. От такого внимания он заводится лишь сильнее, однако долгого удовольствия ей не предоставляет – идёт в ванную, желая помыть руки. Пока возился с ботинками, решил, что неуместно будет её ласкать теми же пальцами, что и грязную шнуровку трогал, и стопные ленты сматывал. Ка́та заливисто смеётся – громко, расслабленно. Это слышно даже сквозь воду. – Потом спасибо скажешь, – бурчит Леви расхолаживающе, входя обратно в спальню. Девушка игриво запрокидывает голову, и пытливые зелёные омуты встречаются с голубо-серыми тучами. – Потом – это когда? – Когда доживём до старости, но зато без инфекций половых, – сбивает сразу. Катрина улыбается мягко, смотрит открыто, глаза в глаза, затем опускает взгляд на его хозяйство. Леви тоже инертно опускает взгляд. Ну да, стоит, ещё бы ему не стоять. Берёт в руку, бесстыдно смотрит на Бишоп, размазывая выступивший предэякулят по всему стволу. Всё ей показывает, без утайки: если уж они пересекли все установленные ранее границы, то теперь прятаться смысла нет; нагота перестаёт быть постыдной или неуместной, а честность и прямота возносятся на пьедестал добродетели. – Я могу тебя коснуться? – её губы едва двигаются. Она зачарованно поднимает глаза – зелёные, темнющие от страсти. Его коснуться. Леви кивает, берет её руку в свою – накрывает – и подносит к члену. Ка́та, кажется, перестаёт дышать в столь ответственный момент. Но, наконец, робкие пальчики касаются нежной кожи. И Аккерман дрожаще вдыхает сквозь зубы – от яркости. Терпеливо показывает, как сжать, подталкивает скользить. Ка́та подчиняется, сама касается рукой. Плоть блестит от её смелых движений по всему стволу. Раз, два, ещё… Бишоп вскоре понимает, что ему приятнее, когда она сжимает сильнее. Ка́та увлекается, развязно касается всего – от головки до основания, даже шаловливо уходит пальчиками на мошонку, вырывая незапланированный вздох. – Впечатляет? – Леви с одной стороны хочется свой язык прикусить, с другой – язвить и фривольно подкалывать сейчас особенно сладко. Ка́та слабо усмехается, блистает мягкой улыбкой в сумраке тьмы. – Я слышала, что приятнее делать это ртом… Хочешь? – Аккерман готов кончить как последний мальчишка уже от одной этой фразы и её готовности в глазах. Он не понимает, что затягивает его в круговорот пьянящего возбуждения больше: острая вольность, которая благостно вновь вернулась к Катрине, или сам факт происходящего… Леви сглатывает. Сегодняшняя ночь не время, когда дозволено терять голову. Это – её ночь, которую он старательно посвящает лишь ей. – Как-нибудь потом попробуем, я слишком возбуждён, не сдержусь. Тебя хочу. Девушка чуть сонно улыбается. Распарено, жарко Ка́те от таких признаний без высокопарного налёта. Её хочет. Её. – Мне лечь? – На спину, – командные ноты заставляют Бишоп сладко вздрогнуть: стоит забыть, какова натура капитана, и он с радостью напоминает о том, сколь властным, сильным и пробирающим может быть его голос. Она послушно скользит по одеялу. Сквозь полуприкрытые ресницы следит за Леви. Её грудь взволнованно поднимается и опадает, и Ка́та пытается унять накатившую дрожь – хоть немного отвлечься, регулируя сбитое дыхание. Однако стоит мужским ладоням вновь коснуться её распаренного тела, как с девичьих губ вновь слетает удивлённый вздох. Простыня ласково шуршит в полумраке, когда Леви переносит вес на руки и, нависая над Кáтой, всматривается в зелёные глаза внимательно и нежно. В его голубо-серых омутах всё ещё плескалась и жгучая страсть, и яркое желание, но всё же это смешивалось с заботой и… Ка́та ощутила, как сердце замирает, упиваясь этим знанием – с любовью, вот с чем ещё мешалось общное желание… Его порозовевшие губы накрыли её, увлекая в томный и влажный поцелуй, полный чувственности. Леви задыхается, стоит Ка́те уверенно ускользнуть ладонями с грудины на крепкие плечи в едином желании ощутить, как перекатываются под кожей мышцы самого сильного солдата человечества. Сладко. Приятно. – Доверься мне, любимая... – его шёпот обжигал и обволакивал. Катрина терялась от ощущений, словно была какая-то степень опьянения – голова её шла кругом. Ласковые руки вновь очертили бёдра, колени, подсказывая как лучше лечь. – Дыши глубоко, прямо в мой рот, – инструктирует капитан, тоже начиная дышать, будто рыба на суше. Это и забавно, и интимно одновременно. Ка́те даже кажется, что такая смесь юмора и страсти в подобное мгновение является чем-то запрещённым – слишком многое читается в простой заботе, а любовь, достигнув пределы чаши, разливается, накрывая молодых с головой. Но Ка́та дышала – глупо распахнув зацелованные губы, с шумом втягивая кислород в лёгкие, забываясь в этой мелочи. Их тела подстраиваются, соприкасаются – кожа к коже. Умелые пальцы Леви вновь находят влажный клитор, растирая чувствительный комочек нервов, и Ка́та податливо расслабляется, чуть приподнимая голову, желая поцелуя. Ещё одного из нескончаемого числа, предназначенных ей. – Любовь моя… – шепчет Аккерман, ровно перед тем как их губы соединяются в нежном поцелуе – мягком и неспешном, в котором заключено больше, чем в тысячи тысяч слов. И продолжая ласкать Катрину, Леви медленно, бережно, но настойчиво подаётся вперёд, ловя её короткий вздох. Ка́та прикрывает глаза, откидывается на подушку. Аккерман наклоняется ближе, касаясь кончика её носа своим. Тормозит себя, сдерживает. – Больно? – она узкая, терпко сжимает его пульсирующими стеночками – так ярко, влажно, но мягко. Леви мажет губами по лбу, сцеловывая испарину. – Ка́та? Девушка отрицательно мотает головой. На лице Бишоп вдруг расплывается улыбка. Леви чувствует, как тревога спадает, и он сам начинает улыбаться. А зелёные глаза искрятся в сумраке, будто яркие топазы. – М-м… Нет… нет… – выдыхает тихо, словно боясь разрушить негу момента. – Странно… Непривычно как-то… Он наклоняется, касаясь её жарких и сладких губ, плавно повторяет движение. Знаючи неспешно и маятно ласкает, и Ка́та несдержанно постанывает на чувственные осторожные толчки. Шум весеннего ветра за окном, едва уловимый танец туч, водящих хороводы вокруг луны, дальние склоки неспящих горожан, поступь и мурлыканье кошки на соседней крыше, скрип одинокой повозки в недалёком переулке города, даже мерное тиканье часов в гостиной – всё неоспоримо теряет краски, и Катрине чудится, будто единственное, что она может слышать – это жаркое дыхание возлюбленного и стук его сердца. Надёжный, яркий и нежный. Бишоп накрывает грудину Леви ладонью и в неосознанном порыве заглядывает в голубо-серые омуты: – Я слышу твоё сердце… – тихо, с придыханием шепчет она, делясь этим сокровенным открытием. – Оно твоё, любимая. Оно принадлежит тебе, – правда слетает с языка легко. Аккерман сипло усмехается, наклоняется и клюёт её в губы, прижимаясь ближе. И их бёдра красноречиво и правильно соприкасаются. – Ле-еви… – голос полнится желанием. Ка́та тянется к нему, зарывается пальчиками в прядках на затылке, сладко целует, охотно и жарко отвечая на игру с языком. Она призывно хнычет, ответно подаётся, подмахивая тазом в такт неспешных толчков, заставляя Леви рвано выдохнуть и начать двигаться увереннее. Его имя становится всем: шёпотом в сумраке, пылким вздохом, молчаливым касанием, биением крови в артериях, каждым помыслом. Ка́та произносит и нараспев, сквозь стон, и украдкой в мыслях, с усладой впитывая, как Леви отвечает ей низким чувственным голосом. Откинувшись на подушки, теряясь в том, где верх, а где низ, её захлёстывает волна блаженного жара. А Аккерман двигается. Снова. Снова. И снова… Он ускоряется, прокатывается в ней чувственно, ярко. Это пленительное торжество плоти и физиологии безраздельно захватывает их обоих, и Ка́та выгибается, её бедра начинают дрожать. Так близко… ещё чуть-чуть и… – Леви, мой милый… Ле-ви… – жарко шепчет она, чувствуя приятную продрогу и истому удовольствия своего тела, кончая с ним. От него. И жадно ловя губами его последний сдавленный стон, смешанный с кратким именем из четырёх букв, Катрина отчаянно загадывает сказку – чтобы Леви коснулся её вновь. Поцеловал в лоб, нос, щёку, покрыл поцелуями веки. А руки заскользили по талии, притягивая в объятья… Луна стыдливо укрывается за облаком, смущённая смелыми грёзами наяву, ведь Аккерман расслабленно выдыхает, проводя носом по женской щеке, мягко целует шею, поднимается и нежно касается губами виска, будто в забытьи пытаясь насладиться, удостовериться. – Ты в порядке? – Катрина улыбается. Сонно моргает, смотря на него из-под опущенных ресниц. Перина становится невесомой – всё тело в сладкой трепещущей истоме. – Мне кажется, будто это сон… – словно в подтверждение бёдра вновь остаточно подрагивают. Она со стоном откидывается на подушку и в этот же миг её отпускает – накрывает откатом. Мышцы томно расслабляются. Великие стены… Как это было прекрасно… Как неистово, как горячо… И как чутко… Родной голос раздаётся столь близко, разбивая морок иллюзий: – Это не сон, любовь моя… Я здесь, с тобой… Рядом…***
На мгновение Леви разрывает поцелуй и отстраняется, желая спросить, прощен ли он за утреннюю суматоху. Катрина улыбается, приоткрывает глаза, фокусирует взгляд на нём, рассматривая, и распарено проводит ладонью по крепкой груди. Аккерман подаётся ниже, собираясь поцеловать нежные губы вновь, когда замечает в зелёных омутах озорную искру. С хитрым прищуром Ка́та толкает его – резко, скоро, вынуждая перевернуться и рухнуть на перину. Мышцы что у него, что у неё от пользования УПМ и клинков сильные, поджарые – большого труда завалить Леви на лопатки не составляет, тем паче: он явно не ожидал такого напора. Аккерман со смешком смотрит, как девушка садится сверху, опускается на его живот; не даёт положить руки на бёдра, ловко перехватывая запястья и придавливая их по обе стороны от лица Леви. Капитан для приличия давит в ответ, но несильно – и проигрывает. Проигрывает, точно осознавая, что проиграл ещё очень давно, когда их клинки впервые сошлись в бою. – Что для тебя значила эта ночь? – тихо спрашивает Бишоп, наклоняя голову на бок – от неторопливого движения кудри рассыпаются, обрамляя точёное лицо. Аккерман невольно замирает: у неё странный взгляд. Сейчас кажется, будто Ка́та не станет язвить, что бы он ни сказал в ответ. И это пугает. Потому что Леви не хочется её ранить. Он облизывает губы. Когда Катрина сбрасывает свои защитные латы, она ждёт от него лишь одного – правды; это Аккерман выучил с вечера на чердаке, закрепил под звёздным небом, когда впервые поцеловал её, и окончательно осознал, открыв свои чувства всей разведке вечером на костре. “Что для тебя значила эта ночь?.. Значила?..” – Значит, – коротко поправляет он, чуть прищуриваясь. – Много. Даже слишком много… Аккерман осторожно поднимается, садясь на постели. Его освобождённые руки мягко скользят от поясницы к лопаткам, лаская открытую кожу. Леви всматривается в её зелёные омуты, ожидая в любой момент обратный напор – ладошки Кáты ныне покоятся на его ключицах. Но она не отталкивает, лишь расслабленно выдыхает, попустительствуя происходящему. Леви давит желание податься вперёд и поцеловать её мягкие губы. Завораживающие, податливые – всю ночь с упоением их целовал и желал бы забыться в этих касаниях вновь. Однако если он сведёт весь свой ответ в физический контакт, то никогда себе этого не простит. – Эта ночь значит слишком много, – повторяет Леви. – И я говорю это не с целью вскружить тебе голову и сказать, будто оказаться в постели с девушкой мне в новинку. Или что ты единственная, кто подарил мне удовольствие… Что ты особенная… Ка́та хмыкает, чуть отклоняется назад. – Но ты особенная, – вкрадчиво говорит Аккерман. И что-то в его тоне пробирает до самого естества. – Ка́та, ты… лучшее, что случалось в моей жизни. И единственная, к кому у меня появились чувства, а не просто страстное желание… Потому что я не хочу, чтобы ты уходила после или чтобы не пачкала бельё, или не шла в мою ванну… Чтобы мы расставались сразу, как всё свершиться. Я хочу открывать глаза и видеть тебя рядом. Я хочу иметь возможность будить тебя поцелуями и просыпаться от твоих ласк и мягкого голоса. Если позволишь, с тобой я хочу слишком многого, а не просто делить постель, и поэтому эта ночь значит больше, чем можно сказать по утреннему фарсу… Я люблю тебя… Катрина нежно всматривается в голубо-серые глаза, в чёрные ресницы, вострые мужественные черты лица. И на её губах появляется улыбка. Она чуть подаётся ближе, расслабленно целуя его, поверхностно, едва касаясь. Леви прерывисто выдыхает, хочет ответить со всей пылкостью, что наполняет его сердце, поцеловать её, но Ка́та уворачивается. Их лица так близко друг к другу, что глаза не различают цельную картину, только ближайшие мазки. Яркий свет заливает комнату с большим упорством, мягко размывая её силуэт. И в этом ареоле из света Леви кажется, будто глаза, кожа и улыбка Кáты светятся изнутри. И нить между ними – без начала и без конца – невидимая, но ощутимая разворачивается, оплетая бьющиеся живые сердца. Ка́та шепчет, и от интимной близости дыхание опаляет мужские губы, что почти соприкасаются с её: – Построения… Доклады… – тихо передразнивает, мягко перемещая ладони на шею и скользя к бритому затылку. – Воскресенье… Выходной… – вторит Леви ей, осторожно обнимая руками складную талию. Капитан едва покачивается, безмолвно прося возлюбленную поддаться и лечь. И Ка́та на удивление смеётся, расслабленно следуя мелкой прихоти. И пока за окном расцветает позднее утро, в спальне странно, но спокойно шуршат простыни, а невесомые комплименты рассыпаются в воздухе, переплетаясь с непринуждённой беседой. Чувственность и привязанность переходят во что-то несравнимо большее, обретая стойкие, твёрдые грани, будто алмаз. Алмаз, что окаймляет необъятную любовь.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!