Мороз

"…Бывает лёд сильней огня, зима — порой длиннее лета, бывает ночь длиннее дня и тьма вдвойне сильнее света; бывает сад громаден, густ, а вот плодов совсем не снимешь… Так берегись холодных чувств, не то, смотри, застынешь.

И люди все, и все дома, где есть тепло покуда, произнесут: пришла зима. Но не поймут откуда."

      Снег в горах мокрый и пушистый. Даже в тусклом свете вереницы походных ветровых фонарей блестит и завораживающе переливается, будто горсть крупной соли. Загребать такой ведром – одно удовольствие.       Кáта старательно черпает, а затем утрамбовывает наст ко дну жести, чтобы унести за раз как можно больше зимней рассыпчатой ледяной крупы. Вязаные перчатки уже немного подмокли, но это Бишоп не останавливает – набрав снега с горкой, она прикидывает в уме, что сделать осталось ещё две ходки, и решительно улыбаясь в шарф, доходящий до уровня глаз, идёт к главному дому постоялого двора.       Тренировки в зимних горах были в самом разгаре. Не имея возможности держать солдат в постоянном тонусе, как Гарнизон или Полиция, Разведке приходилось применять старые методы, которыми солдат по́тчевали ещё в Кадетском корпусе: поделив разведчиков на группы, им выдавали манёвренные задания, которые те должны были выполнять на скорость в тяжёлых зимних вьюгах, курсируя с одной базы на другую, где и фиксировался результат.       Вчера, стоило миновать полуденному солнцу, специальный отряд и второй ударный как раз достигли середины пути – постоялого двора, расположенного на подступах горы Трюмхейм. Дорога выдалась сложной, погода – суровой, и в день прибытия все валились с ног: сил ни на что не хватало; капитанам пришлось сделать поблажку и объявить сумерки и ночь выходными часами.       Зато сегодня тренировку оба отряда получили в полном объёме и качестве, без жалости и сожалений. Наметённый снег у базы расчищали всем скопом и по всем направлениям. И Леви, и Катрина тоже работали лопатами – не отлынивали, ибо солдат легче идёт за своим командиром, когда знает, что тот надёжен, подобно стали, лежащей в руке, а не бумаге с приказом, висящей на далёком столбе. Доверие рождается лишь когда становишься спина к спине или плечом к плечу…       Сейчас же второй ударный отряд завершил упражнения, и солдаты отдыхали в комнатах наверху, нежась в заслуженном тепле и не менее заслуженной сытости. А вот Гюнтер, Эрд, Оруо и Петра под началом Аккермана продолжали нарезать круги с утяжелёнными рюкзаками на плечах по расчищенным дорогам, хотя небо уже налилось чернильной краской и заволоклось сереющей ватой туч, скрывающей морозные звезды. Кáта чуть хмыкнула, следя краем глаз за далёкими тенями солдат, мелькающими, будто в театре теней, на задворках у кромки леса.       Поржавевшие петли немного поскрипывают от движений жестяной ручки. Бишоп слегка морщится, стараясь притупить слух. Повернувшись спиной, она толкает плечами широкую дубовую дверь и входит в коридор постоялого дома на пару с леденящим морозным порывом, воровато влетающим в здание следом.       Замёрзшая кожа и заиндевевшие ресницы, оттаивая, дают саднящее ощущение. Кáта одёргивает свободной рукой шарф, шмыгает носом, и топчется на коврике, сбивая снег с сапогов. Выходит много и долго, но по-другому нельзя: мисс Фукиé Сóна, отвечающая за снабжение на этой базе, следит за чистотой, будто ястреб – за мышью в поле. Так что Бишоп старательно очищает обувь, дабы не наследить и не слушать ворчание старушки.       – Повадилась таскаться за этим снегом! – вдруг доносится с лестницы. Поморщившись, Кáта одёргивает капюшон, смахивая ледяную муку с макушки и плеч, а затем поднимает взгляд на хозяйку. Мисс Фукиé, низенькая и сбитая женщина, разменивающая шестой десяток, сложив корпулентные руки на груди, сердито взирает с недовольством на капитана. Её выразительные смольные брови, ярко контрастные на фоне седых волос, складываются в эмоцию явного разрежения. – Нет бы отдохнуть по-человечески! Всё таскает и таскает. Это которое?       Катрина деланно сдержанно распрямляет плечи, не давая ответному всплеску воли:       – Осталось ещё два, мисс Фукиé, – дверь плотно запирается под натиском очередного ветрила. Бишоп, ещё раз обив сапоги друг о друга, идёт дальше, намереваясь попасть в капитанскую комнату – большую, с отдельным камином – расположенную на первом этаже в добротной пристройке.       Сóна, ядовито вздохнув, поднимает толстые зимние юбки, и быстро для своего телосложения семенит вниз, возникая рядом.       – И слышать не хочу! Столько – уже достаточно. Ходите туда-сюда, капитан, а меж тем тепло смешивается с холодом! – Кáта чуть замедляется, притомлённо тягая ведро дальше к комнате. Поворачивается, желая напомнить о субординации, но мадам Фукиé лишь заметив распахнутые губы, резко вскидывает палец, которым, с её-то упорством, наверное, можно пронзить небесную твердь: – Нет, даже слушать не хочу.       – А воду мне откуда прикажите брать? – фыркает Бишоп, локтём подцепляя и поворачивая ручку двери.       Сóна ответно склабится, подталкивая Кáту в спину и придерживая деревянный пласт, чтобы сделать своё слово последним в споре:       – Столько вёдер принесла, и воды нет? – в тон дребезжащим от вьюги окнам ворчит старушка. – Тут горы, а не ресторация, капитан, пора бы уже понимать…       – “Рекреация”, мисс Фукиé, – вкрадчиво поправив через плечо, Катрина принимается за танцы с вёдрами: набранное с улицы ставит на пол, снимает с горелки вскипячённое и меняет местами, водружая холодный металлические поддон на огонь и начиная топить снег. – Знаю, горы не курорт, но, сами рассудите, что ж теперь, не мыться?       – Тьфу ты ну ты, принципиальная какая! – Сóна в явном недовольстве замахивается хлопнуть дверью, но в последний момент оттягивает экспрессию и ядовито отрезает в щёлку: – Всё, на сегодня чтобы больше хождений туда-сюда не было, на вас дров не напасёшься! Завтра отчалите на другую базу, вот там и будете морозить смотрителя, а здесь боле не смейте. Стен побойтесь, капитан!       Бишоп чувствует, как рефлекторно напрягаются мышцы тела, стоит хлопку громыхнуть волной по комнате. Утрамбованные снежинки тем временем подтаивают, и лишь некоторые белые слипшиеся крупные комья кружат от бортика к бортику ведра в закипающей воде – крови снега.       Кáта старательно цепляется глазами за эти полульдинки, медленно-медленно выдыхая. Сердце подчиняется, бьётся тише, покойнее. И буря возмущения также стихает, оставляя на душе лишь крупицы бушующей недавно метели. Уголки губ сами собой ползут вверх: всё же Катрине особо приятно осознавать, что с годами она сумела стать степеннее и рассудительнее. Лет десять назад наверняка бы с головой ушла бы в споры и пререкания…       Ведро прогревается до талого, на дне материализуются мелкие пузыри – предвестники скорого закипания. Бишоп тем временем подхватывает уже горячее ведро с пола и выливает то в высокую овально вытянутую деревянную бочку, размещённую за ширмой – ванна на горный манер.       Когда ведро в руках легчает, усталость дня с изощрённой находчивостью вплетается под кожу. Катрине приходится сделать усилие над собой, чтобы накрыть чан крышкой – дабы не выпускать тепло – и вновь двинуться с места. Зачесав короткие кудри к затылку, она принимается обдумывать диспозицию, в которую её загнала мисс Фукиé нынче.       Выйти через центральную дверь нельзя, второго входа в доме не имеется. Кáта оглядывается на ванну и чуть недовольно сдавливает губы. На полноценное купание тут не хватит, и подобное вводит Бишоп в досаду: идя в пути последние дни, отряды курсировали с базы на базу, останавливаясь лишь для сна, не более; вся гигиена сводилась к простому обтиранию полутёплой смоченной тряпкой. И Кáта видела, в какое яркое внутреннее недовольство вводило её мужа такое положение дел. Потому, найдя на чердаке утром перед построением помимо дополнительных лопат ещё и чан для купания, Бишоп решила во что бы то ни стало устроить Леви вечер чистоты.       Не желая садиться в кресло, чтобы не размякнуть в тепле и не погрузиться в дрёму, капитан, сложив руки за спиной, принимается медленно ходить по комнате, переступая с одной деревянной доски на другую, пытаясь не зацепить зазоры. В какой-то момент Бишоп доходит до подоконника и, слыша завывания грозной вьюги, упирается жарким лбом в стылое стекло. Через полуприкрытые ресницы Кáта индифферентно наблюдает, как мелкая россыпь белёсых хлопьев стучится о прозрачную преграду. Гонимые ветром, снежинки мелкой рябью опадают, приумножая наст на козырьке под окном или, если порыв слишком велик, то опадают ниже, на высокие сугробы из счищенного со всего двора снега…        “Вот ведь разгульная зима в этом году вышла…” – Катрина несколько заторможено моргает. На её губы ложится мягкая улыбка замысла. – “И снега так много… Открой окно и до шапки тянуться даже не придётся. Ведро глубокое, если я чуть нагнусь, то смогу начерпать порций пять, не меньше… Да и падать отсюда нестрашно – сугроб глубокий, а пристройка – почти у земли…”       Свежие поленья, подкинутые в камин, шипят и въедливо заходятся треском, видимо, подражая хозяйке дома. Кáта, вылив вскипевшее ведро в чан, решительно подходит к окну. Ровно перед мгновением, как раскрыть защёлки на раме, капитан оглядывается на дверь, по-лисьи прищуривая зелёные глаза: мисс Фукиé запретила “хождения туда-сюда”, но не вылазку через подоконник; чисто формально, Катрина не нарушала условия.       Огонь в камине разгорается лишь сильнее, подпитанный свежим воздухом; щёки обдаёт морозным накатом. А Кáта с особым проворством принимается за работу.

⊱⋅ ────── • ❄ • ────── ⋅⊰

      Эрд идёт медленно, но верно занимает лидирующую позицию, как лейтенант. Он намеренно храбриться и периодически подбадривает остальных, заявляя каждые три минуты, будто бы до постоялого дома уже рукой подать. Гюнтер следует без энтузиазма, на спине тащит рюкзак Петры, которая уже выдохлась и еле-еле переставляет ноги от тренировочных забегов. Оруо плетётся самым последним и бурчит, не переставая, что они все устали и хотят ужина, а у самого Бозарда и уши под шапкой, и нос под шарфом, и руки в перчатках – всё замёрзло.       Аккерман цокает и едва подпихивает бойца в бок. За Стенами им поблажек не сделают: будут идти пешком и в засушливую бурю, и в стужу, и в ливень – в любые погодные условия; и титаны тоже скидку на природу им не дадут. Хочешь жить – умей вертеться, а хочешь выжить в Разведкорпусе – вертись с особым упорством. Вот капитан весь тренировочный день провёл вообще без варежек в зиму – и ничего.       – Ноги на пороге обиваем, – чуть повысив голос, Леви перекрикивает вьюгу, которая мерной поступью кружит вокруг специального отряда. Эрд Джин жестом подтверждает принятие приказа, а следом сизо-серый притоптанный снег озаряет полоса золотистого света из открытой двери.       Промёрзший чёрный шарф, повязанный на шее и лице, тут же становится неприятен, стоит теплу окутать путников. Леви с лёгким раздражением сдёргивает вещицу, отряхивая ту от наледи и воды. Солдаты тем временем дрожат от контраста температур и перебрасываются короткими мечтаниями: сесть у каминной трубы, укутаться в одеяло или упросить мадам Фукиé на горячий чай и ужин.        Сóна появляется тут же, возникая словно из ниоткуда, и начинает наставлять всех и вся о порядке и правилах этого дома. Она даже пытается ухватить Леви за рукав, чтобы пожаловаться на что-то, но Аккерман без труда уворачивается и степенно отдаёт приказ:       – На сегодня все свободны. Съестное возьмёте на кухне, дополнительный паёк за сверхурочные – тоже. Общий сбор завтра в шесть. Выдвигаемся с рассветом. – После стройного ответа “есть, капитан”, Леви оглядывается на Сóну, заламывая бровь. – Что вы желали обсудить, мисс Фукиé?       – Жена ваша…       – Полагаю, вопрос рабочий, а не личный, – перебивает Аккерман, старательно вкладывая в голос рациональность, без примеси просящейся враждебности на подобную пренебрежительность субординацией. – И раз так, то, будьте добры, называть мою жену по имени и чину. Она офицер, а не человек с улицы.       Фукиé изображает на лице смешанные эмоции, которые стираются от множественного числа морщинок. Серые глаза её наполняются крайним неодобрением.       – Ка-пи-тан Би-шоп отказывается называть мне имя наследившего в коридоре солдата, капитан, – с надменным запалом возмущается хозяйка. – Это вопиющее безобразие: я хотела написать в отчётных имя, а она лишь отмахнулась и вытерла талый снег сама…       Аккерман, представив эту сцену в красках, позволяет себе чуть сипло усмехнуться, покачав головой:       – Вроде ябедничество никогда не было в почёте в нашем корпусе, – глухо отзывается он, оправляя капюшон и закидывая шарф на плечи. – Или у снабженцев сплошь и рядом донесения?       Старушка вспыхивает и тут же, будто бы желая перекрыть смущение, заходится в новых причитаниях:       – Вам бы всё шутки шутить, молодёжь. – Леви, неопределённо кивнув в знак остаточного уважения, идёт дальше, к комнате, чувствуя, как мороз, вплётшийся в мышцы, медленно отступает. – А меж тем вопрос важный. Порядок в вещах нужен. Доживёте до моего возраста – помёте…       Доказывать Сóне порядки разведчиков – всё равно, что пытаться научить валун считать до десяти: уже бесполезно. Поэтому Леви не расплёскивается в красноречии, объясняя истину: провинность солдата отряда – это забота его командира и начальника командира, но никак не стороннего офицера. Результат провинности был устранён – Катрина вымыла полы за кем-то, кто наследил из её людей, далее – баста; санкционные мероприятия проводятся внутри отряда без лишних глаз и ушей. Вопрос исчерпан. Перед тем как скрыться за спасительной дверью и провернуть ключ, Аккерман коротко салютует ворчунье, подводя черту в данной беседе:       – Доброго вам вечера, мисс Фукиé.       Капитанская комната окутывает Леви ещё большим теплом в сравнении с коридором. Мужчина скидывает рюкзак с плеч и, прислонившись спиной к двери, позволяет себе устало прикрыть глаза, на мгновение погружаясь в уютную негу момента. Поддерживать маску всесильного порой бывает дюже утомительно…       – Добрый вечер, Леви.       Даже не поднимая век, Аккерман может угадать в какой части комнаты она стоит и с каким выражением лица. Вот сейчас он загадывает картину в красках: Катрина справа, вероятно, у каминных кресел; а на её лице – мягкая улыбка. И уже только от подобного воображения на его душе легчает.       Проморгавшись, Леви подтверждает свои догадки, и мужественные губы трогает изгиб:       – Вечер, Кáта. – Она встаёт, оправляя зимние брюки и, обрисованная ярким мандариновым пламенем очага, подходит ближе. Тёплая ладонь мягко оглаживает заиндевевшую щёку, когда Бишоп чуть подаётся вперёд и оставляет на губах мужа короткий поцелуй.       – Ты весь холодный, – тихо смеётся девушка, едва отстраняясь, чтобы встретиться прямым взглядом с голубо-серыми омутами. Её руки тем временем перехватывают его, и яркий контраст между температурами кожи, заставляют Кáту нахмуриться. – И ты опять был без варежек…       Леви по-любовному мягко цокает, ответствуя на такую заботу:       – Тц, просто пальцам неудобно. – Он пожимает плечами, едва сжимая ладони жены. – Да и мне привычнее без…       – У тебя и так обычно руки холодные, а теперь – ледышки, – кисло кривя губы, Кáта тянет его вглубь комнаты, ближе к камину.       – Некоторые говорят, это от того, что сердце стылое… – бурчит Леви, поддаваясь и садясь на подлокотник кресла, когда Бишоп принимается возиться с курткой, желая повесить ту сушится.       Катрина лишь закатывает глаза:       – Враки всё это, у тебя горячее сердце и золотые руки. И то, и другое нужно беречь. – Она помогает ему стянуть зимнюю одежду и на мгновение замирает, прижимаясь губами к виску Леви в порыве нежности. Аккерман сбито вздыхает, разморено ластясь: руки сами собою касаются женской талии, притягивая Кáту как можно ближе. После столь долгого и утомительного дня, шанс перспективы устало упасть на постель в объятьях любимого человека всё же ощущается роскошью. Куртка падает на пол, плечи Бишоп заходятся в дрожи от смеха, а её руки осторожно и трепетно вплетаются в чёрные волосы мужа, лаская и успокаивая. – Угадаешь, что за ширмой? – тихо шепчет она.       – Надеюсь, тёплый чай, – глухо отзывается капитан. И слыша повторяющийся смех, несколько сонно всматривается в зелёные глаза. – А что тогда?       Кáта ответствует довольственной улыбкой:       – Чай будет потом. Пока я набрала тебе ванну…       – М-м… Так вот откуда запах мыла, – его голос становится всё более и более мягким, будто Леви оттаивает с мороза вместе с заснеженной одеждой. Стоит Бишоп ещё пройтись лелеющими пальцами по коротким прядкам, и Аккерман уже почти мурлычет: – Спасибо, любимая… Спасибо…       Развешенная на ширме и вешалках одежда медленно прогревается в теплой комнате, пока стены поглощают звуки журчащей воды в чане и треск пламени в камине. Рядом с мужской рубахой висит и женская, две пары форменных штанов соседствуют с четырьмя стопными лентами и носками. Леви с особым усердием уговаривает Бишоп не “мудрить” и не “дурить” – разделить ванну за раз, и не ждать, пока искупается он, чтобы вновь таскать и греть снег. И на десятый аргумент Кáта сдаётся, деланно показательно закатывая глаза. А на душе ей маятно приятно от такой заботливой топорности, с которой спорил Аккерман.        Вода, наливаясь пеной, захлёстывает по верх грудины, от взволнованной глади идёт полупрозрачный клубящийся пар, обволакивающий кожу и прогревающий мокрые намыленные волосы. Пережив момент дурашливости, когда они оба пытались обрызгать друг друга, теперь пара степенно расслабленно сидит в вытянутой бочке лицом к лицу, столкнувшись согнутыми коленями. Благо, таз большой, видимо, рассчитанный на человека ростом “среднего или выше среднего”, потому Леви и Кáта легко помещаются. Прикрыв глаза, оба капитана наслаждаются мягкостью и леностью момента. Даже от деревянных бортиков передаётся припекающая нега. После стольких дней пути в нечеловеческих условиях начинает казаться, что для счастья нужно не так уж и много…        За окном хлопочущая зима ворочает воздушный и ледяной массив, но свежесть, привнесённая запахом мыла, растёртым по спине и остальному телу, лишь подхлёстывает ощущение уюта и нежности, созданной камином и приятной компанией. Леви едва уловимо касается руки Кáты, покоящийся на деревянной кромке чана, и Катрина распахивает ресницы, ответно всматриваясь в родные глаза. И их взгляды будто отдельный язык говорят столь многое, просящееся вырваться из сердца.        “Я здесь… для тебя… рядом…”       А большего желать и нельзя…       Черпак, плавающий доселе в стоящем подле ведре со свежей водой, передаётся из мужских рук в женские и обратно, мерно открывая миру очищенную пеной кожу. В их общной наготе не скользит пошлость или призыв к чему-то большему. В конце концов, и Бишоп, и Аккерман улавливают желание друг друга: в этот студёный вечер, когда за окном парит и хозяйничает суровая вьюга, им хочется тепла и нежности – облачённой. Любовь имеет разные прекрасные грани, что мягко выковывают множественные проявления привязанностей сердца. И когда, уже обтеревшись полотенцами, Леви передаёт жене спальный костюм, то его пальцы намеренно дольше задерживаются на её. Вновь безмолвно выражая благодарность за столь малый, но великий жест любви. А Кáта отвечает мужу мягкой уязвимой улыбкой, лишённой оков и лат – честной монетой души.       – Видят Стены, когда-нибудь я свяжу тебе варежки. – Леви фыркает в ответ на эти слова и свободной рукой накрывает их обоих одеялом. Катрина подзуживающее ухмыляется, перехватывая вторую ладонь и тоже сплетая её в замок со своими тёплыми пальцами. – Научусь, сяду и буду вязать… А ты не сумеешь отвертеться и станешь их носить…       – Учитывая наш род деятельности и занятость… – с толикой сонного зевка бормочет Аккерман, чувствуя её дыхание на коже рук. Дрёма проникает в разморенное тело, тяня к границе царства Морфея. – Это произойдёт нескоро…       На стекло Восточного фасада налетает особливо ярый ветер, рассыпающий ледяную крупу об окно. Кáта непроизвольно ёжится, ерзая и стараясь пригреться на ещё хладной кровати.       – Но когда-нибудь мы всё же выйдем в отставку… – мечтательно продолжает она. – Пенсия по выслуге лет, уж на худой конец…       Пробивающийся сквозь вату облаков свет полумесяца очерчивает мужские губы, произносящие три фатальных слова:       – Если нас отпустят…       – Если тебя отпустят, – без энтузиазма поправляет Бишоп, а следом вдруг хитро улыбается, елозя щекой по подушке, предаваясь фантазии. – Представляешь: буду сидеть у окошка… На подоконнике – цветок в горшке… В руках поскрипывают спицы, и я размеренно вяжу нам варежки… К тому моменту мне, наверное, будет, как Фукиé, под шестьдесят… Скорей всего лицо уже покроется паутинкой морщин… Представляешь, как будут выглядеть шрамы? Кошмар… Да и волосы начнут седеть…       Аккерман с долей ехидства усмехается в смешанный воздух спальни:       – У тебя уже седеют волосы, ты вырывала один при мне на той неделе.       – Какой гру-би-ян, – фыркает она, гиперболизировано вскидываясь и морща нос в шутливую гримасу. – Ты сам тогда вырывал два!..       Катрина деланно куксится и уже было думает прикрыть веки, отрезав сном такой неромантичный оборот беседы, когда капитан, вдыхая запах тлеющих угольков в камине, подаётся ближе, мажа извиняющимися тёплыми поцелуями по её лицу.       – Не отнекиваюсь, признаю, любовь моя. Я не хотел тебя обидеть… – Леви нежно приподнимается на локте и касается ладонью женской щеки, заглядывая в бойкие зелёные глаза. Бишоп не отстраняется, лишь медленно выжидающе моргает, давая понять, что маленькая шутливая шпилька не задела её. И, осознавая эту грань баланса, голос Аккермана наполняется ничем не скрытой нежностью, которая проникает в сердце Катрины одной единой стрелой: – Я хочу состариться с тобой, Кáта. Я хочу увидеть тебя седой и с морщинами. Счастливой и живой. Потому что знаю: ты всё равно будешь восхитительно прекрасна, любимая… Потому что старость лишь украсит тебя… А я буду любить тебя любой…       Катрина медленно смаргивает вдруг подступающие слёзы чувственности и расплывается в улыбке:       – Я тоже… хочу увидеть тебя седым Леви… И как можно более нескоро, – это утончение окончательно возвращает их в трепетную доверительную нежность, и они оба рассыпаются в смехе, обмениваясь короткими хаотичными поцелуями.       Одеяло укрывает обнявшихся и согревающихся. Мужская грудь вжимается в женскую спину, руки обвивают, сплетаются друг с другом. На улице шуршит снег, который изменчивые порывы воздуха пускают танцующей позёмкой по корке промёрзшего наста. Скрипит фонарь, закреплённый над входом. Но здесь, в спальне, всё кажется тёплым и однозначным.       Каштановые подсохшие завитки чуть щекочут нос капитану, но Леви лишь подаётся ближе, вдыхает запах Кáты глубже: ноты чая, свежести, яблок… дома…       Минул второй год после того, как стена Мария пала под натиском невиданных титанов – мир пошатнулся, изменился навсегда. И это вкупе с тренировками вновь подталкивает Аккермана к размышлениям о жизни и о том, сколь хрупка эта нить, соединяющая рождение и смерть. Быть может сейчас, в стылой вьюге, незримый жнец с особенной изощрённостью касается полотна, перебирает разноцветную пряжу, выискивая, который узор оборвать. Но покуда бранши ножниц или острие косы фатально не приблизились к их нитям, Леви всё более убеждается в единой мысли, которой сейчас и разбивает полусонную тьму:       – Я люблю тебя, – шепчет Леви, мягко запечатляя поцелуй на плече Катрины. Он знает, что она поймёт всё правильно. Почувствует его мысли, уловит настроение слов. – Люблю больше всего в этом мире…       И ощущая, как она едва поворачивает голову, желая мазнуть по его лицу взглядом, капитанское сердце бьётся размереннее, спокойнее – подчиняясь великой силе, скрепляющей их уже столько лет.       – Я тоже тебя люблю, милый… – зелёные глаза мягко мерцают в переливистых тенях снежной бури за окном. Кáта расслабленно улыбается, скрепляя их руки в тёплый замок. – Я тоже люблю тебя, Леви…