Свадебные хлопоты

"Любовь никогда не перестает,

хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…" "…Что́ сходит с рук ворам, за то воришек бьют."

      День выдался на редкость солнечным – удивительное стечение обстоятельств, ведь последнюю неделю всё королевство заливало дождями. Две луны назад Разведкорпус вернулся из экспедиции тоже под моросящую барабанную дробь природы. Однако сегодня – именно сегодня – облака скользили по голубому небу размытыми мазками, не перекрывая тёплый белёсо-мандариновый диск, что медленно, но верно восходил в зенит. Район Трост, где квартировал Разведкорпус вне выездных недель, по-летнему расцветал, очищенный чередой ливней: деревья, шурша сочной листвой, зеленели, служа прибежищем для поющих птиц, крыши домов зеркально блестели под солнцем, а дороги уже успели высохнуть – чистые экипажи и повозки курсировали без каких-либо неурядиц.       Всё было складно, всё было ладно. Однако у Кáты с самого утра предательски дрожали руки.       – Повернись, и ещё раз посмотрим подол. Так волочится не должен, – довольно уверено командует Нанаба, отступая на полшажка от стула и с деловитым видом оглядывая свою работу. Катрина, стоявшая на табурете, ещё раз покрутилась перед зеркалом, разглядывая, как блестят зелёные туфли из-под свадебного платья.       От волнения глаза видят, но не столь примечают: всё идёт широкими мазками и внимание на деталях удерживается лишь в случае, когда Бишоп прикладывает усилие к сосредоточению. Ей всё больше начинает казаться, будто за сегодняшний день она смотрит на своё отражение чаще, чем вообще за всю жизнь. Ещё засветло, сидя в сумерках при свече, Кáта видит в зеркале, как вытирает свежевымытые вьющиеся волосы полотенцем, а с первыми лучами солнца – как Нанаба наносит на её лицо пудру и старательно подводит помадой губы, едва-едва очерчивая веки пигментными светло-коричневыми тенями, дабы подчеркнуть глаза.       В заветный день время летит, не щадя минуты, и сборы кажутся столь же быстрыми, сколь и долгими: чуть погодя Кáта уже крутится в свадебном платье, проверяя снова и снова, всё ли в порядке. А Нанаба, как ответственная подружка невесты, берётся подшивать длинный подол, чтобы тот не волочился по земле и полу.       Ханджи, уже переодевшаяся в платье свидетельницы, ходит по комнате квадратами. В основном она индифферентно поддакивает на вопросы Нанабы и зачитывает приметы и традиции свадьбы из непонятно откуда отрытого сборника в ветхом переплёте. Её размеренный голос, полный энтузиазма, и искренний интерес разбавляют тревогу, маячащую на периферии зеркала, сознания и сердца.       – …“важным предсвадебным обрядом являлся девичник – он устраивался за два-три дня до торжества, проходил с чередованием игр, символизирующих собой жизнь, и причитаний, символизирующих проводы невесты в иной мир, пересечение границы между старой и новой жизни. Своего рода лейтмотив «Смерть – свадьба»”… – Ханджи резко захлопывает книгу, с важным видом поворачивается на каблуках к подругам. – А почему это у нас не было девичника? Мне, может быть, тоже хотелось бы попричитать и посмеяться. Смотрите, как пишут – очень важное событие!       – Мы вернулись из экспедиции только позавчера под вечер, – отмахивается Кáта, поправляя кружевной пояс платья. – И так за один день пришлось решать вопрос с пастором, напоминать хозяину таверны об аренде, забирать платье и костюм из пошива, печь торт, а ещё брата срочно вызывать… Времени на что-то сверх попросту не было… Да и глупости всё это. Мы с вами прекрасно можем посидеть и до и после свадьбы, в любой день…       – Ловим тебя на слове, – со смешком говорит Нанаба, вновь принимаясь налаживать туалет невесты: подкалывать фату и проверять крепёж цветов к ободку. – А то станешь замужней дамой и забудешь про нас…       – Окстись, – шутливо щурится Катрина, вкладывая в голос как можно больше возмущения. – И не стыдно ведь! Мы знакомы с кадетского училища, и ни разу не было такого, чтобы…       – Ага, а потом тебя обнимет законный муж, и ты про нас благополучно… – Нанаба с ловкостью увернулась от шутливого тычка в плечо и, продолжая несерьёзную перепалку, повернулась к Зое в поиске поддержки. – Скажи, а, Ханджи?       Командир группы немного заторможено оторвала взгляд от ветхой книжки, в которую учёная вновь успела погрузиться, и несколько непонимающе прихмурилась, разглядывая подруг. Было видно, как Ханджи упорно прокручивает обрывки фраз, услышанные сквозь чтение, чтобы придумать подходящий ответ. Однако последнее, что она уловила, было слово “обнимет”.       – Да, точно! – Зое расплылась в широкой улыбке, поправляя съехавшие на нос очки. – Объятья очень опасны, между прочим! Например, если жена ложится на плечо новоиспечённого мужа, и они засыпают так, то с большой вероятностью на следующее утро у суженного будет паралич брачной ночи!..       – Ха-анджи-и! – сердито цедит Нанаба, уже чувствуя, как Зое уносит от сути изначального вопроса в область хаоса и науки.       – Это всё компрессионно-ишемические туннельные невропатии. Приметы и поговорки тут совершенно ни при чём – чистые медицинские факты, – учёная даже потрясла книгу, подтверждая её непричастность. Ветхие, пожелтевшие страницы покладисто зашуршали. – Но вероятность нейропраксии лучевого нерва велика после длительного сдавления лучевой борозды плечевой кости, где проходит лучевой нерв, обладающий двигательной и чувствительной иннервацией…       Кáта смеётся, старательно впитывая в своё сердце этот маленький сумбурный момент счастья, разделённого с подругами. В конце концов, в том, как Нанаба решительно пытается вернуть разговор в прежнее русло и зачёсывает свои короткие волосы нетерпеливым движением, а Ханджи увлечённо раскрывает книгу на случайной странице, вычитывая новую поговорку – во всём этом кроются отзвуки пережитого вместе; как сидели ввечеру у костра в дозоре или как собирались на импровизированный пикник в перерывах между тренировками в кадетском корпусе… Сколько всего было за эти годы – и не упомнить, даже если очень захотеть. Однако Катрине особенно приятно, что в столь важный для неё день она окружена преданными, проверенными и любимыми людьми.       – “Во время свадьбы молодожены должны следить, чтобы никто не стал или не прошел между ними. Это хорошее предзнаменование: их союз будет крепким и счастливым на долгие годы”… – Нанаба фыркает на новый перл, прочитанный Зое, и, вновь берясь поправлять букет невесты из ромашек, бурчит под нос, что подобное – “мнимый вздор”. А Ханджи, нарезая новый квадрат по комнате, задумчиво хмурится: – Интересно, “во время свадьбы” – это конкретно с какого момента? Как прозвенит колокол или как жених окажется у алтаря? Ведь Кáту поведёт брат, а, значит, перед дверьми он невольно может оказаться между ней и Леви. Или, скажем, Эрвин или Мик решат что-то поправить в костюме жениха и окажутся между ним и Кáтой…       Нанаба лишь усмехается:       – Ты пытаешься анализировать научно всякую чепуху. А это так не работает! – спальня вновь наполняется общным смехом, лучистым и тёплым. От этой лёгкости Кáте становится проще справляться с накатывающим волнением, что кроется в каждом стуке сердца.       Бишоп вновь оглядывает получившийся образ, расправляя складки на белой юбке. Фата, подколотая под обод, переливается полупрозрачной дымкой на свету, а на сам крепёж Нанаба с невероятной ловкостью сумела приладить венок из свежих цветов – что-то взятое взаймы, как завещали традиции. Череда ромашек нежно терялась во вьющихся каштановых локонах, оттеняя белизну платья и красочно сочетаясь с зелёными глазами невесты. Платье, вышитое на заказ из невесомого шёлкового фатина, сочетанного с искусным ажурным кружевом, выступало в традиции свадьбы как что-то новое. А зелёные ленты, которые Кáта сохранила от подарков Леви, украшали запястье плетёный узором – что-то старое. Быть может, не продай её отец все украшения жены практически на следующую неделю после кончины супруги, сейчас Катрина надела что-то из фамильных реликвий, однако жизнь всё же распорядилась иначе; и зелёные ленты служили напоминанием о долгом, но верном пути, который Леви и Кáта прошли рука об руку, дабы оказаться под венцом… и продолжить жить дальше.       Чуть покружившись, девушка всмотрелась в платье, следя за игрой утренних лучей на ткани: проходя через неё, солнце заставляло фатин волшебно мерцать и искриться бриллиантовым блеском, а кружево, выполненное в виде узора цветов и листьев, невероятной паутинкой нежно оплетало и длинную юбку, и облегающий лиф, подчеркивало вырез-каре и нежно обрамляло широкий свободный рукав, который заканчивался узкой манжетой на запястье.       Как-то сам собою в голове всплыл день перед недавней экспедицией – тот самый день, который следовал после заветного вечера, когда Леви сделал ей предложение, и они выбрали дату свадьбы – по возвращении в надёжные объятья Стен, сразу после завершения грядущей вылазки Разведкорпуса.       В тот день Кáта, заручившись поддержкой близких подруг – Нанабы и Ханджи – отправилась закупаться самым необходимым. Времени было в обрез: до отправления разведки оставалась считанная неделя, а требовалось успеть решить тьмущую-тьму вопросов.       И в лавке ткани случились баталии разного толка…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Витрина разбивает солнечные лучи на радужные блики, позволяя тем просочиться сквозь стекло и выхватить калейдоскопом цвета маленький клочок помещения: высокий шкаф с тканями или манекены, выставленные с готовыми нарядами из лучших материй, или дубовый прилавок со сложенными швейными принадлежностями. Теснённые блестящей фольгой буквы играют отблесками, заставляя надпись светиться, и “Лавка тканей мадам Наоми Хард” буквально завоёвывает пусть даже секундное внимание всякого прохожего, завлекая его войти внутрь и купить метр-другой чего-то красивого и тканевого либо хотя бы просто полюбопытствовать и восхититься полотнами.       Кáта скользит меж полками, сплошь заполненными рулонами самых разнообразных тканей, и с нескрываемым любопытством рассматривает материи, не забывая прицениваться к приколотым рядом бумажкам. Если пошить свадебный костюм жениху оказалось несложной задачей – Леви управился за один поход к портному, определив классический фасон и сразу же выбрав основную ткань и ткань на подкладку – то пошить подвенечное платье невесте стало самым настоящим ребусом без разгадки и подсказки.       Продавщица услужливо подправила набросок, сделанный Катриной карандашом в походном блокноте, и, измерив девушку, обозначила, сколько метров потребуется для того или иного элемента. А затем Бишоп, Ханджи и Нанаба стали обхаживать длинные вековые шкафы в поисках подходящих тканей.       – Это дорого, мадам.       Хозяйка лавки услужливо переменила моток с золотой перевязью на другой, не менее нарядный. Белая воздушная ткань податливо раскаталась на прилавке, представая перед покупателями во всей красе. Упругая мелкая сетка мерцала, будто далёкие звёзды на сизом небосводе, собранные в единую охапку и щедро вшитые в земной предмет. Всматриваясь в подобное произведение искусства, Кáта ощутила, как отчаяние вновь накатило удушливой волной. Капитан сглотнула.       – И сколько за метр? – спросила она без особой надежды.       Женщина расплылась в мягкой улыбке:       – Всего пятьдесят монет, мисс Бишоп.        “Всего” – повторяет Кáта в мыслях, внутренне морщась и отводя взгляд. – “Это «всего» – почти что весь мой месячный оклад!”       Нанаба, выныривая из-за дальней полки, лихо присвистнула. Зои же, сложив руки за спину, продолжила расхаживать между рядами шкафов, всматриваясь в представленные образцы, без какой-либо эмоциональной реакции.       – За пятьдесят ты можешь себе позволить, – вкрадчиво, будто после быстрого подсчёта в голове, заявляет Хаджи, растягивая слова на гласных. Словно всё происходящее сейчас – очередной эксперимент. – Да, точно можешь.       Катрина вновь прилагает усилия, чтобы не сдаться в пучину, предвещавшую бедность и уныние:       – Нет, это слишком много. – Бишоп, поджав губы, рассеянно касается сложенных на прилавке рулонов, ощупывая подушечками пальцев шершавые и гладкие переливы. – Даже если не брать в расчёт работу портного, с подобной тканью выйдет в треть моего бюджета…       – И-и? – Ханджи выруливает из-за ближайшего сумрачного уголка лавки и неожиданно появляется рядом, заставляя вздрогнуть и мадам Наоми, и подругу. Зое с интересом разворачивает ещё метр белой материи, оценивая её свойства.       Кáта въедливо хмурится, меж тонких бровей ложится морщинка. Вкладывая в голос колкость, клокочущую в ней где-то около желудка, она поворачивается к Ханджи:       – Я не хочу заявляться к алтарю обнищавшей.       – Зря. – Ханджи, блеснув улыбкой, деловито поправляет очки. – Если свадьба на один раз – а, судя по всему, у вас с Леви намечается именно этот сценарий – то почему бы не потратиться? Командор и так грозится снять все, даже мало-мальские, надбавки, из-за сокращения финансирования. А разведку, того и гляди…       – О, вы служите в Разведкорпусе? – удивлённо и с придыханием выспрашивает Наоми, и Катрина жалеет, что не может пихнуть командира группы в бок.       Все три девушки заявились в лавку будучи полостью в гражданском – никакого намёка на военные чины и, тем паче, причастность к какому-то Корпусу. Кáта попросила не надевать форму намеренно, чтобы в этот день надышаться воздухом, лишённым приказов и косых взглядов. К разведчикам в миру вообще относились полярно: либо презирали за бездарную трату налоговых податей, либо восхищались, как самыми смелыми людьми в королевстве. И теперь в лучшей лавке у стены Роза, где Бишоп хотела спокойно выбрать ткань на пошив платья, их деланное инкогнито раскрыто. Монета крутилась в воздухе и должна была лечь аверсом или реверсом, восхищением или призрением – пан или пропал.       Всё же, повинуясь внутренней тяге к прямоте, Кáта отвечает мадам Хард утвердительно. Та, просияв, хлопает в ладоши и улыбается шире – видимо, в общей классификации горожан, она всё же относится ко второму типу, “восхищающимся мечтателям”.       – Никогда бы не подумала. Вы, девушки, такие мягкие, нежные – и в разведке! Мой супруг, да упокоят его Сина, Мария и Роза, всегда уважал разведчиков за дюжинную смелость. – Женщина обходит прилавок и довольно властным движением берёт Катрину за руку, тяня ту к зеркалу. – А теперь, милая мисс Бишоп, давайте попробуем примерить пробный вариант…       Мадам Наоми Хард неспроста владела лавкой в одиночку: будучи сообразительной девушкой, она довольно рано поняла, что здоровье её мужа вовсе не вечно и когда-то ей придётся вести дела самой. Потому Наоми научилась ремеслу, став докой: разбиралась в тканях, как никто другой, мастерски заговаривала зубы и убеждая даже скептика, что зелёный атлас за такую цену – это сущий подарок милостивых Стен, а десять метров золотистого муслина – тем более.       Пышная и статная, она скоро находила подход к каждому покупателю, а её хватке мог позавидовать всякий на товарной улице: при штате из трёх швейных мастеров, и двух продавцов, крупная лавка процветала с каждым днём. Весь округ стены Роза знал: лучшего магазина ткани не сыщешь.       Неудивительно, что Кáта сдалась такому напору. Под хитрую улыбку Зое и радостные причитания Нанабы Бишоп позволяет предприимчивой мадам Хард увести себя к зеркальной поверхности в примерочной. Разведчица покорно надевает длинную юбку, сшитую из белёсого шёлкового фатина, и несколько раз пробно кружится, всматриваясь в это чудо.       Наоми хвалит, говорит, что длину сделают в точности по меркам, а ткань будет белее снега. И, в конце концов, Кáта идёт на уступку: появиться в платье из подобного материала кажется прекрасным сном, однако Бишоп хочется быть этими грёзами воплоти для Леви, и оттого заявленная сумма уже не пугает своей заболоченностью.       – Вы не поверите, однако у меня есть восхитительное кружево, которое чудно подойдёт сюда… – прибавляет мадам Хард, уже исчезая за прилавком. Поначалу голос хозяйки лавки доносится до Катрины будто бы издалека, но как только она понимает смысл сказанного, то тут же вскидывается.       – Не стоит…       В разговор вклинивается Нанаба:       – Нет-нет, покажите, не слушайте её!       И Кáте хочется захныкать, потому что мадам Хард умудряется принести в свет ещё более прекрасную материю: кружевной отрез и ажурные ленты. Столь тонкие, будто бы сплетённые из самих солнечных лучей, они восхищали грациозностью рисунка, они пленяли тем, что были… праздничными… Нет, это было иное слово – они были чистыми. Именно тем, в чём Катрине хотелось бы явиться под венец.       Кружево оказалось ловушкой без выхода и спасения, ибо ровно в тот миг Бишоп уже знала: без него из этой лавки она уже не выйдет.       Скоро просеменив к невесте, Наоми берёт парочку булавок, прикреплённых к подушечке на поясе её платья, и прилаживает ими кружевной отрез под пробную юбку на Катрине, вырывая из той вздох отчаяния и благоговения. Слишком дорого… Слишком прекрасно…       – Вы жестоки, – выдавливает Бишоп сквозь смех, всматриваясь в то, как чудно кружево сочетается с фатином. – Вы разорите меня… А я не могу себе этого позволить…        Хозяйка лавки лишь улыбается на обвинение, слышанное ею за долгие годы уже бессчётное количество раз, и продолжает подкалывать ткань.       – Конечно, понимаю, милая… А то сейчас пойдут детки, а на них, родненьких, монет никогда не напасёшься…       Кáта сглатывает, подавляя тревожный шум за грудиной, пока мастерица искусно заканчивает намётку кружева.       – Детей не будет…       – О, все так говорят поначалу… Однако не вечно же вам служить королю и отправляться за Стены? Когда-то захочется и личного счастья, – возражает Наоми, вкладывая в голос что-то сродни материнскому наставлению. Но Катрина лишь качает головой, отстранённо смотрит на зеркального близнеца в белёсой свадебной юбке и свободной гражданской золотой блузе, медленно проваливаясь в омут размышлений.       Она может смириться с идеей материнства. Может повзрослеть настолько, что это не будет вселять ужаса или тревоги. Может взять эту ответственность целиком. Может уйти из Корпуса, купить домик где-нибудь у кромки леса и осесть там, окопавшись в счастье. Её отпустят – со скрипом, с препирательствами, с долгими беседами, но если шибко поупорствовать – Шадис сдастся, а у Эрвина не будет аргументов. Бишоп хороша в бою и стратегии, однако всё же её роль – больше пазл общей картины. Едкий, решительный пазл, который всё же подчиняется правилу “незаменимых нет, есть не заменённые”. А вот Леви…       Леви не отпустят, никогда не дадут вольную, никогда не снимут оковы долга перед Человечеством. Он оружие. Он инструмент в умелых руках Эрвина и Кита. Он рубящий меч и козырь, припрятанный в рукаве, последний аргумент высшим инстанциям. Леви нужен Разведкорпусу как никто иной, и потому его никогда-совершенно-никогда не отпустят, покуда титаны существуют в этом мире. А растить ребёнка в одиночку Кáта попросту не сможет… Да и не придётся, ведь ребёнка не будет… Обсуждали, договаривались, обоюдно решили – не будет…       И, кажется, во всех тревогах офицеры забыли: люди – не боги, чтобы ведать судьбу.       – Потрясающе! – короткий восклик Ханджи возвращает Катрину в реальность. Зое обходит подругу, рассматривая сочетание материй. – Мне нравится, как это смотрится. У вас определённый талант к подбору совместимых линий и узоров, это же чистая геометрия!       – Вы льстите мне, милая, но благодарю. – Довольно улыбнувшись, хозяйка, подбоченившись, всматривается в Кáту, пытаясь различить её реакцию и вероятность покупки.       А Бишоп тоже смотрит, неотрывно смотрит – в зеркало. Её живое воображение услужливо дорисовывает весь оставшийся образ, повторяя узор юбки, и Кáта фатально расплывается в улыбке. В экспедицию она отправится с осознанием, что потратила почти большую часть своих сбережений, ведь ещё в бюджет входила заначка на торт, подарок для Леви и ещё тысяча мелочей, что будет необходима. Но их свадьба действительно один раз и на всю жизнь, в этом Бишоп не сомневается – и пусть будет так.       Приподняв подбородок, Катрина поворачивается к хозяйке. Зелёные глаза решительно прищуриваются, когда с губ слетает:       – Я возьму. И то, и другое. – Нанаба налетает на Бишоп, утягивая ту в хаотичные объятья, ведь только этот жест может выразить яркую радость за подругу. Ханджи тоже присоединяется к этому конгломерату счастья, что на короткий миг все силуэты смешиваются в единый клубок. Они смеются, перебрасываясь парой шуток, но следом Кáта выныривает из объятий рук и подходит к Наоми, с самым серьёзным видом – решая закрепить и оформить сделку. – Ткани действительно восхитительные, у меня нет ни шанса отказаться, ни желания. Полагаю, плата вперёд?       Мадам Хард утвердительно кивает и коротким жестом просит пройти обратно, к прилавку. Пока женщина высчитывает на счётах итоговую сумму, в которую входят все запросы покупательницы, Кáта, уже прикинув в уме, снимает свой кожаный планшет с плеча. Кладёт на прилавок, достаёт кошелёк, больше напоминающий мешок с монетами, и методично принимается перекладывать их в другой.       Сквозь перезвон денег, Кáта ловит себя на мысли, что спустя столько лет уже не обижается на лавочников, которые требуют плату вперёд, если к ним заявляется с заказом Разведчик перед экспедицией. В первые года её это возмущало, следом – пообтесалась, примирилась. Разведка действительно славилась высокой смертностью, что у мастера не было гарантий: вернётся ли заказчик за своей вещью или нет. Мадам Хард заявляет, что намётка платья будет готова к примерке через два дня – за четыре луны до выхода за Стены, а сам наряд – через месяц. Катрина докладывает три монеты и передаёт мешочек хозяйки лавки, шутливо заявляя, что платью придётся её подождать: текущая экспедиция планировалась на два с половиной месяца.       – Как вам будет угодно, мисс Бишоп, – улыбается женщина, открывая выдвижной ящик-кассу. – Мы бережно храним наши изделья. Так что к вашему возвращению всё будет готово в лучшем виде. Вот ваша бумага о заказе.       Взяв расписку, Бишоп инертно кладёт ту в планшет, куда-то между распиской о втором подарке и заверением об аренде маленькой таверны для празднества после свадьбы.       – Отлично, – кивает Кáта. И только сейчас, опустив глаза, замечает, что так и не сняла пробную юбку из фатина. Рассеянно коснувшись ткани, она коротко смеётся. – Извините, совсем забылась. Я сейчас вернусь.       Катрина вновь ныряет в примерочную, слыша из-за открытой двери, как Нанаба и Ханджи, скользя в лабиринте шкафов с материями, переговариваются о планах на день. Большая часть закупок уже была свершена, оставалось лишь заглянуть в обувную мастерскую, чтобы сдать туфли на правку сломанного каблука – давняя история, в которой смешалась драка между разведчиками и солдатами Военной полиции…       Девушка стаскивает с себя юбку, осторожно кладёт ту на высокую тумбу рядом с зеркалом, и внезапно замирает. Кáта до конца не уверена, что именно насторожило её в звуке открывшийся двери, но подспудное интуитивное улавливает и прокатывается вороватым холодком по плечам, в тот миг как короткий звон колокольчика мешается с другим – с взведённым курком револьвера.       – Без лишних движений. – Резкий, но властный скрипучий голос разрезает повисшее полотно тишины. – Всю кассу на прилавок. Дернешься в сторону, будешь юлить – жалеть не станем. Пеняй на себя.       – Поскорей, дорогуша, – поддакнул второй, более молодой тембр. – Мы очень занятые люди.       Катрина, затаив дыхание, медленно проползла по примерочной, ставя шаги по менее истёртым половицам, и опасливо прижалась к косяку, едва выглядывая. Ханджи и Нанаба замерли в дальнем углу лавки между шкафами атласа и муслина. Пересчитав незваных гостей, Бишоп жестом показала “три”.       Всего трое грабителей. Или… целых трое? Сказать, какая формулировка была уместнее было сложно: бандиты были одеты в чистое гражданское, не имея каких-либо знаков отличий, возвещающих о принадлежности к той или иной группировке. Вели они себя умерено спокойно, даже развязно. Один, самый зелёный, привалился своим долговязым корпусом к входной двери, перевернув табличку, возвещавшую об открытии лавки. Его короткие соломенные волосы и правый глаз прикрывала шляпа, сдвинутая на бок. Чуть поодаль стоял приземистый крепкий мужчина, как раз и сжимавший в своих руках револьвер, взведённый на несчастную мадам Хард. Кáта прищурилась, всматриваясь в него. Вор держал голову чуть наклонённой, а открытую шею и кожу за левым ухом украшал обезображивающий стянутый лучистый рубец, изредка пересекавшийся мостиками из сохранившихся остатков нормальной кожи. Вид перенесённой золотухи формировал вывод сам собою: значит, скорей всего, товарищ уже ловился полицией и отсиживал за свои преступления. И, тем не менее, вновь оказался “на передовой профессии”.       Но более всего взгляд Катрины зацепился за высокого мужчину. У брюнета руки покоятся за спиной, голова слегка наклонена, глаза следят за несчастной Наоми, которая трясущимися ладошками вываливает все монеты из-под прилавка, причитая, что сделает всё, только бы её не убили. Одет тот явно лучше своих собратьев по промыслу, да и держится слегка отдалённо, будто бы более наблюдая, контролируя, нежели исполняя. Девушка хмурится, вжимаясь щекой в дверной косяк, чтобы её не заметили.        “Глава? Центральный исполнитель, подручный или правая рука?” – Бишоп потерянно сжимает губы в тонкую полосу, пытаясь сообразить наилучший и практичный план действий. Технически, разведчики, солдаты Гарнизона и полицейские находились под единой юрисдикцией верховного главнокомандующего и общного закона королевства, однако сейчас и Кáта, и Нанаба, и Ханджи были не при исполнении, а на увольнительном… Они имели полное право на отсидку, без какой-либо инициативы или вмешательства в происходящее, как любой простой гражданский, который случайно попал в подобную передрягу. Однако сердце Катрины упорно тёрлось о рёбра, стуча с запалом в едином порыве предотвратить несправедливость, а разум исхищрённо напоминал о заплаченной за ткани и работу портного сумме…       Как ни крути, а в стороне она остаться не могла – себе бы не простила…       – Вот так, дорогуша, давай сюда мешок, – хрипло бурчит низкий, держащий револьвер. И когда мадам Хард уже протягивает тому льняную сумку, он вдруг скабрёзно улыбается: – Не забудь снять серьги, дорогуша. Это что, бриллианты? И вот этот шматок золота тоже давай, всё пригодится…       Из-за расстояния Кáта не слышит невнятного ответа Наоми, однако следом лавку сотрясает оглушительный по диссонансу выстрел. Мадам Хард, потеряв выдержку, всхлипывает, заходясь в плаче, и дёргано, торопливо принимается снимать серьги, а в досках пола у прилавка зияет дыра от пули. Сжав кулаки, Катрина заставляет себя не двигаться с места и жадно всматривается, вслушивается в бликующий барабан револьвера. Все гнезда совершают оборот. И Бишоп с облегчением сглатывает – пустой. Можно попробовать прервать эту преступную канитель сейчас… Но что, если у них есть с собой есть ещё оружие или патроны?..       – Тише, тише, Бруно. Не пугай так мадам, – вкрадчиво проговаривает степенный мужичина, и его слова и тон лишь сильнее убеждают капитана в закреплённом ею ярлыке: явно руководитель. Когда мужчина с улыбкой перенимает мешок, Кáта кривится: конечно, как руки марать, так нет, а как деньги брать – самый первый. Видимо, эта группировка не самого большого разлива. – Что ж, думаю, пока мы с вами прощаемся, – холодные слова промораживают воздух лавки. Степенный в синей жилетке кивает двум другим бандитам: – Уходим, пока полиция не нагрянула на твоё… представление, Бруно…       Тугая пульсирующая пустота завязывается под диафрагмой в вязкий узел тревоги и напряжения. Катрина, затаив дыхание, дожидается пока грабители выплывут за стеклянную дверь, щёлкнув входным колокольчиком, а затем – срывается с места, не вслушиваясь в оклик Ханджи.       Солнце центральной улицы слепит, что Бишоп приходится проморгаться, прежде чем увидеть три удаляющихся силуэта и закричать:       – Именем короля!.. – она не успевает договорить угрозу – тройка срывается с места и бросается врассыпную, мешаясь с толпой. Низкий резким движением скидывает револьвер в сторону – избавляется от улик – а Кáта, не помня себя, пускается бежать следом, цепляется глазами за силуэт в синей жилетке – за степенного главаря, что скачет по людной улице будто волк, преследуемый охотником.       Краем уха Бишоп слышит, как Нанаба и Ханджи делят между собой двух других беглецов. Поддержка подруг подстегает вдохнуть поглубже, а мышцы – сжиматься и разжиматься быстрее, в попытке нагнать вора.       Синяя жилетка мчится с запалом, изредка оглядывается, выискивая погоню, и на миг их взгляды сталкиваются в прямой линии: его глаза оказываются разноцветными, контрастными – серый и другой с вкраплением коричневого. Следом – грабитель сворачивает на улицу, отведённую под рынок, и Кáта, не вписавшись в острый угол, чуть не спотыкается о раскиданные кем-то ящики из-под овощей и на мгновение замирает: узкое пространство между лавками и палатками торговцев настолько людно, что яблоку упасть негде. Немудрено, в воскресенье все горожане старались закупиться на неделю вперёд.       Синяя жилетка ныряет в толпу, вырываясь вперёд – петляя и пихаясь будто изворотливая змея, желающая выжить в джунглях. Катрина выдыхает, сводит брови в недовольстве: пытавшясь протиснуться следом, она точно потеряет время и упустит нарушителя порядка из виду. Капитан быстро оглядывается по сторонам и замечает строительные леса у стены старого крытого рынка, который мэрия пыталась отремонтировать вот уже третий год. И девушка молниеносно следует к ним.       Доски, положенные между железными перекладинами, чуть противно скрипят, не вселяя доверия, но Бишоп лишь ускоряется, продолжая следовать параллельно Синей жилетке, которая медленно сбавляет темп вихляний толпы, успокоенный своим хитрым планом спасения.       Кáта, не обманываясь, бежит также. Перемахивает дыру в половицах, перекатывается, поднимается на ноги и присваивает оставленный рабочими моток верёвки, чтобы спуститься с лесов, если не будет лестницы. Конечно, её и не оказывается, когда кончается рынок. Бишоп выучено быстро цепляет петлю за перекладину и, намотав веревку на ладони, смягчает падение, оказываясь на земле.       Лёгкие жжёт огнём от подобной беготни, но тем слаще оказывается испуганный взгляд, которым одаряет её бандит, стоит разведчице громко крикнуть тому в спину, когда они сворачивают в переулок, разделяемые всего парой метров:       – Именем короля, остановись! – разбойник слепо хватает полупустую бутылку из-под дешёвого вина со столика захудалой таверны, и запускает ту в Бишоп. Катрина уворачивается, её сандалии скрипят по разбитому стеклу, а на губах появляется острая ухмылка.        “Не уйдёшь” – повторяет она про себя, когда вор подныривает в узкий зазор между домами. – “Не уйдёшь” – повторяет Кáта, забираясь следом за жилеткой на плоскую крышу и перемахивая с одного дома на другой. – “Не уйдёшь!”       Когда петляющие лабиринты закоулков сменяются тупиком, её сердце пропускает удар, и Бишоп медленно оправляет смятую тёмно-оранжевую юбку, подол которой на период погони пришлось подоткнуть в хлопковые панталоны. Катрина статно распрямляется, разминает плечи и всматривается в бандита, который медленно отходит к центральной стене замкнутого двора. Загнанный в угол. Пойманный.       – Вы имели смелость нарушить пункт четыре статьи сто пятьдесят восемь королевской хартии: хищение чужого имущества, совершенное организованной группой, в особо крупном размере. Так имейте смелость ответить за содеянное, – стараясь вложить в голос как можно больше силы, Кáта вскидывает подбородок.       Бандит чуть развязно усмехается, сплёвывает себе под ноги, востро ухмыляясь:       – Не знал, что в Военной полиции служат такие милые птички, – несколько пренебрежительно бросает он. Катрина хмуро вычленяет ехидные насмешливые нотки в голосе собеседника: видимо, в здешних краях полиция всё же смотрела на многое сквозь пальцы. Следовательно, припугнуть этим подразделением было уже плохой затеей. А представиться солдатом Гарнизона – тем паче, этих полупьяных мало кто вообще ценил в королевстве за стоящие боевые единицы. – Однако милого лица и быстрых ног ещё недостаточно, дорогая, чтобы указывать мне, как поступать. Ты сейчас в гражданском, так сделай верный выбор: лети в казармы своей полиции, пташка, в безопасную клетку.       Вор щурится, явно довольный тем, что припёр к моральной стенке полицейского. Но Кáта деланно расслабленно наклоняет голову на бок, не отводя холодного взгляда с наглого лица:       – Боюсь, я всё же откажусь от столь щедрого предложения: моя казарма находится в иной части города. Хотя Разведкорпус также входит в военную структуру подчинения. – Хлёстко бросив карту на стол, Бишоп довольственно выдыхает, будто закрывая флеш-рояль. От блестящих зелёных глаз не укрывается секундная боязливая дрожь противника – разведчики славятся отчаянием; живя единым днём – коротко и ярко, без оглядки – они опасны сами по себе в драке, ведь не смотрят даже на общественную иерархию.       – Блефуешь, птичка, – хрипловато смеётся Синяя жилетка, но Катрина не меняется в лице.       – Отдай украденное и сдайся.       – Размечталась.       – Я не стану повторять ни откуда я, ни что от тебя требуется, дабы ты не пострадал.       – О, думаешь, загнала меня сюда? – шакалится он, бросая мешок с награбленным в сторону и выхватывая из внутреннего кармана нож. – Но это я тебя сюда привёл, пташка. И это не меня поймали в ловушку…       Позади раздаются вкрадчивые шаги. Кáта резко отводит ногу назад, вставая в боевую стойку и оглядывается. Замечает высокого юнца, что точно ещё не разменял и второго десятка. В руке брюнета – тоже нож, короткий и блестящий на солнце лезвием.       Катрина по привычке тянется к поясу: при форме, большую часть времени, она носит нож в кобуре, в гражданском – кладёт в сумку. Но пальцы не натыкаются на планшет, и эта пустота отдаётся в нутре зябкими мурашками, скользящими от макушки к пояснице. Сумка осталась в лавке тканей, когда Бишоп расплатилась и ушла снимать пробную фатиновую юбку.       Она сухо сглатывает эту глупость, решая отчитать себя позже, и взывает к мышлению. Двое вооружённых против одного с голыми руками – заслышав о таком промахе, Эрвин Смит наверняка бы тут же зачеркнул в её личном деле оценку напротив критерия “стратегия”, заменив цифру 9.5 на что-то унизительно низкое, и был бы прав.       В бою на ножах нет ни красоты, ни грации, ни чести. Настоящая драка в переулке – это не огульные показательные представления, что военные устраивают на площадях по праздникам для народа; здесь всё без благородства, сентиментальности и возвышенного пафоса движений сводится к простому рубленному и дёрганному. Люди кружат, будто два озлобленных волка, и изредка совершают хищные выпады – грубо и куце.       Когда Бишоп-младшей исполнилось шесть, первое, чему научил её брат, была боевая стойка. Согнутые колени, сжатые кулаки, пружинистость, маневренность. А затем в руку девочки вложили рукоятку ножа. С тех пор Кáта точно знала, как и где бить, как резать, как защитить себя. Вечно пьющий отец так и не удосуживался оградить своих детей от опасностей на улице. Дети сделали это сами.       В кадетском корпусе навыки ближнего боя лишь отшлифовались, а затем, вступив в Разведку, Катрина столкнулась с реальностью. Многие матерые разведчики не разменивались на сантименты и ставили откровенные подножки, хотя кодекс военного боя такого не предполагал. Кáта быстро скинула с техники налёт приличия: запрещённые приёмы, резкие обманные выпады – всё считается приемлемым, если живёшь не так долго.       Ей нравилось выигрывать шуточные соревнования капитанов, когда командиры отрядов выбирали лучших бойцов и ставили их друг против друга, споря на какую-то мелочь и офицерскую честь. А потом в её жизнь вклинился Леви – острым лезвием. И впервые она проиграла без стыда, точно зная, что уступила. Уступила и в силе, и в мастерстве, и в опыте. Только Леви. Только ему. Отчасти Мик и Эрвин тоже были достаточно сильны, но в сравнении с Аккерманом это было ничто. Пустой пшик против могучего природного торнадо, выкорчёвывающего деревья и сносящего на своём пути все.       Но бандиты, окружившие её – не Леви. Поэтому Кáта поудобнее становится в стойку: сжимает руки в кулаки, сгибает локти, пружинисто расслабляет колени, давая себе шанс маневрировать. Остро всматривается в Синюю жилетку и юношу, прикидывая, как лучше защищаться и атаковать, учитывая все обстоятельства.       Этот район Троста – периферия, куда убежал глава воров с центральной улицы – глуховат, полон захудалыми трущобами близ Стены. Сейчас наподмогу явился всего один человек, а была бы группировка, ограбившая лавку тканей, крупным синдикатом, то Катрину бы встретили здесь толпой. Вероятность, что банда большая, а остальные – на другом задании, отметалась в виду неправдоподобности. Значит, заключает Кáта, заварила кашу просто группа из четырёх маргиналов. Будь у них ещё револьверы, помощник угрожал бы ей не ножом. Значит, она не проиграет. И новых шрамов не заработает. До свадьбы, быть может, и заживет, однако много чести.       – Жаль, что ты всё же глупая, пташка. Но, сама понимаешь, раз ты такая принципиальная, мы не можем тебя отпустить. Ничего личного. – Синяя жилетка перехватывает нож и, срываясь с места, бросается вперёд. Он замахивается, норовя задеть Бишоп одним коротким режущим выпадом, но Кáта успевает уклониться, возмущая пыль подолом юбки.       Тут же её перехватывает за пояс второй бандит: юноша, сцепив руки на женской талии, пытается завалить противницу на землю. Разведчица дёргается, изворачивается. Бьёт локтём по рёбрам и, выскользнув, с замаха, ударяет ногой в грудь, что парень отлетает назад.       – Деми, не лезь!– быстро бросает Синяя жилетка, выписывая в воздухе новые рубящие дуги лезвием. Катрина старается отступать назад так, чтобы видеть их обоих, не веря в дисквалификацию молодого по одной указке. – Прикрой выход!       Выгадав момент, когда мужчина оглядывается, чтобы договорить поручение, Бишоп подныривает под удар, буквально слыша звон ножа рядом с лицом, и следом – бьёт по предплечью, добавляет по открывшемуся уху, оглушая противника, и тут же налегает всем телом на корпус, вшибая бандита в бетонную стену захудалого дома, словно таранный брус.       Сверху раздаётся шум. Лишь благодаря многолетним экспедициям, где всё решается за секунды, Кáта реагирует мгновенно – отшатывается, и мешок с песком, припрятанный на хлипкой ремонтирующейся крыше здания, ошибает по голове только вора. Синяя жилетка, прикрыв глаза, падает, вторя тюку, распластывается на земле без сознания. Нож с заискивающим звоном выскальзывает из игры.       – Ах ты сволочь! – Кáте приходится вновь довериться слуху – она нагибается, интуитивно уходя из-под удара юноши. Более низкий рост даёт преимущество: уперевшись руками, Катрина чертит ногой дугу, целясь в коленный сгиб, но подол юбки путается от такого обилия неподобаемых движений, и Бишоп, выругавшись, падает на спину.       – Да я тебя!.. – шипит ломающийся голос. Молодой подлетает, замахивается ножом с мясницким запалом. Кáта перекатывается, выигрывая несколько крупиц времени, быстро поднимается на ноги, выставляя руки вперёд. Она уже изрядно измотана погоней и едва дышит от напряжения. Сама понимает: долго не продержится, надо заканчивать этот цирк.       Юноша тоже вскакивает, перекосив лицо от гнева, кидается вновь, выставляя клинок ножа перед собой, будто сущий новичок на улицах. И Кáта, сжав губы, решает рискнуть: резко подавшись навстречу атаке, она прикрывается предплечьем. И случай делает своё дело.       Ткань золотистой гражданской блузы режется; свободный рукав принимает на себя удар, но клинок попадает в молоко: кожа разведчицы проходит в сущих миллиметрах от стали. Нож выскальзывает из рук юнца, его пальцы разжимаются практически тут же, как совершается удар. Будто он не ожидал, что сумеет задеть человека в драке, а, быть может, он лишь ошарашен прямым подставлением конечности под удар со стороны противника.       Катрина, сжав губы, резко отшатывается, зацепляя клинок тканью блузы. Нож вываливается из рукава, ложась в её ладонь, словно Бишоп – фокусник на ярмарке. Без сантиментов, девушка ударяет рукояткой оружия в нос, а затем – с размаха совершает подсечку, из последних сил перехватывая ладонь противника и заламывая её за спину, вжимая мальца щекой в пыль.       Перехватив клинок поудобнее, она чертит им мелкий порез по брови. Тут же приставляет остриё к шее юноши и вскидывает голову, встречаясь взглядом с очухавшимся вором в синей жилетке, который уже тянулся к своему оружию, видимо, намереваясь продолжить бой.       – Ни с места или я перережу ему артерию, – как можно холоднее цедит Кáта, рвано вдыхая в раскалённые лёгкие жгучий воздух. Старший бандит вздрагивает, замирает, молодой – всхлипывает, начиная что-то лепетать. Кровь от разрезанной брови льётся струйкой, липко задевая веко, а разбитый нос тоже кровит на пыльную землю. Видя красные следы рядом с собой, юноша хнычет сильнее. Катрина ощущает лёгкую эйфорию от одержанной полупобеды: ранения, нанесённые приспешнику Синей жилетки неопасны для жизни, но зато показательно красочны и психологически эффективны. Теперь у неё есть рычаг давления: она быстро приметила, что и у парня, и у мужчины были одинаковые разноцветные глаза; такое встречалось редко и часто было фамильной чертой, передаваемой от отца. А на что способна братская привязанность Катрина знала не понаслышке. – Я не шучу. Брось нож.       Грабитель с секунду всматривается переводя глаза с товарища на разведчицу и обратно. Но после, глухо выругавшись под нос, отбрасывает лезвие и поднимает руки в жесте поверженного.       – Хорошо-хорошо. Только не трогай его, – сипло от напряжения выговаривает Синяя жилетка, суровея с лица. – Он вообще здесь не при чём…       Вор запинается, и следом позади раздаётся глухой щелчок курка. Кáта будто проваливается под лёд, настолько сильно спину обдаёт холодный испуг. Прогадала, дурная, как всегда полезла в драку сломя голову, а теперь её пристрелят в подворотне сразу после помолвки, и Леви её точно прибьёт, ведь…       – Всем оставаться на своих местах, – инструктирует глухой вкрадчивый голос. Знакомый голос. – Оружие на землю и откинуть от себя. Ружьё заряжено, и я с вами церемониться не собираюсь…       Бишоп отбрасывает лезвие, медленно ослабляет захват и поднимается. Чуть робко разворачивается, моля всевышнюю силу, чтобы обладатель знакомых интонаций не был полицейским или солдатом Гарнизона, с которым она сошлась в одной бессчётных драк.       Ветерок из закоулков налетает на лоб, покрытый испариной, охлаждая. Кáта завершает оборот, сглатывает и всматривается. И почти тут же радостно смеётся:       – Моук, ты меня напугал!       Моук Скиппер некогда был подчинённым капитана Эдмунда Певенси – закадычного друга капитана разведки Дункана. В силу этих обстоятельств, Кáте и Моуку приходилось находить общие темы для разговоров, когда их капитаны собирались в рабочее время пропустить стакан-другой. До трагической гибели Дункана лейтенанты проводили вместе много часов. А следом – всё поменялось…       Брюнет в военной форме Гарнизона с эмблемой роз чуть удивлённо вскидывает брови:       – Катрина? – не веря, Моук моргает. Картинка не меняется, и солдат, присвистнув, переводит прицел с давней знакомой на Синюю жилетку. – Повезло, что мой отряд был сегодня на дежурстве: сколько лет, сколько зим, а ты всё также попадаешь в передряги…       – Очень смешно. – Бишоп, рвано дыша, отходит в сторону к стене, оправляя безутешно помятую юбку. Кряхтя, поднимает мешок с украденными деньгами и драгоценностями. – Они ограбили лавку мадам Хард…       – Я знаю. – Моук оглядывается и выкрикивает приказ входить: из тени переулка появляются ещё солдаты Гарнизона. Они подходят к нарушителям порядка, начиная вступительную сюиту этапирования. – Ты цела?       Бишоп оглядывает рукав блузы, порванный в драке. Чуть кривя губы, оглаживает пальцами безутешно пострадавшую вышивку – вещь уже не спасти.       – Да, я в порядке, – откликается она, выдыхая. Рядом два военных проводят Синюю жилетку, а следом ведут плачущего юношу.       – Ты мне бровь рассекла! – всхлипывает он, обиженно уставившись на Катрину. И Бишоп едва складывает произошедшее с текущим.       Сделав знак конвойным, Кáта серьёзно произносит:       – Первое правило любого оружия: если берешь его в руки, будь готов от него пораниться. Я пользуюсь ножом, и знаю, что могу порезаться. И я соглашаюсь на этот риск. – Девушка рассеянно касается почти рассечённого рукава, а затем – отрывает, снимая. И протягивает молодому человеку. – Держи. Он чистый. Прижми как платок к носу, чтобы кровью не заляпаться… Только голову не закидывай, а то ещё хуже будет…       День клонится к вечеру. Тени медленно удлиняются, скользя по земле от объектов, когда Кáта возвращается домой, распрощавшись и с подругами, которые благо никак не пострадали, ловя преступников, и с Моуком, с которым они вместе вернули украденные деньги мадам Хард, и с Наоми, которая, не слушая никакие аргументы, объявила о срезе цены для разведчицы вдвое.       Леви оглядывается на невесту, хмурясь, когда замечает порванный рукав, но, видя её улыбку, успокаивается:       – И во что ты угадила сегодня? – чуть ворчливо спрашивает он, а Катрина измотанно улыбается, усаживаясь на его колени и прижимаясь к крепкой груди.       Она смеётся, расслабленно прикрывая глаза, стоит Аккерману нежно каснуться губами её виска:       – Ты ни за что не угадаешь, милый…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Оправив полы чёрного свадебного пиджака, проверив в сотый раз маленькую бутоньерку из ромашек в нагрудном кармане, и вновь смахнув с плеча невидимую соринку, Леви деланно спокойно откашливается и всматривается в спину высокого мужчины, который всё продолжает идти по тропинке вглубь парка, расположенного не столь далеко от квартировального дома Аккермана.       Виктор Бишоп тоже одет в костюм: тёмно-сизого оттенка, который пекарь почему-то называет цветом заварного крема из голубики. Мужчина идёт по мощёной дорожке, несколько задумчиво всматриваясь куда-то вперёд, но явно не разглядывая цветущие кусты Троста. На вкрадчивый кашель будущего зятя, Виктор реагирует в свойственной ему прямолинейной манере: довольно резко оборачивается, вставая, будто скала, в резкую позу и возвышаясь над Леви на добрые две головы.       – Итак, – довольно скупо проговаривает Бишоп-старший, едва щурясь. Голос не играет интонацией: это и не вопрос, и не предложение к диалогу – просто слово, прочитанное из словаря.       Леви задирает подбородок, невольно распрямляет плечи и внутренне подсобирается, настраиваясь на дебаты. С Виктором Аккерману приходилось несладко: мало того, что эта каланча имела внешне яркие схожие черты лица с Кáтой, так ещё и характер – прямее некуда, граничащий с бестактной грубостью. В самую первую встречу, когда Катрина, наконец, написала брату о своих серьёзных отношениях с капитаном, старший брат не заставил себя долго ждать: явился с пакетом свежей выпечки из собственной пекарни через выходные, с самым суровым видом смерив Леви сверху вниз и моментально пообещав жуткие муки, если разведчик посмеет обидеть его сестру.       Ужин в тот день стал самым немногословным из всех, что видела квартира: Кáта старалась завязать беседу, Леви, в силу возможностей, пытался вплести пару уместных фраз в поток диалога, а Бишоп-старший хмуро сжимал вилку, говоря односложно и рубяще. Минуты текли подобно часам, превращая неловкость в фарс. Услышав про Подземный город, Виктор без церемоний, в лоб спросил Леви, на что тот жил с пяти лет, когда стал сиротой, а Аккерман, который целый день из кожи вон лез, чтобы понравится Виктору, уже был доведён залихватской недоброжелательностью мужчины до белого каления, язвительно ответил без утайки: “Известно, чем. Воровал.” И моментально поднявшаяся буря в стакане улеглась лишь к полуночи.       Вторая встреча прошла также не гладко. До острых оскорблений, конечно, не дошло, но Леви казалось, что ещё чуть-чуть и они с Виктором пересекли бы и эту черту, не сглаживай Катрина углы.       А сейчас они столкнулись в третий раз, накануне свадьбы. Бишоп-старший прибыл на пароме из Шиганшины под вечер, первым рейсом после возвращения Разведкорпуса в штаб из экспедиции, с порога заявив Катрине: “Выглядишь глупо. Счастливой”, – на ходу поясняет он. – “По-глупому счастливой.”        А Кáта рассмеялась, принимая острую прямоту, как должную, неотъемлемую часть колкой любви Виктора: “Я тоже рада тебя видеть, братец.”       Парк Троста звенит зеленью и тишиной. Ветер неторопливо ласкает верхушки деревьев, заставляя солнечные лучи плясать переменчивыми трафаретами на лице Виктора. Свет очерчивает вытянутые скулы, тонкий рот и волевой подбородок. Даже внешне Бишоп прям: только выразительный нос с горбинкой и каштановые кудри выбиваются из ломкой дотошной линейности, которой Виктор, видимо, пропитан вдоль и поперёк.       – Леви, – изрекает будущий шурин и вновь умолкает. Аккерман чуть сжимает кулаки, унимая подступающее негодование. Бишоп будто играет с ним в шахматы: сделал шаг и замер, ожидая выпада противника.       – Виктор, – в тон ответствует Леви, уповая, что беседа не продолжится ещё вечность, ведь через час им всем надлежит быть в часовне Стен. Но поговорить им просто необходимо: за вчерашний вечер они уже упустили такую возможность, ведь оба валились с ног… А прояснить момент статуса взаимоотношений перед таким значимым событием, как свадьба, и получить благословление казалось Аккерману важной деталью дня.       – Если уж говорить начистоту, ты мне не нравишься, – наконец рубит Бишоп.       Леви довольственно впитывает эту реплику – нечто подобное он и ожидал услышать, когда брат Кáты попросил отойти на пару слов. Ожидаемо: навряд ли две предыдущие встречи могли убедить Виктора в пригодности Аккермана на роль завидного жениха.       – Так и не тебе идти со мной под венец, а ей, – легко парирует капитан. Безоблачное голубое небо пересекает небольшое перистое облако, и на мгновение тень накрывает парк. Но солнце вновь пробивается сквозь тучу, что опешившему Вику приходится на мгновение прищуриться от яркого света, разрезавшего высокие кроны. А затем он вдруг смеётся низким бархатным смехом, сглатывая зубастые слова Леви, ведь внезапно ощущает: соврал. Соврал. Линейность и сила Аккермана, о которых любит говорить Мик, наоборот – восхищают.       Виктор тоже в пять лет стал почти что сиротой: когда мать умерла в родовой горячке, отец запил, надолго и с усердием, а забота о малышке Катрине – новорождённой крохе, которая только дергала кукольными ручками и плаксиво хныкала, ища тепло – полностью легла на плечи старшего брата. Фактически, главой семьи продолжал быть Маркус Бишоп, но дни сменяли друг друга, и Виктор быстро понял: сестра, дом, их общное благополучие и будущее – теперь его ответственность. Только стойкость и прямота помогли выжить их маленькому оставленному дуэту. И поэтому то, что Леви сейчас не пытается ластиться, изменяя своей сути, Виктору более чем по душе.       – Добро. – Бишоп даже утирает слезящиеся от смеха глаза. А затем прочищает горло, говоря более серьёзно: – Мик мне давний друг, и он отзывается о тебе довольно сносно. Кáта уверяет в том же… Однако я не знаю тебя до конца Леви… Пусть так. Но знаю одно: моя сестра заслуживает хорошего человека в мужья…       Леви давит щекочущее желание фыркнуть в зародыше. Виктор всегда прямолинеен, что от подобной бесхитростности даже не по себе. В некотором смысле все люди заслуживают хороших людей, потому что рядом с хорошим сам невольно впитываешь добро и начинаешь тянуться к благому делу. Вот и с Кáтой вышло также…       Она вытянула его из старательной скорлупы, подарила ему чувства, что Леви боялся испытывать вновь, зарекался испытывать вновь. Однако Бишоп сумела, и Леви влился в жизнь со вторым дыханием. А теперь он хотел скрепить их сердца перед Богом и людьми.       Заслуживает ли он Катрину? Леви не мог до конца ответить, потому как не знал. Не в его силах было предложить ей что-то большее, чем мог бы одарить любой другой мужчина. Но за всё время их знакомства с Кáтой Аккерман уяснил: эта женщина точно понимает свои желания. И если она согласилась на брак с ним, стало быть, считала его достойным.       – Я постараюсь им быть, Виктор. – Леви всматривается в радужки прищуренных глаз – такие Бишопские, такие зелёные – и не сдерживает твёрдой улыбки.       Виктор сдержанно кивает:       – Уж очень на это надеюсь. Мы разбрелись, и я уже не могу защищать её. После венца это – полностью твоя ответственность…       – Она сама себя защитит не хуже, – язвительно замечает Аккерман.       Бишоп недовольно вздыхает:       – В ней много сердца, – тяжко проговаривает Виктор, будто булыжники ворочает. – И от этого избытка она порой творит дела, что лучше бы обойти стороной… вдобавок чувственна к людям и горяча на поступки. Это и плохо, и хорошо… Мне это не по нраву. Такая гремучая смесь всё равно требует защиты. То, что она поддержит тебя – мне сомневаться не приходится. Однако если Кáта оступится…       – Я буду рядом, – с готовностью заключает Леви.       Будущий шурин косится на капитана. Чуть кривит прямые губы, словно от кислого лимона, вероятно, раздумывая над чем-то насущным.       – А ещё мне не нравится, что вы оба в Разведкорпусе. Нельзя перевестись в Гарнизон или Полицию?..       За рубленными фразами Леви всё же улавливает оттенки трепетности и заботы, которые отзываются теплом за грудиной. Виктор резок, однако это лишь оболочка – латы, которые тот сковал, будучи мальчишкой, чтобы вынести тяготы жизни. В глубине души Бишопу совершенно не всё равно на судьбу сестры и будущего зятя. И, видимо, пекарь всё же смиряется с новым членом семьи, сойдясь с тем хоть в одном пункте жизни: любви к кудрявой девушке, носящей китель капитана с “Крыльями Свободы” на спине.       Аккерман качает головой: на такой роковой вопрос есть только один фатальный ответ:       – Боюсь, наши таланты применимы наилучшим образом именно за Стенами, Виктор.       – И это мне никогда не нравилось, – раздражённо дергает плечом Бишоп, складывая руки на груди, сминая шляпу и взирая строго, словно собираясь за все грехи отчитывать: – Леви, ты же понимаешь, что либо ты овдовеешь, либо сделаешь её вдовой – вы уже и так повадились носить кольца на цепочках, будто…       – Или мы не погибнем. – Голос не дрожит, не ломается; полнится силой и уверенностью. – Есть и такой вариант.       – И какова вероятность именно такого исхода? – отрывисто хмыкает пекарь в негодовании. Сегодня он соглашался отдать сестру в руки этого человека – и Виктору нужны были хотя бы хлипкие гарантии, что вслед за свадебным письмом в его почтовый ящик не придёт похоронка Разведкорпуса. Или ещё хуже – две.       – Одна треть, – сухо констатирует Аккерман, вдруг очерчивая в голове мысль, что Кáта тоже это понимает. Сколько раз им доводилось сидеть в лазарете на соседних койках, потому как оба офицера получили за экспедицию раны. Шансы выжить и вернуться за Стены невелики, всегда были невелики, однако, видимо, даже подобных крупиц всё же достаточно, чтобы сказать "да" на предложение руки и сердца.       Бишоп хмурится, сводя брови к переносице. Точёный горбатый нос и резкие скулы добавляют образу яркую прямоту, но когда пекарь всё же заговаривает, в словах не скользит злоба или недоверие:       – Тогда вгрызись в эту треть зубами, Леви. – Мужчина одаривает зятя цепким взглядом, который Аккерман сносит без дрожи и страха. – Вцепись намертво и не выпускай…       Договорив, Виктор, не дожидаясь завершающих атрибуций, резко оправляет пиджак, нахлобучивает шляпу на голову и, обойдя Леви, идёт обратно, окунаясь в тень парка.       Аккерман моргает, прокручивая фразу в сознании, дабы не допустить постыдной ошибки. Сорвавшись с места, капитан нагоняет пекаря.       – Это значит “да”? – Леви едва дергает уголком губ, когда слышит короткий смешок. Виктор прячет лицо, отворачиваясь в сторону, но в голосе слышится улыбка.       – Да. Я благословляю ваш брак… – дорожка петляет, выруливает к витиеватым воротам, очерчивающим вход в парк Троста. – В конце концов, Кáта всегда делает так, как знает, а не как велено…       Леви довольно ухмыляется, тоже отводя взгляд от пекаря и на миг погружаясь в до дрожи приятные воспоминания.       Бумага шуршит от лёгкого весеннего ветерка, который изредка залетает через отворённые створки окна в кабинете. За стеклом поют птицы, пробуждённые весной. Катрина расслабленно опирается локтями о подоконник, рассматривая то уличный пейзаж, то скрупулёзно работающего за столом капитана.       – Леви? – он неопределенно угукает, не отрываясь от документов, но голову всё же чуть наклоняет на бок – слушает. – Ты хоть иногда думаешь дальше завтрашнего дня?       – Что, прости? – встречаясь взглядом с голубо-серыми омутами, девушка мягко смеётся, находя в подобной растерянной хмурости нечто необычайно милое и забавное.       – Знаешь, я поймала себя на мысли, что после вступления в Разведку перестала загадывать что-то на полгода вперёд. День, неделя, максимум месяц, но не больше… – признаётся она. – У тебя не было?       Переложив готовые отчётные на соседнюю тумбу, Аккерман кивает:       – Я скорее не загадываю дальше экспедиции.       – А я в последнее время загадываю дальше… – тихо говорит она, улыбаясь. Смотрит в окно, подставляя лицо под яркие солнечные ласки, и чуть сильнее наклоняется вперёд, вдыхая мягкий влажный воздух. – Мне хочется загадывать дальше, когда я думаю о тебе…       Рука Леви замирает над бумагой. Он чуть хмурится, понимая, что так и не дописал слово, а ещё – что сердце сладко отзывается на её голос, а разум цепляется за смысл.       – У тебя нет такого? – капитан откладывает перо и прикрывает чернильницу. Откидывается на спинку стула и машинально оглядывается, с трепетом запоминая, что Кáта тоже смотрит в ответ. Закатные лучи обрамляют её силуэт, подсвечивая абрис золотом. В этом свете Бишоп кажется чем-то неземным, чем-то высшим и призрачным.       Она не торопит с ответом, терпеливо улыбаясь. Видит, что Леви думает. Может, даже старательно подбирает слова: меж тонких бровей ложиться едва уловимая складочка, а голубо-серые глаза блестят отстранённым оттенком.       – Тебя слишком много в моей голове, – наконец разлепляет губы Аккерман. – И хоть раньше это пугало, но теперь я намеренно не отгоняю эти мысли. Потому что они приятны. И… часто я думаю о тебе… о нас. И о будущем, которое мы можем построить вместе.       – И хорошее будущее у нас получается? – тихо шепчет Кáта с замиранием сердца.       Правде не требуется многого. Она проникает в мир, стоит лишь дозволить ей вплестись в голосовые связки:       – Лучшее, что я вообще бы мог иметь в своей жизни…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Приготовления заканчиваются в должной мере ровно в тот миг, когда в дверь вкрадчиво стучат. Кáта чуть экзальтированно, быстро оглядывается, чувствуя, что Нанаба натягивает ленты шнуровки, будто привязь, а Ханджи, уронив злосчастную книгу, кидается к открывающейся створке.       Молниеносно, с грацией пантеры, учёная кладёт ладонь на глаза вошедшему, не успевает он и порога пересечь, выталкивая того обратно в коридор.       – Четырёхглазая, я так ослепну! – недовольно шипит человек за дверью, и сердце Бишоп делает кульбит, узнавая в точности голос Аккермана.       – Нельзя, решительно нельзя видеть невесту до алтаря, Леви! – Зое окончательно отвоёвывает дверь и с довольным видом запирает её, прислоняясь спиной к деревянной поверхности. – Согласно примете, перед свадьбой жениху подобное запрещено, иначе торжество может не состояться!       Дверь цокает.       – Всё хорошо? – чуть взволнованно спрашивает Кáта, а Нанаба лишь усерднее тянет за шнуровку платья, не давая двинуться с места. Быть может, подруга тоже прониклась предвестиями и поговорками, сборник которых так старательно цитировала Ханджи Зое сегодня.       – Да, – доносится из-за закрытого барьера.       – Он в костю-юме, – тем временем заговорчески нараспев шепчет Ханджи, смеясь в ладони – очки съезжают на лоб, забавно кренясь.       – Я зашёл чтобы… – голос замирает. Катрина хмурится, пытаясь уловить по спокойной интонации, что же Леви хотел ей передать. Но пауза длиться лишь мгновение, сменяясь степенным ритмом слов. – Мы выезжаем. Виктор ждёт внизу, экипаж для вас уже готов. Кáта, я надеюсь увидеть тебя в церкви…       – Замечательно! Просто отличный план! – громко смеётся Ханджи, так и не отходя, чтобы поднять книгу.       Слыша, как экипаж отъезжает от крыльца, Кáта рефлекторно тянется ладонью к груди, накрывая вырез лифа, рассеянно проводя пальцами по коже, и лишь потом вспоминает, что кольца и цепочки были сняты вчера вечером, дабы обменяться ими в церкви по традиции. Теперь они хранились в небольшой деревянной шкатулке, которая была доверена Мику Закариасу – кольценосцу, выбранному со стороны жениха.       Когда они с подругами спускаются вниз, Виктор уже нетерпеливо хмурится, разглядывая карманные часы с самым занятым видом. На шум туфель, брат рассеянно поднимает глаза, раскрывает было рот, но затем замирает.       Кáта, предупреждая любые колкости, делает выпад первой:       – Я надеюсь, ты не искусал Леви пока меня тут не было? – она шутливо грозится кулачком, который Бишоп-старший перехватывает по детской привычке. Катрина смеётся, но изумлённый взгляд и молчание немного настораживают, заставляя спросить более трепетно: – Вик, всё в порядке?       – Да. – Он неопределённо хмурится, отводя глаза. – Давай, торопись, а то опоздаем…       Виктор помогает ей забраться на подножку экипажа, придерживая дверцу и ладонь сестры, всё также не говоря более ни слова; помогая Ханджи и Нанабе, он продолжает играть в набравшего в рот воды. Даже когда возница трогает, а колёса начинают податливо крутиться, подпрыгивая на мелких выщерблинах уличного покрытия, Бишоп, будто проглотив язык, отворачивается к немного стёкшему затемнённому стеклу, глазея на смутные очертания улиц Троста. А Кáта растворяется в сбитой, неспешной хаотичной беседе с подругами, нервно сжимая букет в руках.       Однако её дыхание сбивается, становясь опасливо поверхностным, стоит им остановиться близ белокаменного здания, увенчанного колокольней. У массивных дверей – слишком величественных для подобной небольшой постройки – стоят два разведчика с ружьями наперевес, как свидетельство того, что Разведкорпус получил официальное разрешение администрации округа на охрану социально важного мероприятия.       Ханджи с быстротой и лёгкостью целует подругу в щёку на удачу, а затем проскальзывает внутрь первой, чтобы встать у алтаря, как подобает свидетельнице, составив компанию Эрвину. Нанаба помогает Катрине расправить фату и юбку после выхода из повозки, а затем, вновь оправив венок, с улыбкой подаётся назад.       – Всё готово. С минуты на минуту зазвенит колокол, и с третьим ударом мы войдём внутрь. Улыбайся, – подмигнув, разведчица отходит за спину Виктора, уступая тому место ведущего к алтарю.       Поравнявшись с братом, Катрина протягивает руку, желая взять его под локоть, но пальцы столь выраженно мелко и нервно дрожат, что Бишопу-старшему приходится перехватить ладошку и сжать, дабы хоть так попытаться перенять тревогу и волнение сестры.       – Ты очень похожа на неё, – неожиданно, без вступлений произносит Виктор, заставляя Кáту смешаться. – На маму. Ты такая же красивая, какой я её запомнил…       – Вик… – она невольно запинается, не сумев высказать всего, что вдруг разом выплеснулось из сердца. Дыхание перехватывает, а радость, перемешанная со светлой печалью, оплетает душу. Кáта отчаянно быстро моргает, желая не дать глазам увлажиться настолько, чтобы слёзы побежали по щекам. И, видя подобную чувственность, брат делает единственно правильное в этот миг: просто обнимает столь выросшую, уже взрослую девушку, ласково гладя её по спине. Когда-то она также всхлипывала на его руках, плача от колик, пару лет спустя – от разбитых коленок и порезов, а следом – от ужаса и отчаяния, что никак не может покинуть отчий дом, который уже перестал быть домом… Но всё это – в прошлом, и теперь Виктор обнимает женщину, нашедшую своё безраздельное счастье, что с минуту на минуту свяжется на земле.       Величественный и громкий удар колокола возмущает размеренную тишину, спугивая стайку птиц с соседней крыши. Кáта вскидывается, быстро машет ладошками на лицо, принимаясь глубоко дышать, дабы успокоиться. Слёзы быстро сходят на нет, а вот волнение сердца и души вступают с остаточным гулом, парящим в воздухе, в резонанс, колеблясь и трепеща.       – Кáта… – голос брата доносится будто бы из-под воды. Виктор сжимает её руку, призывая взглянуть на него. – На чём стоит дом?       Смысл слов становится ясен не сразу. Катрине приходится приложить колоссальное усилие, чтобы сконцентрироваться. Однако почти тут же её пронзает болезненная иголка укоризны.       – Виктор, мы в двух шагах от алтаря, молю, давай потом поиграем в загадки! – выстрадано канючит девушка, чуть обиженно сводя брови, оглядываясь на Нанабу, но подруга лишь пожимает плечами, воодушевлённо кивая.       – У нас ещё есть время. Колокол пробил лишь раз – ты знаешь порядки, со времён моей свадьбы ничего не изменилось, – отмахивается Бишоп, довольно линейно складывая губы в твёрдую улыбку, означающую лишь одно: не отступит. – На чём стоит дом?       Дотошность брата кажется жестокой шуткой, но внутренне вздрагивая от второго удара колокола, Кáта, коротко выдыхая, решает сдаться:       – Хорошо. Но только одна загадка.       – Пока ещё есть время. Не упрямься, я, правда, делаю это от сердца. Давай, – подбадривает Виктор, всё также ровно возвышаясь над сестрой надёжным маяком. – На чем стоит дом?       – На земле?       Брат по-доброму качает головой:       – На фундаменте. А что нужно для фундамента?       – Хорошая основа, – с запинкой выдыхает девушка, слыша стук сердца где-то у горла.       – Именно. Сопоставимая, в нужных пропорциях. Как крем для торта: не слишком твердый, но и не вялый… – замечая скептический прищур глаз, полнящихся волнительной зеленой, Бишоп, дёрнув плечом, милостиво выкладывает карты на стол: – Он не пекарь, Кáта. По большей части. Он охотник: на добрую десятую часть от целого.        “Пекарь”, “охотник”… Это – снова загадки, что не дают ответа и не разрешают важные вопросы. Кáта хмурится, сетуя: Виктор не умеет говорить так, чтобы снимать камень с души – уж лучше бы он прямо сказал, благословляет ли идти её к такому жениху, как Леви, или для брата подобный брак всё ещё сомнителен; а Бишоп продолжает:       – Однако ты пекарь. И это хорошо.        Кáта чуть ли не хнычет:       – Виктор, прошу…       И в этот миг, когда колокол грозится замахнуться вновь и пустить по воздуху невообразимую рябь, лицо брата меняется. Виктор будто приоткрывает припрятанный в сердце тайник, выпуская на волю мягкую улыбку и добрый взгляд. Огладив ладошку сестры, он доверительно понижает голос:       – Пекарь не испечет пирог с мясом без добычи охотника. Охотник не отужинает пирогом, если не будет пекаря. Это – конгруэнтность, – кивает Виктор, а на прямых щеках появляются ямочки от улыбки. – Это – фундамент… Я не сказал ему, но скажу тебе: Леви хороший человек, Кáта. И мне не страшно доверить тебя ему, потому что я вижу: он составит твоё счастье, моя маленькая сестра…       Массивный бронзовый колокол, начищенный до блеска, возносится к небу, словно пытается дотянуться языком до облаков, но, замерев на полпути, вдруг подаётся в другую сторону; а звон – пульсирующий и чистый – беспрепятственно проносится над Тростом, впитываясь высокой Стеной Роза. Возвещая о начале церемонии и небосвод, и землю…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      – Разве они не должны уже войти?.. – Леви подцепляет запонку и, сжав губы, вновь оправляет рукав рубахи. Быстро, в который раз, оглядывает маленькую церквушку Стен – единственную приличную в округе Трост. С раннего утра, собравшись и одевшись, Аккерман приехал сюда, чтобы проинструктировать вызвавшихся добровольцев по украшению залы. Специальный отряд и второй ударный почему-то прибыли в полном составе, воодушевлённые и радостные свадьбой своих капитанов. Оруо Бозард наиболее упорно старался выделиться и лез на стремянки с большим усердием, подначиваемый язвительными замечаниями Петры Рал.       Леви командовал процессом умело и волевó, следя за каждым элементом и картиной в целом, так что результатом Аккерман был более чем доволен. Витые колонны, поддерживающие балкон одноэтажной церкви, украшают свежие вереницы белых и красных роз, а багровая дорожка из ковра, что тянется от алтаря к центральной двери, очерчена парными вазами с букетами. Народу в маленьком приходе толпиться много: сидячие места закончились, стоило пастору Самюэлю лишь распахнуть дверцы и затем люди продолжали с заядлым упорством проскальзывать в церковь украдкой, вставая по бокам от деревянных скамей. Видимо, слух уже проник из казарм, что двое капитанов разведки решили скрепить отношения браком, и простые зеваки и журналисты стекались к приходу, мешаясь с военными.       Первые ряды заняты сослуживцами и близкими друзьями, на балконе почётно восседает верхушка военных подразделений: Кит Шадис, представляющий Разведкорпус, соседствует с Говардом Фаулером, главой Военной Полиции, который сидит вместе со своим заместителем и правой рукой – Найлом Доком; даже комендант Гарнизона округа Трост – Дот Пиксис – и тот с интересом разглядывает церковный антураж, беззаботно и эксцентрично покручивая крышку фляги в руках. А в центре сидит сам Дариус Закклай – верховный главнокомандующий военных корпусов.       Увидев Закклая, по прибытии гостей в церковь, Леви недовольно оглядывается на Эрвина, смеряя своего свидетеля ворчливыми глазами:       – Мы отправляли ему приглашение в шутку. Из формального уважения. Ты говорил, у него в этот день совещание с комитетом знати…       Смит лишь пожимает плечами, инертно поднимая взгляд на балкон, с концентратом людей, в чьих руках сосредоточенны серьёзные путы силы:       – Должно быть, Дариус решил отменить встречу ради такого события. – Замечая боковым зрением тень сомнения, пробегающую по напряжённому лицу друга, Эрвин, желая развеять морок, поясняет: – Странно, что ты удивлён, Леви. Не так часто происходят свадьбы “смертников”…       – Тц, разведчики женятся каждый месяц, – раздражённо отмахивается жених, уворачиваясь от края высокой арки с цветами, которую устанавливают на верхнюю ступеньку алтаря. – Особенно перед экспедициями, это всякий знает. Поразительно, что Закклая впечатляет подобное, раз он даже явился…       – Женятся на гражданских, Леви. А интрижки разведчиков между собой – дело нехитрое и частое, но узаконенный союз – это большая редкость. Браков внутри нашего корпуса культ Стен не видел уже с десяток лет…       – Уничижительно, что браки регистрирует культ. Меня мало прельщает восхвалять булыжники, как живых, да и Кáту тоже… – с остаточной ворчливостью цедит Аккерман, оправляя свой пиджак и в который раз проверяя целостность бутоньерки.       – Культ Стен в упадке. Неудивительно, что они украли себе хотя бы такую сферу. Официальное признание браков, регистрация рождённых и умерших… Дважды за свою жизнь, а человек всё же столкнётся с пастором. И по этим крупицам они стараются напомнить о… – Смит чуть прихмурился, проговаривая догму, которую старались заложить в каждого ребёнка со школьной скамьи: – О величии Стен и создателе, их воздвигшем…        Сейчас же суматоха среди толпы улеглась. Все в ожидании оглядывались на массивную дубовую дверь, недавно пропустившую внутрь Ханджи, предвкушая миг, когда в зал войдёт невеста.       Пастор, возвышавшийся на ступеньку выше, под цветочной аркой, неторопливо листал страницы своей книги. Этот шелест бумаги почти под ухом, нагнетал нетерпение и волнение в сердце Леви, вынуждая сверяться с карманными часами чуть ли не каждую четверть минуты.       – Разве они не должны уже войти? – с ноткой тревоги, Аккерман оборачивается на Эрвина, а затем взирает на улыбчивую Ханджи, которая уже стоит с другой стороны помоста.       Мик деланно принюхивается, а затем с отстранённой развязностью стучит ногтём по шкатулке с кольцами, ехидно замечая:       – Исторический момент: первый раз наш самый сильный воин человечества так открыто нервничает. Обычно ты умело это скрываешь, Леви…       Жених остро щетинится на подобное заявление:       – Тц, мне, знаешь ли, не каждый день доводится жениться…       – До чего важный, – смеётся Мик, чуть подпихивая локтём командира рядом. – Эрвин, поручи мне макнуть его лицом в торт, а? Так сказать, для ознаменования нового жизненного этапа…       Смех шарится под кожей и почти вырывается наружу, но Смиту приходится приложить усилие, дабы не рассмеяться и не подорвать доверие Леви, который выбрал командира, как самого надёжного и близкого друга в свидетели брака. Тем не менее, шутка Закариаса довольно забавна, если учесть, что в последний раз Мик макал Леви в грязную лужу, когда разведчики поймали самого прыткого и умелого вора Подземного города…       – Торт пекла Кáта, – холодно и гремуче спокойно говорит Леви, сверкая голубо-серыми радужками в хищном прищуре. Наверное, повысь он голос, угроза не звучала бы столь пронзительно опасной: – Тронешь торт, и клянусь, я…       – Мик пошутил, Леви, – быстро тушит тлеющий уголёк спора Эрвин, вкрадчиво сводя брови. – Верно я говорю, Мик?       – С вами и шутки не сваришь… – обиженно бурчит командир под мелкий хохот Ханджи.       Пастор предупредительно кашлянул в кулак, будто призывая всех на подмостках алтаря к порядку, и Аккерман уж было хотел благодарно кивнуть почитателю булыжников, когда деревянные двери с величественным грохотом отворились, впуская августовский ветер в церковь.       Нежные листки роз на колоннах затрепетали, а из дневного яркого света в преддверный альков вошли двое: высокий и статный Бишоп, чьи острые глаза всё же впились в Леви с порога, и Катрина, на лице которой играла мягкая искренняя улыбка.       Смит украдкой дал отмашку, и в церкви запел орган. Взмыв вверх неспешная торжественная мелодия ласково отразилась от сводов и стёкол, обрушиваясь на всех людей, что поднялись, приветствуя невесту.       Путь от дверей до алтарных ступенек кажется бесконечным, когда два сердца столь отчаянно и ярко стремятся друг к другу, дабы воссоединиться в единое целое. Кáта чувствует, как брат едва сжимает её руку, напоминая сбавить шаг, и тогда Бишоп приходится довольствоваться только взглядом и томительным ожиданием, предвещающем счастье.       Зелёные омуты очерчивают мужественный силуэт, что стоит подле пастора, и, видя Леви в столь важный день, Катрине трудно вспомнить, как правильно и должно делать вдох. Аккерман одет в чёрный строгий и элегантный костюм, сшитый лучшим мужским мастером Троста. Ткань величественно оттеняет складные мышцы разведчика и твёрдую, статную позу, а белоснежный платок, повязанный на шее поверх накрахмаленной рубахи, почему-то отзывается родной радостью. Издали Леви похож на аристократа или даже короля. И осознавая подобный контраст их вида и их ролей, Катрина прижимает букет к груди сильнее, вслушиваясь в биение сердца – громкое, но на удивление спокойное, ведь происходящее сейчас ощущалось правильным.       Подходя к помосту, Кáта рассеянно примечает, что капитан не дышит. Леви будто бы весь подсобирается и деланно замирает, всматриваясь, неотрывно всматриваясь в неё. Они не виделись всего несколько часов, едва ли складывавшихся день, что подспудно у обоих зарождается сомнение: а сумеют ли они вообще быть порознь…       И стоит Виктору подвести сестру к ступенькам, как Аккерман тут же срывается вниз, протягивая Бишоп свою ладонь. А Катрина не знает причины, по которой она не должна принять такую трепетную помощь.       – Ты так прекрасна, любимая, – ласково шепчет Леви, поддерживая девушку за руку. Кáта отвечает ему самой нежной улыбкой, на которую лишь способна. Она бы тоже хотела одарить его тысячей и одним комплементом, потому как красота Леви неописуемо остра, но поток торжества не даёт больших вольностей, а, значит, она скажет все эти слова позже.       Отдав свадебный букет Нанабе, которая становится подле Ханджи, как подружка невесты, Катрина соединяет с Аккерманом руки, скрепляя их замком по традиции культа, будто цепь соединённых стен.       Короткий оклик прекращает песню органа. И в повисшей тишине слышится лишь отзвук украшений пастора Самюэля, что возводит ладони к потолку, призывая толпу к смирению.       – Мы собрались в славной церкви незыблемого культа Стен, дабы воздать хвалу Сине, Марии и Розе, которые милостиво соглашаются засвидетельствовать и благословить союз этого мужчины и этой женщины в законном браке. – Служитель поочерёдно указывает на Леви и Кáту дланью, а капитаны, следуя традициям и правилам, наклоняют головы, символизируя безропотное принятие воли Стен.       Пастор важно и деловито раскрывает толстую ветхую книгу культа и принимается зачитывать наставление из истории: “Сто восемь лет назад… Титаны… Стены… Брак… Продолжение рода… Восхваление Сины, Марии и Розы…” Леви давит желание шкодно ухмыльнуться, смотря в зелёные лучистые смеющиеся глаза. Они не верят в милость Стен. Высокие монолиты – лишь барьер, созданный кем-то, что был наделён силой свыше. Лишь этой силе они принесут свои клятвы, взяв в свидетелей всех, кого знают и кто поместился в этом здании.       Леви не вслушивается в слова Самюэля – нежно оглаживает запястье невесты пальцами, почти также, как делал это вчера ввечеру, когда они, сев на кровати, сказали сокровенные клятвы друг другу в мягком одиночестве – будто напоминая, взывая к сердцу.       А тем временем пастор, вновь лязгнув золотым массивным украшением на груди, закрывает книгу и вскидывает руки в стороны:       – Молодые могут обменяться клятвами во всеуслышание Стен! – объявляет Самюель и отступает в тень арки из цветов, словно оставляя пару наедине друг с другом и людьми. Он слышал множественные обеты, что люди бесстыдно приносили в этой церкви: одни обещали любить супругу, а на следующий день шли к любовницам, вторые клялись сносить тяготы вместе, но ссорились в очерёдности посадки за столом, третьи читали зарок с бумаги, но бумага не краснела, бумага терпела враки. Как говорила народная молва: обещать – не значит жениться; и потому пастору было до низменного интересно, какие обеты сделают капитаны Разведкорпуса…       Какое-то короткое, но бессчётное время Леви и Кáта смотрят прямо – глаза в глаза, желая запомнить мгновение до. Существование кого-либо, кроме неё, стирается из сознания, и следом твёрдый голос Аккермана разрезает воздух, будто меч:       – Я беру тебя, Катрина Бишоп, в законные жёны…       – Я беру тебя, Леви, в законные мужья… – вторит Кáта, позволяя голосу наполниться трепетной любовью – такой же, с которой говорит капитан.       – Добровольно и без принуждения по желанию сердца, души и разума, беря во свидетели Эрвина Смита и Ханджи Зое, я даю клятвы, которые свяжут нас навсегда… – и, дожидаясь, пока Бишоп договорит то же самое, Леви мягко продолжает: – Я обязуюсь быть твоим. Супругом. Другом. Человеком. Твоей защитой, опорой, твоим тылом и основой… Я обязуюсь в уважении, верности и честности… Словом, делом и помышлением я клянусь служить твоему сердцу…       Он неосознанно сжимает её руки сильнее, чувствуя в грядущих словах подспудную значимость, пришедшую с испытаниями Подземного города:       – Я обязуюсь делить с тобой хлеб моей жизни… – улыбается Леви, жадно впитывая, как Катрина повторяет эту фразу. – И глоток из чаши радости и чаши страданий, если нам доведётся её испить… Я обещаю всегда возвращаться к тебе. Всегда…       Кáта моргает, ощущая, как по щекам скользят непроизвольные тёплые, счастливые слёзы, появившиеся от чувственности сердца. Последнее они произносят вместе, понижая голос до вкрадчивой интонации – теперь их маленькая игра, с которой начинались отношения, завершается. Больше не будет танца в два шага вперёд, один назад и полшага ближе. Отныне они пойдут в ногу, стремясь к единым целям, рука об руку.       – И даже когда Солнце перестанет гореть, и Луна не взойдёт на небосвод… – Пастор испуганно вздрагивает, и его золотое украшение дробно звенит. – Даже если рухнут Стены, а Смерть закончит свой отсчёт, попытавшись разлучить нас – в горе и в радости, в болезни и здравии, в достатке и в бедности – я буду любить тебя… Я люблю тебя…        “Люблю” – произнеся сейчас, и Леви, и Кáта вдруг с удивлением осознают, что это слово совершенно не описывает то безраздельное и всеохватывающее чувство, соединившее их души. “Люблю” было отзвуком, тенью этой громады, оборачивающей мир в едином осознанном порыве к родному человеку.       – Молодые могут обменяться кольцами! – резко и громко объявляет служитель, немного нервно сжимая толстую книгу и возмущаясь подобным неуважением: чтобы великие Стены и рухнули! Вот отчего на слуху поверье “всяк разведчик не ведает святого”.       Мик услужливо перемахивает ступеньку и открывает шкатулку, позволяя Леви и Кáте поочерёдно надеть цепочки на шеи друг другу, будто награждая важными государственными наградами. Быть может, решает Закариас, для этих двоих подобное действительно чувствуется так. И вдруг Мик ощущает неумолимое желание хотя бы украдкой посмотреть на Нанабу, что стоит подле; наверняка подружка невесты также восхитительно прекрасна в блёклом церковном свете. Но командир, ведомый внутренним страхом, отступает, пряча глаза и сосредотачиваясь на механических задачах: хлопать, когда хлопает Эрвин, молчать, когда Эрвин молчит. И служить, но не жить…       В конце концов, чтобы решиться на счастье в разведке, требуется недюжинное мужество, которым обладает не всякий.       – Властью, данной мне Культом, и по великим милостям Сины, Марии и Розы, я объявляю вас мужем и женой, – тем временем возвещает пастор Самюэль, стараясь закончить торжество и уповая, что крамольные слова о незыблемых Стенах ему лишь почудились. – Супруги могут скрепить союз поцелуем…       Под яркую музыку органа, под громкие аплодисменты и визг Ханджи, Леви тянет Катрину на себя, кладя одну ладонь на её талию, а второй осторожно зарываясь во вьющихся волосах. Бишоп, улыбаясь, касается мужских плеч, и кто-то бросает в воздух охапку лепестков и конфетти в миг, когда Аккерман накрывает нежные губы Кáты своими.       Поцелуй длится недолго, но даже сквозь это урывочное касание Катрина полностью ощущает всё невысказанное, таившееся в сердце Леви. В запале момента их лица находятся столь близко, что слёзы Бишоп отпечатываются на щеках Аккермана… Или это его слёзы, вдруг вырвавшиеся в мир на людях?..       Тоня в суматохе лепестков и россыпи мелкой бумаги, Кáта, отстраняясь, с любовной заботой очерчивает ладонями мужские скулы, размазывая влагу, и коротко, запальчиво зацеловывает щёки. Её… Его… Есть ли теперь разница, когда всё делится на двое?       – Я люблю тебя, моя любимая жена… – тихо в общем гаме шепчет Леви, смотря в зелёные омуты с невероятной маятной нежностью. И усомниться в его словах и в их смысле – сродни преступлению.       Её губы трогает лучезарная счастливая улыбка, ведь сейчас у Кáты сбылась простая, но столь важная женская мечта.       Когда она решила поступить в Кадетский корпус и сбежать из дома, ей довелось переговорить с одной соседкой – старой, но премилой бабушкой без детей и внуков. У той все причитания сводились к любви. Не неразделённой – несбывшейся.       Она влюбилась, будучи молодой леди, в офицера Разведки, да и побоялась, что тот умрёт в одной из экспедиций. И потому отвергла складные и романтичные ухаживания… а иной любви так и не случилось.       И в тот день Кáта решила: если ей доведётся встретить человека – своего человека – она не убоится и не отступиться. Хоть и будет страшно, горько, сладко – если сердцем роден, то сделает всё и вытерпит всё.       А теперь Леви – капитан Леви – холодный, гордый и отстранённый… талантливый, чистоплотный, педантичный, внимательный и заботливый говорит ей: “люблю тебя, моя любимая жена”…       – И я люблю тебя, мой милый муж… – тихо-тихо отвечает Бишоп, смеясь от избытка чувств, когда Аккерман вдруг подхватывает её под колени, прижимая к сердцу. И под звон мелких колокольчиков молодожёны идут к распахнутым дверям, стремясь покинуть узкую церковь Стен. Букет ромашек взмывает в воздух, разрезая пространство, будто талантливый воин на УПМ, и приземляется в руки Пиксиса…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Поразительно, как торжество способно влиять на время: этот день окончательно мешается в яркие краски и впечатления, а часы бегут с невообразимой скоростью, что вечер, проходящий в снятой таверне, заканчивается слишком скоро, будто бы и не начавшись.        Поначалу Леви и Кáта отказывались от идеи празднества сверх того, что будет в храме Стен. Не хотели – лишние траты, а ради чего спрашивается? Дабы кто-то лишний раз отобедал в позднее время да поплясал под звуки оркестра? Но затем, обдумав, что это первый и последний раз – свадьба на всю жизнь – будет грешно такое не отпраздновать.        Столы отодвинуты по периметру, и на белёсые скатерти выставлена хорошая еда и закуски. Отдельный столик завален коробками и свертками – свадебными подарками молодым, на которые щерятся сослуживцы, давние знакомые и даже начальство. Леви с важным видом складывает дары, пожимает руки, пока Катрина, со свойственной ей открытой словесностью, благодарит гостей.       Разворачивая бумагу подарка Эрвина, Аккерман всё же не сдерживает улыбки: Смит подготовил фарфоровый сервиз, расписанный витиеватым узором из позолоты, и приложил записку, гласившую: “На счастье: сервиз, не окрещённый ссорой”, видимо, намекая на историю самого крупного раздора четы. Остальные гости тоже стараются вручить что-то в меру фантазий, но, должно быть, самым богатым становится дар от командора Разведкорпуса, ведь Кит Шадис вручает конверт с постановлением на пять увольнительных дней, что вкупе с субботой и воскресеньем составляют неделю маленького отпуска для молодой новоиспечённой семьи.       Музыканты – вызвавшиеся разведчики, владеющие инструментами – с залихватской бравадой наигрывают всё, начиная с классического вальса и заканчивая энергичной пляской, в которой, слушая перепевки скрипки и виолончели, люди скользят по паркету, со смехом отплясывая хаотичный танец.       Танцы начинаются ровно после разрезания вишнёвого свадебного торта, когда все гости, пробовав по кусочку, принимаются в разных словах и выражениях нахваливать новоиспечённую жену за вкусный десерт.       А Кáта, заслышав первые ноты, наигрываемые на подрасстроенном фортепиано, касается руки Леви и тянет его в центр зала. И Аккерман упирается лишь поначалу, для вида и образа “неприступного, серьёзного и холодного капитана”, когда у самого на душе плещется тепло от такого порыва.       – Нет, ты решительно не имеешь права отказываться, милый, – с лисьим прищуром смеётся Катрина ему на ухо, чтобы перешептать громкие аплодисменты гостей. А Леви деланно цокает, но, остро улыбнувшись, кладёт левую руку на талию, одним простым движением прижимая жену ближе, а второй касается её ладони, переплетая пальцы.       – Я не остолоп, чтобы отказываться от подобного удовольствия, – Аккерман с вызовом приподнимает подбородок, всматриваясь в живые, лучистые глаза, в которых отражалось столь многое – будто бы они вмещали в себя весь мир. Он с радостью подарит Кáте тысячу тысяч танцев и ещё больше, стоит ей сказать лишь единое слово.       Лёгкий шаг в сторону отзывается на мягкую песню нежности и трепетности, что распевают инструменты. Леви едва уловимо подаётся вперёд, игриво касаясь острого кончика носа Катрины своим, а следом, утопая в её смехе, закручивает возлюбленную в танце.       Скрипки заигрывают с флейтой, фортепиано мудро беседует с гитарой, а виолончели решительно заискивают перед сердцами людей в таверне, что постепенно шорох подола, стук каблуков, улыбки на слаженные движения – всё это само собою заставляет разведчиков становиться в пары, а их ноги – пускаться в пляс.       Таверна наполняется волшебством жизни. Гости кружатся, то сплетаясь в хоровод, то разбиваясь, то вновь сходясь в плавных фигурах. Ханджи кружит Моблита, Мик робко приглашает Нанабу…        Один танец сменяет другой. И на десятый, кружась в общном потоке, Леви отходит передохнуть и выпить чаю. А Кáта практически не сидит за столом и постоянно сознательно выбирает тонуть в омуте музыки и танца, весело смеясь, когда Ханджи и Нанаба заводят с ней хоровод, что после комната на короткий миг плывёт перед глазами; или когда Бишоп удаётся подбить брата на два тура задорного фламенко, а следом – утянуть в вихрь вальса Эрвина. И Виктор с забавным смешком замечает, что сестра не позволяет командиру вести в танце.       Спустя несколько часов, когда Бишоп наконец-то садится за главный свадебный стол, украшенный розами, муж бесцеремонно придвигает её стул к своему и мягко обнимает, утыкаясь носом во вьющиеся волосы, что ещё остаточно пахнут ромашками, которые Катрина сняла после церкви вместе с фатой.       Девушка расслабленно обмякает в его руках, чувствуя себя на своём месте: в безопасном покое.       – Я так счастлива, – шепчет она, улыбаясь с глупой, наивной мечтательностью, переполняющей её всецело.       И Леви нежно очерчивает женскую щеку, позволяя уголкам губ скользнуть вверх:       – Я вижу… – и Бишоп со смехом утыкается лбом в его плечо, принимаясь щекотать капитана, желая в шутку проучить. А Аккерман лишь перехватывает точёные женские запястья, поочерёдно запечатляя поцелуи на коже, и с ноткой извинения накрывая мягкие губы своими, целуя Катрину с той всеобъемлющей любовью, на какую он только способен. – Я тоже счастлив, Кáта… Очень счастлив…       Слова отзываются трепетными ударами в сердце. Катрина прощает ему всё: шкодливость, язвительность и несносность, ведь в какой-то мере Леви попросту платит ей её же монетой. И прощаясь с гостями, Катрина украдкой подцепляет мизинец стоящего рядом мужа, чувствуя, как Аккерман сжимает палец в ответ.       Значит, он здесь. С ней. Рядом…       Воздух у водного канала более свежий, чем в кварталах с домами. Паром едва покачивается на неспешных волнах артерии, соединяющей все заселённые территории в трёх стенах. Металлический тяж, закреплённый наверху, поскрипывает в такт приливным силам. Разведчикам редко приходится путешествовать по воде, поэтому Леви и Кáта оглядывают порт с некоторой поволокой интереса. А вот Виктор тут – рыба в воде.       – Через пару дней, на следующей неделе я жду вас обоих в Шиганшине, – переглянувшись с сестрой, заявляет Бишоп. – Я был бы рад, остановись вы у нас с Эддой хотя бы на день. Обычно её мигрени длятся не так долго… – пекарь чуть прихмурился, и Кáта не может не отметить, с какой теплотой говорит Виктор о своей жене. – Она была очень расстроена, что не смогла поехать…       – Не страшно. Надеюсь, головная боль спадёт как можно быстрее – я не понаслышке знаю, что такое мигрень, – бросив играть в поддавки, Леви улыбнуться, не кривя душой, чувствуя, как Катрина нежно прижалась к его плечу, ласково приобнимая.       – В этот вторник, Вик, мы приедем утренним паромом, – заверяет она брата.       Тот чуть колко щурится. То ли от закатного солнца, а то ли – попросту по привычке:       – Дорогу до моей пекарни не забыла? – он усмехается на её ответное цоканье – чем-то напоминающее ворчливое стаккато Аккермана. Воистину говорят о супружних: “И будут два – единым”. В порту раздаётся короткий гудок, и билетёр парома принимается поторапливать всё и вся, чтобы успеть прийти к следующей станции вовремя. Пекарь степенно проговаривает: – Что ж, приятно знать… Стало быть до вторника, сестрица. – Следом Бишоп-старший всматривается в зятя, и зелёные глаза более не выражают прежней враждебности. – Леви.       Аккерман размеренно кивает, отзываясь на имя, и ответно протягивает ладонь.       – Виктор. – И под радостный выдох Катрины мужчины крепко пожимают друг другу руки…       На паром налетел тёплый вечерний ветерок, робко коснувшийся каштановых кудрей пекаря. Виктор по привычке резких порывов Шиганшины быстрым движением ухватывается за полу шляпы, придерживая головной убор, однако следом понимает: в Тросте не такие ветра и волноваться не о чем. А тем временем маленькая фигурка в белом платье вскидывает руку и машет ладошкой в ответ, вероятно, воспринимая жест брата, как сентиментальное прощание. И Виктор медленно снимает шляпу, салютуя той с детской непосредственностью. Он всматривается в удаляющиеся силуэты на причале, и вдруг смеётся. Искренне и заливисто, что несколько путешественников рядом косятся с опаской на подобную эксцентричную выходку, что происходит будто бы без причины. Но пекарь смеётся мыслям и выводам, покидая Трост преисполненный счастьем.       Леви казался загадкой для остальных, однако Виктор видел: для Кáты Аккерман был сродни открытой книге; и, видимо, сестра всё же сумела когда-то подобрать ключ к зашифрованным страницам, ей удалось увидеть в громоздких строках на неведомом языке другого человека восхитительный смысл и чарующую душу, которые она и полюбила. Теперь, Катрина впитывала в себя страницу за страницей, позволяя Леви совершать то же самое… И, кажется, у этих двоих была впереди целая вечность, чтобы познать книги жизни друг друга, которые были связаны в библиотеке Судьбы позолоченной красной нитью без начала и конца…