Свадебные хлопоты (NC-17)

"В этой игре всегда ничья…"

      В невыездные дни – а таковых в календаре большинство – разведчикам предоставлялось жильё в округе вокруг штаба Корпуса. Для рядовых были общные комнаты, казармы, для офицеров – единичные квартиры или соединённые блоки. Однако квартира Леви слишком большая для одного человека. В ней имеется своя гостиная, приличная кухня, личная ванна с санузлом и спальня. И всё – в единичном пользовании, под один ключ. Много даже для капитанского чина, для единицы, но, тем не менее, всё как-то прошло по документам – наверняка Эрвин исхлопотал саму талантливому бойцу разведки. Смит всегда умеет находить, где буква закона плохо лежит, а что с чем и как соотносится в пространственно-временной материи. Быть может, обрати жизнь Эрвина к другой стороне, Смит стал бы криминальным авторитетом, что прибрал бы к рукам и столицу, и Подземный город, превзойдя в изобретательности даже Кенни-Потрошителя.       Естественно, Аккерман в своё время согласился на эти апартаменты практически не глядя, стоило Эрвину лишь предложить подобное жильё в городе. И Леви стал жить, мирясь с одиночеством и упиваясь вечерами чаем, если не оставался спать на диване в кабинете штаба.       А потом в квартиру стала заходить Ка́та. На чай, на ужин, занести что-то, что сама приготовила на снятой кухне или будучи в гостях у Ханджи. И с каждым её приходом Леви замечал, как квартира стала восприниматься всё больше и больше домом.       Сумерки мягко очерчивают здания, солнце ласково касается крыш, заставляя те блестеть, отражая переливы закатного неба.       Леви делает глубокий вдох, пересекая последнюю ступеньку, идёт к заветной двери – такой же, как и все в этом квартирном доме, куда Разведкорпус селит своих офицеров, однако эта дверь особенна. Она отгораживает внешний мир от того, что теперь можно смело именовать только домом. Домом, который делился на двоих. Наконец-то делился на двоих.       Вес Катрины ощущается так правильно и верно. Аккерман сильнее прижимает её к себе, ощущая игру кружева на коже пальцев. У двери приходится остановиться, Леви цокает, понимая, что сам уже не откроет, но Ка́та, рассмеявшись, запечатляет короткий поцелуй на ворчливых губах и достаёт ключ из вшитого кармана юбки, отпирая.       – Добро пожаловать домой, моя законная супруга, – торжественно объявляет Леви, разбивая тишину прихожей. Ка́та, вновь усмехнувшись, нетерпеливо дергает коленями, и мужчина опускает её на пол, всё же не отнимая руки от талии.       Бишоп хитро улыбается:       – Знаешь, о чём я мечтала целый день? – приподняв подол юбки, девушка мажет по Леви лукавым взглядом зелёных омутов. – Сделать это… – она скидывает тесные туфли, блаженно прикрывая веки. Выскользнув из объятий, совершает несколько пробных шагов босыми стопами вглубь квартиры, выдыхая с облегчением: обувь с каблуком для неё удобна лишь на короткие дистанции.       Пустовавший доселе дом медленно оживает. Катрина слышит и чувствует, как, сняв ботинки, Леви воровато следует за ней. Стоит оглянуться, и заговорческая острая ухмылка заставляет сердце забиться чаще.       – А знаешь, о чём я мечтал целый день, Ка́та? – расслабленно выдыхает он, оказываясь в единый миг так близко, что Катрина сбито и прерывисто втягивает воздух в разгорячённые лёгкие, дабы следом пробормотать едва уловимое “и о чём же?” Сильные ладони медленно ложатся на талию, чуть оглаживая кружевной пояс платья. Леви делает широкий шаг вперёд, к стене, прижимая её спиной к дощатой поверхности, которая кажется сущим заиндевевшим льдом в сравнении с той горячкой, что плещется под женской кожей.       – О тебе… И об этом…       Игривый шёпот мешается с поцелуем, что скользит по её скуле, щеке, а затем – едва касается губ. Бишоп вскидывается, хочет ответить, но Леви отстраняется, выбивая тем самым потерянный, жалобный стон. Ка́та обиженно куксится, сжимает полы чёрного точёного пиджака, пытаясь привлечь мужа к себе, ближе, и Аккерман, удовлетворённо ухмыльнувшись, наконец-то поддаётся этому желанию. Его губы накрывают её, так нежно и жарко единовременно, что от подобного выразительного противоречивого сочетания голова у обоих идёт кругом.       Леви расслабленно касается шелкового фатина, перемешанного с кружевным полотном, ловко перехватывает полу юбки, задирая край.       – Ты так красива в этом платье, любовь моя… – с придыханием проговаривает он в её губы, чтобы следом вновь с упоением поцеловать их, встретив ответный напор и заботливую ласку. Ка́та маятно улыбается, ощущая, как сердце податливо стучит на это признание, впитывая то целиком, разгоняя с каждым сжатием миокарда по всему телу. Но стоит ладони Леви коснуться женского бедра, облачённого в тонкий чулок, и с её губ вновь слетает полувздох, перемешанный со стоном. В жадном, нуждающемся порыве Ка́те хочется большего: тяготы предыдущих двух дней и времени в экспедиции изматывали обоих капитанов безжалостно и знатно, что перед сном их хватало только на несколько ленивых ласковых поцелуев, лишь изредка переходивших в нечто большее.       Но сейчас он рядом, так интимно близко, и Ка́та отчаянно надеется: их желания совпадут.       Чувственные мужские пальцы плавно скользят по её бедру, видимо, старательно ища ту грань, где заканчивается ткань и начинается голая кожа. Катрина выжидающе замирает, почти не дыша, когда Леви всё же доходит до конца, очерчивая каёмку чулок. Его голубо-серые глаза чуть удивлённо расширяются – губы Ка́ты трогает довольственная улыбка. Именно этого заинтригованного блеска в родных омутах она и ожидала в сей миг, именно подобную реакцию восхищения.       Аккерман слышит, как его голос садится, становится проникновенно низким, с лёгким сипом:       – Это то, о чём я думаю? – Ка́та играется, заговорчески щурится, словно вызов бросая. И Леви охватывает жаркая продрога. – Ты же знаешь, я жутко любопытный…       Под её дробный приглушённый смех, он отстраняется и медленно преклоняет колени. Юбка бесстыдно задирается выше, и Катрина милостиво решает помочь и перехватывает полу, удерживая смятый фатин: смущение покинуло этот дом уже давно, ещё в первую ночь. А Леви, вновь очертив женские ноги, проходится пальцами по кружевной отделке, что украшает чулки сверху. Коридор залит закатным мандариновым маревом, и то, как восхитительно оттеняется женская кожа белёсой вычурной паутиной, заставляет Аккермана сделать более глубокий вдох. Вспомнить, как сделать вдох. Он понимает, что Ка́та наверняка надела это намеренно, для него – подобное приводит в неописуемый восторг и лишь сильнее подталкивает к желанию доказать, сколь она ему дорога… сколь нужна… сколь любима.       Леви подцепляет умелыми пальцами край кожаной кобуры, обхватывающей её правое бедро, и отстёгивает, убирая чехол с до улыбки знакомым ножом куда-то в сторону, вне поля зрения; неторопливо дотрагивается до кружевных чулок, скатывает тонкую ткань вниз. Сначала правая нога, затем левая. Капитан поднимает чуть шкодные глаза, всматриваясь в не менее захватывающую картину: как Катрина, сбито дыша, смотрит на него, вжавшись плечами в стену, чтобы не потерять равновесие.       Коснувшись белья, Леви улыбчиво спрашивает:       – Позволишь? – шёпот отдаётся волнительной дрожью, проходящийся по каждому нерву. Ка́та сглатывает, потерянно моргая. То, как Леви нежен и последователен сейчас, чувствуется для неё особенно важным. Он выжидающе смотрит в зелёные омуты, что едва видны во мраке расширенных зрачков, и медлит. А она не смеётся, причитая “дай перевести дух”, и не пытается увильнуть, бурча, что он негодник и бесстыдник; что сейчас не время, и они только-только переступили порог; что она устала; что сегодня был утомительный день. В конце концов, они взрослые люди с пониманием, когда нет означает нет, а эмоции и утомлённость особенно сильны.       Однако минует сущий миг, и уголки её губ скользят вверх, складываясь в манящую улыбку:       – Я позволю тебе всё… – тихо проговаривает Бишоп, урывисто дыша, когда Аккерман снимает её бельё и вновь оглаживает женские ноги ладонями.       – Жаль, я не художник, – бормочет Леви, откидывая ткань следом за кобурой и чулками. Подхватив левое колено, мужчина не даёт Ка́те вновь опустить его, и самоуправно закидывает на своё плечо. – Я бы воспевал твои бёдра… Я бы восхищался твоим телом в красках…       Бишоп запрокидывает голову, жмурясь от таких признаний. Она было распахивает губы, желая ответить что-то колкое и шутливое или, наоборот, возразить и вновь осыпать его комплиментами, ведь капитан выглядит столь мужественно красиво в свадебном костюме, однако ни того, ни другого не происходит, ведь следом Бишоп срывается на жаркий стон, когда Леви подаётся вперёд и проводит языком по влажным складкам вульвы. Сильные руки скользят выше, к ягодицам, чтобы поддержать и не дать Катрине упасть. Сейчас капитан педантично решает не использовать грязные с улицы пальцы, а довести её до упоённого блаженства одним ртом.       Его ласки мучительно жарки и старательны. Ка́та млеет, распарено прикрывает глаза, отчаянно сжимает подол, пытаясь ухватиться за кромку реальности. Но стоит Аккерману вновь чувственно провести настойчивым языком по клитору, как её голос снова звучит в комнате, полнясь потерянной, расплескавшийся страстью.       Скомканная юбка сминается ещё больше – Бишоп вжимает ткань в грудину. В попытке уберечься от будущных жалоб соседей, Ка́та, задыхаясь, накрывает рот ладонью, и ровно в то же время Леви сипло смеётся, уходя короткими поцелуями на кожу внутренней стороны бёдер, чуть скользя по ней зубами и вырисовывая влажные узоры языком. Заставляя девушку дрожать ещё больше, доходя до грани, за которой есть только яркое удовольствие и нега.       – Не сдерживайся хотя бы сегодня, любимая. Я хочу слышать тебя… – его поцелуи, ласкавшие бедра, вновь возвращаются к сокровенному концентрату чувствительных нервов.       – Леви… Пойдём в спальню… – Катрина ловит воздух урывками меж всхлипами, противостоя жаркому прибою эмоций, что немилостиво грозит снести её в холёный водоворот восторга. Однако Аккерман лишь перемещает ладони, поудобнее обхватывая женский таз – поддерживая.       – Но ты ведь так близко, Ка́та… Отступить сейчас будет сущим преступлением, – невыносимо несносно усмехается он, выдыхая разгорячённый воздух в раскалённое пространство коридора. Нежно играясь с клитором, проталкивая язык глубже, пытаясь со всей старательностью подарить жене самые приятные ощущения, Леви чувствует, как Бишоп, маятно рассмеявшись, сжимается, превращаясь в тонкие струны, на которых играть – упоительное искусство. И увеличивая напор, подталкивая к пламенному краю, Аккерман улавливает момент, когда она сдаётся; сдаётся пленительному удовольствию, капитулирует, трепетно окунаясь в негу, выстанывая его имя.       На миг коридор звенит тишиной, что прерывается тяжёлым сбитым дыханием двух человек. Катрина вдавливает плечи в стену, радуясь предусмотрительности мужа: если бы не его руки, она бы наверняка упала; все мышцы томно расслаблены, остаточно подрагивают. Солнце мягко скользит прощальными лучами, заливая квартиру малиновыми закатными отблесками, этот вечерний театр теней успокаивает сердце Ка́ты, позволяет с остаточной хладностью вернуть разум, рассыпавшийся по крупицам.       Потерянно заморгав, девушка опускает взгляд, всматриваясь в довольные голубо-серые омуты, искрящиеся, будто яркое небо, отражённое в глади бурлящей реки. Ка́та старается не задохнуться от этой волнующей, будоражащей картины: Леви внизу, в плену её бёдер…       – Умоляю, ради Стен, – повторяя, шепчет она, – пойдём в спальню…       Мужчина расслабленно ухмыляется, но в этой мимике не видется ни капли жестокости.       – Какая же ты нетерпеливая, – смеётся Леви, нежно оглаживая её ноги, скользя по рельефу по-солдатски точёных мышц, что ещё нестойко удерживают свою хозяйку.       Бишоп шутливо сводит брови.       – Ты первый ко мне пристал… И это не я стою на коленях, Леви… – выдавливает Ка́та, пытаясь отбить толику гордости и достоинства. А Аккерман, блеснув глазами, сладко удивляется тому, как восхитительно звучит её голос: глубокий женственный и дрожаще-разгорячённый. Обращённый к нему. Только к нему.       Воровато облизнув блестящие от прозрачной смазки губы, Леви хрипло соглашается, уравнивая их на шахматной доске отношений:       – Да. Я первый сдался, готов признать… Ты довольна, любовь моя?..       Коридор, потеряв остатки ушедшего солнца, наполняется вечерней сумеречной дымкой. Но она решительно развеивается от единовременного смеха мужчины и женщины, что скользят по дому, держась за руки.       Ка́та тянет мужа за собой в ванную, игриво мажет поцелуем по скуле, когда Аккерман обнимает её сзади, наклоняясь над раковиной. Их пальцы вновь переплетаются, смешиваясь с мылом и пенящейся тёплой водой. Как бы сильно они ни желали яркой близости, всё же их быт остаётся неизменен: гигиена превыше всего, даже жгучего порыва. Только Сина, Мария и Роза знают, сколь многого касались капитанские руки за этот суматошный день – одних дверных ручек не учесть, что уж говорить об иных предметах.       И, намыливая ладони, Ка́та вдруг вздрагивает, ощущая, как Леви подаётся ближе, вжимаясь крепкой грудью в её спину. Мужчина мягко целует плечи, чередуя влажные касания и прерывистые щекочущие вздохи, распаляя и без того жаркое пламя в сердце. Вода медленно смывает пену, пока чувственные губы уходят на холку, а короткие каштановые завитки щекочут Аккерману лоб и переносицу.       Леви прижимается носом к её шее, задевая цепочку обручального кольца, и глубоко вдыхает, словно пытаясь упиться женским запахом. Кожа Ка́ты всегда чистая, даже в экспедициях – капитан это приметил сразу, а подобное он чтил почти наравне с боевыми отточенными навыками. Катрина отчего-то пахнет необъяснимо приятно: свежим отзвуком яблок, теплотой и уютом – будто домом. Даже сейчас, после суматошного дня, её кожа опьяняет. И Леви жадно целует пульсирующую мышцу, пересекающую шею, ямочку над ключицами, изгиб лопатки, вдыхая с усладой чуть сладковатый от пота запах лю-би-мой. Любимой женщины. Любимой жены.       Катрина жмурится, продолжая удерживать сплетённые пальцы под напором смесителя, однако в тот миг, когда белёсые пузыри полностью очищают руки, она резко закручивает кран и ловко поворачивается, цепляясь за ткань костюма Леви.       Шаги к спальне становятся труднее. Хоть Аккерман старается идти осторожно, всё же дважды суетливость и нетерпеливость делают своё дело – подол платья путается, а Ка́та, охая, оказывается в кольце надёжных мокрых рук, что не дают ей упасть.       На пороге их поцелуи делаются трепетнее, чувственнее. Пояс от платья теряется где-то по пути, да и пиджак чёрного костюма уже соскользнул на пол вместе с кобурой ножа, и женские пальцы беспрепятственно путешествуют по рубахе к шее, подцепляют торжественный белый платок, находя булавку под воротом, чтобы развязать конструкцию.       – Ты надел её, – с придыханием шепчет Катрина, когда, развязав ткань, выуживает заколку, которую ещё утром можно было найти только в одном месте: в красивой коробке, которую Бишоп оставила на тумбе со стороны жениха. Предсвадебный подарок. Последнее заверение.       Леви с улыбкой кивает, скользя взглядом по тонкому элегантному механизму в её руке, вылитому из золотого сплава в виде изящной ветки с листьями.       – Представляешь, о чём я буду вспоминать всякий раз теперь, повязывая платок? – хитро подзуживает капитан, ответно нащупывая ленты на спинке платья.       – Думаю… – взаимно горячо шепчет Ка́та, накрывая мужские розовеющие губы своими, и что-то глубоко в его душе вибрирует, отзываясь на чувственный тон, на близость. – Мы скоро выясним, о чём ещё, кроме прошедшего, мы будем вспоминать….       Тонкие пальцы касаются пуговиц. Леви зачарованно следит за её движениями и не может удержаться от слов, вертящихся на языке:       – Угадала, какой из подарков был мой? – въедливо проговаривает, позволяя Катрине стянуть подтяжки и снять рубашку. Бишоп усмехается, чувствуя, как капитан тянет за шнуровку платья, разбираясь с многочисленными узлами.       – Ночнушки. Комплект из платья и брюк с блузой, – удовлетворённый тихий смех подтверждает догадку. – Я знаю, как ты повязываешь бант, милый… Очень красивые… Где ты только достал это кружево?       – Вероятно, там же, где и ты – на подвязки, – востро парирует он, оглядываясь на кровать. И вдруг потерянно моргает, хмурясь. – Это ещё откуда…       Постель застилает шёлковое бельё. Не привычное хлопковое или льняное, а шёлковое, с тонкой отделкой лентами в сером тоне: завораживающее зрелище. Блеск ткани кажется внезапным островком роскоши, королевским ложем, однако в то же время – манящей и уютной супружеской колыбелью.       – Не нравится? – Ка́та прищуривается, оглаживая сильные плечи. Голос играет заискивающим ехидством, разбавленным нежной шутливостью. Леви рассеянно сглатывает – кадык едва подскакивает под кожей – а его руки инертно тянут шнуровку, что свадебное платье медленно обмякает и, потеряв последнее крепление к невесте, скатывается на пол. И Катрину морозно оплетает продрога из-за студёного воздуха в спальне, слишком зябкого для её пламенного сердца.       Перешагнув величественную гору кружева и фатина, девушка рвано охает, когда Аккерман заполошно тянет её к себе, будто бы желая впечатать их тела в цельный монолит.       – Не знаю, какой подвиг я совершил и как я вытянул лотерейный билет, чтобы быть с тобой, любовь моя… – шепот мешается с ласковыми касаниями. Трепещущие ресницы полнятся ответным мягким смехом, и Бишоп расслабленно прикрывает глаза, запрокидывает голову, подставляя шею под чувственные поцелуи. А разум цепляется, отчаянно цепляется за его слова. – Шёлковое бельё… булавка…       – Мы меряемся подарками? – фыркает девушка, пытаясь сбить этот порочный круг учёта достижений. – Ты купил кольца и цепочки к ним… Ночнушки… Устроил торжество в церкви и празднество после…       – Ты пекла торт… – упрямо возражает Аккерман, вновь припадая губами к её чувственной коже за ухом, вызывая трепетный фриссон, что немилостиво пронзает всё тело.       – А музыканты были на тебе… – с несдержанным всхлипом упирается Катрина, цепляясь пальцами за мускулистые руки капитана, чтобы не оступиться. Чувствуя сердцем, как он собирается возразить снова, Бишоп со скорым усилием проговаривает, перекрывая: – Великие стены, Леви, ты делаешь так много, безмерно много, поверь, пожалуйста. Позволь, наконец, мне сделать что-то для тебя…       Он несдержанно выдыхает, коротко шипя, когда Ка́та самовольно касается ремня на брюках, тянет, быстро расправляясь с пряжкой, дабы окончательно сравнять их счёт в одежде. Ткань шуршит, падает на тёплые от недавнего солнца доски, и пара нескладно движется к кровати.       – Если бы ты чувствовала, как много делаешь сама, Ка́та… Каждый день рядом с тобой я чувствуя себя счастливым… – капитан квёло улыбается, стоит распаренной коже соприкоснуться с шёлком. А его голос полнится искренностью и нежностью – не в пример стойкому рубящему слогу, к которому привыкли все сослуживцы: – Я боюсь, что это какой-то сладкий сон и скоро я проснусь в поту, сжимая простыню, в холодном одиночестве… потому что придумал тебя, потому что ты… слишком хороша со мной…       Страх. Появившись однажды, этот первобытный зверь никогда не разомкнёт своих зубов на их сердцах – потому что опасения и забота, переплетаясь, дают мучительную боязнь потерять всё то счастье, что вдруг заимел в своей жизни. Но страх – лишь часть любви, в сравнении с остальным – жалкая крупица, что только раздувается тревогой.       Страх нельзя искоренить до конца: быть преданной, быть покинутым… Однако этот дёготь возможно низвести до ничтожной частицы, вплетённой в мышцы сердца, как напоминание: жизнь – тонкая материя, она столь же коротка, сколь длинна, и столь же прекрасна, сколь жестока. Противоречивый купаж, но он дарит так много, что всё перенесённое стоит испитой до дна чаши. И, повинуясь порыву заверить мужа в простой истине, Катрина трепетно подаётся ближе, касаясь кончика его прямого носа своим.       – Я здесь, Леви. Я твоя. И я никогда от тебя не уйду, милый… – произносит мягко, едва надавливая на крепкие плечи, чтобы прижать их к воздушной перине. Капитан не возражает, милуясь с ней, касается открытой спины и поясницы, исподволь наблюдает за движениями Бишоп.       – Хочешь быть сверху? – Аккерман рассеянно замечает, как Ка́та качает головой и, выскользнув из мужских рук, уходит ниже. Его грудь заходится в рваных движениях – и от смеха, и от спазмического жара осознания грядущего. Она полна сюрпризов, а сочетание колкой стойкости и одновременной нежности выбивают Леви из колеи равновесия.       – Я же сказала: позволь мне сделать что-то для тебя…       Её зелёные глаза кажутся изумрудами, столь в них силён блеск сумерек. Аккерман жгуче хмыкает, в желании пошутить:       – Не думал, будто твои слова надо воспринимать настолько буквально. Ты разрушила красивую метафору, – насмешливо супится он, наблюдая за грациозной пластикой женского тела, скользящего по шёлку.       Ка́та со смехом упирается на руки по обе стороны мужских бёдер, подминает под себя колени и едва наклоняет голову на бок. Короткие каштановые завитки обрамляют её лицо нежным облаком, контрастирующим с лисьими чертами лица.       – Воспринимай это в обоих смыслах… – короткий совет, данный шёпотом, поглощается спальней. Чуть растерев ладони, Катрина осторожно обхватывают эрегированный член, едва скользя пальцами от основания к головке, а Леви, громко втянув воздух через нос, со стоном откидывается на подушки.       Всего несколько неторопливых движений, и плоть уже блестит от выступившего предэякулята. Ка́та старается уловить нужный темп, всматриваясь в сбитые движения грудной клетки мужа: когда он сжимает простыню, а когда потерянно выдыхает что-то неразборчивое и обрывочное в потолок. Чуть ускорившись, она наклоняется и невесомо целует налитую головку, скользя языком вдоль тела к лобку, упиваясь жаркими низкими стонами – высшей наградой.       Её поцелуи отзываются сладкими мурашками, растекающимися по всему телу. Слюна, мешаясь со смазкой, делает член ещё более влажным. Леви, затаив дыхание, смотрит глаза в глаза, когда Ка́та, мазнув языком, отстраняется и шутливо дует по блестящим следам, создавая хладный контраст. Аккерман от неожиданности весь вздрагивает, шипя. Вот ведь шкодница, у него же научилась! Способная какая…       Будто бы извиняясь за шалость, Катрина снова оставляет мельтешащие поцелуи, коротко, едва касаясь тонкой кожи члена губами, когда Леви решает заговорить, дабы ради смеха сбить столь хаотичный игривый пыл:       – Зубками не играй только… – Бишоп старательно прячет смех в тонкой улыбке. Остро поднимает на мужа взгляд, отзываясь на такое наставление, и прищуривается.       – Языком можно? – и Леви силится, чтобы не спустить, как последний кадет. Она ещё и шутит с ним, острит.       – Можно. Разрешаю, – продавливает на едином выдохе с ухмылкой, будто команду на полигоне разведки, стараясь сохранить лицо и не сорваться на стон от одиночного неторопливого касания её руки, не толкнуться, нетерпеливо уперевшись пятками в матрас, навстречу удовольствию. Но всё становится неважным, когда Бишоп вновь наклоняется и уже накрывает губами всю головку, податливо расслабляя мышцы и помогая себе ладонью. Её старательность и броское желание, которыми полнится любое движение, приводят Аккермана в крылатый восторг: она сама этого хочет, сама жаждет, сама дарует…       Леви потерянно захлёбывается в маятном забытьи, повторяя заветное имя из четырёх букв. Ка́та. Ка-та. Её сокращённое имя столь же прекрасно, резко, мягко и остро, как и сама она. Похоже на песню, что отзывается где-то глубоко-глубоко, в самой сокровенной сердцевине души. Её слишком много, но будто бы мало одновременно.       – Ка́та… – слетает так легко с разгорячённых губ в жар спальни, словно Леви и не знал никогда иных женских имён. “Ка-та” – повторяет он, мешая с каким-то слащавым восхвалением, стоит ей пройтись тёплым влажным языком по всему естеству, увлечённо коснуться мошонки и едва огладить чувствительную тазовую кость подушечками пальцев, добавляя остроту щекоткой от коротких ногтей.       – Ка́та… – голос ломается, а сознание делает кульбит, воспаряя выше, чем ракета Разведкорпуса в самый ясный день. Вечерний ветер влетает в окно, заставляя тонкие шторы плясать в лунном свете, а весь мир сужается, концентрируется до размеров небольшой спальни. Леви едва успевает осознать, сколь горячо бьётся его сердце и сколь мало он дышит, когда, распахнув глаза, смотрит на неё. А нега, многократно сплетясь в пульсирующий узел, вдруг растекается по всему телу, даря распаренную разрядку.       Катрина заторможено подаётся ближе, когда он кончает. Что-то попадает в рот, а ещё мажет шею, чуть – лицо. Сперма вязко стекает по коже, но Ка́та сглатывает, рассеянно прокатывает язык, сжимает щёки, словно пытается распробовать на вкус, и, видя эту уже привычную привычку, Леви падает на подушки, сипло выдыхая бессвязный конгломерат её имени и тысячи прилагательных.       – Иди ко мне… – Леви непроизвольно проговаривает это столь тихо: даже не надеется, что Ка́та расслышит; голос хриплый от возбуждения, грудь всё ещё ходуном ходит, но капитану плевать, как это выглядит; с ней и только с ней подобное не ощущается постыдной слабиной. Приблизившаяся ночь оплетает спальню полумраком, но сумерки не успевают подобраться к кровати и влиться в лёгкие Леви, ведь почти тут же он ощущает, как перина едва проминается рядом и Бишоп с хозяйской развязностью садится на его живот, смешивая их общную влагу и пот, соприкасаясь кожа к коже. Девушка расслабленно ведёт плечами, утираясь краем подогнутого одеяла. И влюблённо улыбается, явно довольная собой.       – Ты так прекрасна… – шепчет мужчина, ловя родной взгляд зелёных глаз. У него всё также перехватывает дыхание от абриса её красоты, будто он снова оказывается то ли на полигоне, когда впервые увидел, как мокрая рубаха в жаркий день облепляет её тело, а то ли здесь же, в этой же постели, когда они впервые со смехом и чувственностью пересекли призрачную черту условностей…       А Ка́та мягко смеётся, подаётся ближе, касаясь ладонями его крепкой груди. И Леви накрывает её руки своими. Чтобы вновь увериться: не сон – явь.       Пальцы Бишоп, ощущая поверхностную пульсацию сердца, оглаживают каждый шрам, что украшают Леви, словно затейливая паутина. Поначалу, несколько лет тому назад, Аккерман ворчал, не давался: он вообще не терпел чужих прикосновений; давняя привычка, зародившаяся ещё где-то под землёй. Однако медленно, но верно Леви привыкал к Катрине, приручался… Или, быть может, это он её приручил, вострую, колкую? Сейчас, когда на их шеях покоятся обручальные кольца, подобный вопрос очерёдности кажется нестоящей мелочью. Оба сдались, и оба выиграли.       Ка́та любит копотливо очерчивать его рубцы. Целовать, будто пытаясь безмолвно выразить своё восхищение этими метками жизни. Хоть порой Леви продолжает упрямиться, прямо как сейчас…       Бишоп мягко скользит пальцами по двум шрамам на ребрах справа, обрисовывает широкую отметину на плече и несколько мелких на левом предплечье; осторожно соединяет в невидимый треугольник рубцы, украшающие живот, и, убрав ладони, наклоняется и касается губами кожи, перечёркнутой опасным шрамом над грудиной. На спине у Леви – тоже полотно из былых легенд, как и на бёдрах, голенях и даже стопе. У каждой линии – своё имя, и теперь Ка́та знает историю любой раны на родном теле. А Аккерман следит за её движениями голубо-серыми глазами, напряжённо дышит.       Сипло проговаривает:       – Поцелуй меня. Это лучше, чем рассматривать кривотолки судьбы. – Девушка кривит губы в лёгкую полукислую ухмылку на эти слова. Чувствуя, как капитан оглаживает её бёдра, мягко приподнимается, поддаваясь.       – Шрамы украшают мужчину… Человека… Разве нет? Ты ведь так говоришь о моих… – она наклоняется, оставляя на губах Леви мимолётный поцелуй. Чуть покачивается, заставляя их обоих рвано дышать от неумолимо растущей истомы.       – Шрамы напоминают… – Аккерман подаётся, ловит её губы и целует глубоко, горячо – до чувственного стона. Оглаживая ладонями ровную спину, мужчина воровато переходит влажными касаниями на шею, вызывая в жене ответную дрожь. – Они напоминают обо всём…       – И показывают, как многое человек вынес и остался жив… Они не обезображивают твоей красоты, милый. Не делают слабее, – выдыхает Бишоп, вливая в голос всю любовь, на которую только способна, без остатка. Растворяясь, отдаваясь, ведь по-другому попросту не может. – В твоих метках скрыта сила и воля…       Их взгляды вновь сталкиваются, отзываясь в сердце каждого бездонной бурей, соединяющей негу и трепетность во что-то великое, не имеющее ни начала, ни конца. Ветер колышет зашторенные занавески, внося в спальню затухающие звуки города.       Им не нужно торопиться урвать от этой ночи ещё сверх того, что уже было, но Леви чувствует, что она желает большего, и знает, что хочет того же сам. И потому слова, взгляды, касания – всё становится интимнее.       – Я люблю тебя… Я люблю всего тебя… – тихо шепчет Ка́та, ласково очерчивая ладонью его щёку, даря улыбку – голую, без уловки и двойного дна. Леви поворачивает голову, целуя женскую руку с внутренней стороны, и подаётся вперёд, садясь на кровати. Если Катрина повадилась касаться его шрамов, то Леви обычно с упоением чертил из родинок, что рассыпаны по всему складному телу Бишоп, длинные созвездия, неописуемые узоры, вплетая в них отметины службы – превращая в искусство.       Сейчас он по памяти соединяет в многоугольник мириады коричневых точек на её плече, зачарованно и неотрывно смотря в зелёные омуты.       – А я люблю тебя… Всю тебя… – Бишоп, улавливает в ответном взгляде, в улыбке всё невысказанное, но просящееся. И когда Леви порывисто накрывает её губы своими – со всей страстью и трепетом, что ярко стучались о стенки его сердца уже четвёртый год; со всей чувственностью, со всей нежностью – она податливо приподнимается и подстраивается, позволяя их жаждущим телам красноречиво правильно соприкоснуться. А следом – Аккерман ловит поцелуем прерывистый вдох, слетающий с розовеющих губ, стоит его пальцам вновь коснуться влажного клитора, а её бёдрам скользнуть вниз.       Единение, скрепляющее их брак, выходит столь маятным и ярким, что Ка́та, всхлипнув, замирает, прижимаясь к крепкой груди. Свободной рукой Леви оглаживает её спину и чуть настороженно выдыхает:       – Всё в порядке? – она заплошно кивает, тихо смеясь: до чего же он нежный, неописуемо заботливый. Наверняка, никто, совершенно никто из живущих и живших когда-либо – кроме неё – не постиг этого сокровенного, тайного знания о самом сильном солдате человечества…       Вновь кивнув, улыбнувшись, Катрина подставляется под мягкие поцелуи, желая быть обласканной тем, кто навсегда получил её сердце, умыкнув трепещущий комок на крыше под звёздным небом. И остановка в движениях не кажется камерным кокетством или пустым дешёвым и распаляющим капризом; их связь не пачкается низменной грязью – просто в единый миг всего становится пронзительно много, чтобы выразить в словах, чтобы вынести сразу.       Потерянно хныча от неторопливых ласк, которые Леви возобновляет следом, Катрина, чуть рдеясь, признаётся:       – Хочу под тобой… Пожалуйста…       Луна мерцает и, любопытствуя, заглядывает в спальню, что звенит чуткой тишиной. Синева оттеняет крепкие тела капитанов, проливает свет на их сближенные лица. Аккерман сглатывает несносные шутливые фразы: Ка́та устала, потому что слишком много танцевала на свадьбе, а вообще-то он предупреждал, но она лишь смеялась и кружилась снова и снова, счастливая и безмятежная, растворяясь в торжестве и музыке. В конце концов, ведь капитан ясно понимает: здесь дело совсем не в усталости… Не от упадка сил такая трепетная и честная просьба.       И потому вместо острых слов Леви проговаривает иные, следующие искренне и от сердца, и от разума:       – Всё, что пожелаешь, – улыбается мужчина, осторожно придерживая её за талию, перекатываясь на шёлк и нависая сверху. – Тебе не нужно просить, любовь моя… Никогда…       Ка́та всхлипывает, когда их бёдра вновь приходят в движение, а пальцы Леви растирают чувствительный комочек нервов, срывая глубокие маятные стоны. В попытке подарить хоть что-то в ответ, она потерянно зарывается руками в коротких сизых волосах, нежно лелея обострённо восприимчивую кожу – и от подобного простого, но знающего жеста Аккермана возбуждённо встряхивает. Их губы соприкасаются, ласкают друг друга, а языки заискивающе скользят, щекотливо сталкиваясь и распаляя.       – Мне так… хорошо с тобой, – заполошно, будто в забытьи шепчет Катрина, утопая в жаре комнаты. И Леви трепетно вдыхает эти слова, потому что, даже звуча бессчётный раз, они означают безмерно много. Желая быть ближе, она упирается спиной в перину, выгибается и подмахивает тазом в ответ на несдержанные толчки, и низкие стоны Аккермана плавят остаточные грани мира. – Милый мой, хороший мой…       Леви. Ле-ви. Простое имя из двух слогов становится для неё песнопением и звучит так легко, но столь сердечно… Великие Стены, это слишком прекрасно, слишком горячо и страстно… и ещё тысяча “слишком”, которые Ка́та едва ли может облечь в оболочку блёклых слов, нисколь не отражающих и сотую долю восхитительной неги, что лишь неумолимее нарастает с каждым уверенным движением капитана…       Их чувственность доходит до края. Припадая на локоть, прижимаясь к нежной груди, Леви касается её лица, оглаживая подушечкой пальца мелкий рубчик на щеке, вынуждая Бишоп посмотреть в его глаза:       – Позови меня, Ка́та. Позови меня… – губы Аккермана трогает мягкая улыбка: – …моя любимая жена…       – Леви… Мой милый Леви… – сквозь сбитый стон шепчет она, цепляясь за его сильные плечи и старательно запоминая, как заветное слово, новый прекрасный титул, слетает с её языка, навсегда закрепляясь за единственным мужчиной, с которым она решила соединить свою жизнь. – Мой муж…       В тот самый миг всё сходится в единой точке координат: и жаркий поцелуй, делящий дыхание на двоих, и глубокие рваные толчки, и касания её ладоней, и ласки его влажных пальцев – раскинутые бёдра Ка́ты, дрожа, сжимают Леви, и Бишоп потерянно откидывается на перину, а капитан в продроге прерывисто стонет. И удовольствие в яркой эклектике сплетается с пламенным кружевом неги, что укрывает молодожёнов от внешнего мира.       На чернильном небе вновь зажигаются древние звёзды, холодные и далёкие. Шёлк простыни и одеял податливо скользит по коже. Это не просто ещё одна ночь, что прибавляется в копилку к уже встреченным рассветам; и для Леви, и для Ка́ты подобное всегда становится чем-то бóльшим, тонущем в полотне чувств и связей их душ.       И теперь, распарено лаская её сбитые, запутанные каштановые кудри, лёжа на боку и столкнувшись коленями, Аккерман не может не улыбаться, как мальчишка, поддаваясь соблазну, быть счастливым здесь и сейчас. С ней.       Ка́та сонно моргает, медленно и томно. Её зелёные радужки полнятся цветом, затмевающим и летнюю листву за окном, и форменный зелёный плащ в шкафу. Она замирает на какое-то время, рассматривая мужа, а затем – видимо, найдя какой-то ответ для себя – мягко ластится, подставляясь под касания его ладони, купаясь в ласке.       – Слишком сильно тебя люблю … – признание рождается само, когда Леви невзначай задевает цепочку с кольцом, с оттенком грусти вспоминая все потери, и больше не желает таиться: – Без тебя… Ка́та, ты так много привнесла в мою жизнь… И теперь мне кажется, что без тебя я не смогу… Попросту не смогу…       Она осторожно приподнимается, не позволяя сердцу испуганно замереть. Очерченная луной, Бишоп разгоняет улыбкой все мороки и призраки, лишь касаясь его лица:       – Тебе не придётся быть без меня, Леви. Я никуда не уйду. Обещаю. Всё в моих силах приложу к тому, чтобы быть с тобой, быть подле тебя, быть для тебя… Потому что ты слишком мне дорог, милый… Потому что я тоже безмерно сильно тебя люблю… – выдыхает Ка́та, обнимая мужа и соприкасаясь своим лбом с его. Она тоже более не сумеет жить в мире, где нет столь надёжного сердца, столь искусных клинков и такой острой улыбки. Леви вплёлся куда-то глубоко-глубоко, в саму её суть, и отныне – их двое, но родственные души почти что едины. – Давай не будем гадать, что боги готовят смертным?       Аккерман сипло смеётся, мажа губами по её щеке. И Катрина улыбается, ощущая искренность и нежность.       – Чтобы они там не готовили, я сдержу свои клятвы… – Ка́та, приподнявшись на локте, накрывает его губы своими, принуждая умолкнуть и не гневить небо, культ Стен, неведанных сущностей, что строят ковёр жизни из сотен тысяч нитей, сплетая судьбы людей и в шутку обрезая какие-то линии в угоду общего орнамента.       Катрина чувственно растворяется в горячих касаниях, целуя и влажно отвечая на игру языка мужа, не думая, о которых из клятв говорил Леви – любить, даже если Смерть разлучит их или всегда возвращаться друг к другу, уважать решения партнёра или служить делом и помышлением… В конце концов, она знает: Аккерман сдержит их все. И она тоже…       – Ты никогда не жалела, что выбрала меня? – голос, граничащий с хрипотцой, возмущает тишину спальни. Бишоп жмурится, распарено отвечая смешком.        “Ты никогда не жалела, что выбрала меня?” – он не может спрашивать подобный вопрос всерьёз. Если бы жалела, разве бы согласилась пойти под венец?       Осознавая это противоречие, Ка́та не хочет отвечать всерьёз и, повинуясь спонтанному желанию спесиво смешать карты, остро прищуривается:       – Пока что? – Аккерман прыскает и принимается щекотать её холодными пальцами по рёбрам, смеясь и вторя ответному звонкому смеху. Катрина в шутку пытается вывернуться из полуобхвата-полуобъятий, но следом позволяет Леви прижать её к своей груди. – Тебя выбрало моё сердце, – выдыхает она, сокровенно тихо, более не противясь. Сдаваясь на его милость. – А я последовала за ним. И никогда не жалела, Леви. И никогда не пожалею. Ты подарил мне любовь… а она покрывает всё, сглаживает, заполняет…       – Даже когда я подорвался после первой ночи? – Катрина угукает и, высвободившись, приподнимается, целуя его в уголки губ. – Даже когда я, дурной, огрызнулся про сервиз? – Ка́та сипло отвечает “да”. В конце концов, это и есть суть настоящей, истинной любви: любить целиком, а не мозаикой – всего и вся – растворяясь, отдаваясь без остатка. – Когда я разбудил тебя на четвёртый день, борясь с собственным одеялом из-за ночного морока? Когда меня шили полуживого, а ты плакала в коридоре?..       – Не так уж много раз я и плакала…       Леви с любовной ухмылкой всматривается в восхитительные зелёные омуты.       – Ты врунья, моя любимая плакса…        “Лю-би-ма-я… Лю…би…мая… Моя…”       В остаточной неге они касаются друг друга, разморено успокаиваясь, преодолевая жадность и подчиняясь объятьям ночной нежности. Из гостиной слышится глухое размеренное тиканье часов, но счёт времени сбивается совершенно: лишь спустя какой-то невообразимый отрезок до рассветных сумерек, молодожёны решают пойти в ванную, обмыться, и уже после подумать, что делать дальше.       Ка́та расслабленно приподнимается следом, когда Леви садится на перине. Тянется ближе, получая желанный поцелуй в лоб, висок, нос и щёки. Мечтательно улыбаясь, она позволяет Аккерману зарыться пальцами в её кудрявых волосах и замереть так на короткий миг, дабы забыть обо всём остальном. О грядущей сладостной неделе увольнительных дней, которую они в шутку прозовут “медовым месяцем”; о работе, что пресечёт этот маленький отпуск, о новобранцах, которых нужно будет тренировать и воспитывать после набора; о будущной поездке в Шиганшину к брату…       Но это – где-то несказанно далеко, а пока есть только он и она. Отныне муж и жена.        Заботливо придерживая за руку, Леви помогает ей подняться и, оглядев кровать, немного расстроенно цокает:       – Тц, жаль только, что бельё испачкали. Наверняка спать на нём – одно удовольствие.       Ка́та тянет его вслед за собой в ванную, шлёпая босыми ногами по полу. Они действительно устроили беспорядок, однако, улыбаясь ему, Бишоп будто бы просит не жалеть, и Леви улыбается в ответ, ведь эта ворчливость – лишь шутка, не более. Конечно, он не хочет и не может сожалеть о свершившимся.       – В шкафу лежит второй комплект… – Аккерман тепло смеётся на такую предусмотрительность, а Катрина щурится. Весело и беззаботно. – Специально для такого чистюли, как ты…       Остаток ночи они проводят в спутанной мешанине дрёмы и бодрствования, перешёптываясь и обмениваясь поцелуями, касаниями, общным молчанием. И тихие титулы пронзают ткань сумерек бессчётное количество раз, рассеивая мрак клубящихся теней в доме; будто бы Ка́та и Леви старательно пытаются впитать новые слова в свою кожу, в каждую мышцу и нерв, наполниться этим и запечатлеть навсегда-навсегда-навсегда:       – Муж…       – Жена…       – Муж…       – Жена…