Будут танцы так себе

"О короле можно судить по тому, как танцуют во время его правления"

      С наступлением зимы дымчатые сумерки захватывают землю с особой вольностью ещё в дневные часы. Тёмные серые тучи мягкой ватой затягивают небо, лишь способствуя тому, что тени, перестав таиться в закоулках, вышагивают и на главную площадь, и в бедные лачужки, и даже в огромные дворцы высокопоставленных чинов – природа с особой изобретательностью равняет всех одной гребёнкой, пусть и на сущее мгновение. Ведь в следующую секунду раздаются два коротких хлопка в ладоши и, не успеешь опомниться, а в центральном коридоре и высоких залах все свечи уже зажжены чьей-то невидимой, но услужливой рукой.       Мягкое мандариновое пламя, умноженное, будто в калейдоскопе, в тысячу раз, оттеняет наступившие сумерки, прогоняя холодный страх и минутную спутанность. Даже колкие снежинки, настойчиво бьющиеся о стекло арочных витых окон, неожиданно по волшебству кажутся не морозными снарядами, а приветливыми посланниками зимы, вступившей в свои законные права.       Когда заминка со светом решена, управляющий балом, гордо поправив галстук-бабочку – комично большую для столь аристократическо-тонкой шеи – вновь хлопает в ладоши, привлекая внимание гостей к своей персоне. Деланно откашлявшись, он громко оглашает названия следующих пяти танцев, а официанты, уже установившие свежие подносы с кушаньями на банкетных столах, быстрее якоря УПМ устремляются угодливо петлять сквозь толпы аристократов, принимая деньги и выписывая чеки.       Пока оркестр настраивается, а новые туры танцев пока не куплены, солдаты пользуются передышкой и разбредаются по зале кто куда. Катрина, перебрасываясь полушёпотом шутками с Ханджи, быстро ретируется к фуршетным столикам. Зое тут же берёт со стола яблоко и с самым непринуждённым видом откусывает мякоть, остаточно хихикая. Кáта, стараясь затеряться за высокой вазой с виноградом, жадно пьёт воду: последний тур танцев длился дольше предыдущих; и хоть все разведчики были толерантны к высоким физическим нагрузкам, пытка балом оказалась для Катрины изощрённым и тяжким видом упражнения в выносливости. Платье, взятое из ателье проката, под второй час плясок стало впиваться швами в кожу, непышная складчатая юбка лишь стремительнее тяжелела, намереваясь утащить Бишоп или в землю, или в неловкое падение, а туфли немилосердно сдавливали стопы. В купе с тем, что помимо осанки, все разведчицы были обязаны держать милую улыбку, общее состояние и Зое, и Каты стремилось в минусовые прерии оценки.       Допивая воду и выслушивая расчёты Ханджи о пропорциональности снеди и знати, Катрина чуть прикрыла глаза, позволяя тем отдохнуть от пестроты залы. Всё вокруг было залито ярким светом, что придирчиво обличал миру все цвета, впитанные разными платьями, костюмами и аксессуарами.       Ежегодный зимний благотворительный бал, устраиваемый под благосклонную улыбку короны, был в самом разгаре. Единственный день, когда военные корпуса имели возможность получить пожертвование, что шло в обход общей структуры и полнопроцентно предоставлялось в ведомость командора. И Эрвин Смит явно не хотел упускать этот шанс. С одобрения главнокомандующего Шадиса, командир вновь составил список старших офицеров, что были обязаны явиться на торжество для заработка взносов. Система поражала своей простой элегантностью: по скучающим дворянским домам рассылались приглашения, зазывающие дам и господ посетить торжественный бал, в ходе которого им удастся не только хорошо потанцевать и отведать изысканных блюд от лучших шеф-поваров ведущего дома при дворе, но и познакомиться с “лучшими солдатами королевства”.       В свою очередь с военных корпусов требовалось малое: списки танцующих старших офицеров и приличный внешний вид. Члены Разведки, Военной полиции и Гарнизона являлись в залитый светом дворец приодетые кто во что горазд: мужчины гордо оправляли пиджаки, смахивали невидимые соринки с наплечников и поправляли блестящие булавки, щеголяя вычищенными прокатными туфлями; дамы снимали или шили платья самых различных фасонов и цветов, исхитряясь выглядеть как можно более элегантно.       Узкие юбки чередовались с пышными подолами, поддерживаемые кринолином, рукава-фонарики и буфы то и дело терялись или в открытых плечах, или сменялись дымчатыми накидками, целомудренно струящимися в танцах за своими хозяйками. В конце концов, разодетые в пух и прах аристократы окончательно смешались с такими же нарядными солдатами, что теперь незнающий взгляд с трудом мог отличить: кто отправится после празднества за пределы стены Сина, а кто останется в столице. Служащие военных структур выдавала лишь небольшая брошь, на которой была вышита эмблема их корпуса и цифра, приколотая к браслету на левой руке – личный номер каждого офицера, совпадающий в кодовике управляющего бала с фамилией и именем зарегистрированного танцора.       Меж знатью и солдатами имелось и ещё одно отличие, в коем и крылась суть мероприятия: выбор на право танцевать. Аристократы могли сделать взнос на требы, а взамен получить табель любого понравившегося офицера для танца соразмерно своему пожертвованию. А военные обязались соглашаться и танцевать тур с тем, кто предоставит им табель в руки. Только танец и ничего более. Однако начальство не удивлялось, если некоторые подчинённые не являлись на свои квартиры, а на следующий день корпус получал очередное пожертвование.       Для Кáты этот благотворительный бал стал первым с момента получения капитанского чина, и подобный опыт купли-продажи скорее выматывающее веселил, нежели приедался.       – …Но, конечно, подобные цирковые мероприятия никогда не наскучат, – дожёвывая яблоко, продолжает меж тем Ханджи. Сквозь стёклышки очков видится, как её глаза поблёскивают научной заинтересованностью. – Здесь всегда собирается такой разнообразный материал для исследований психотипов и патологий, что мы с Моблитом всякий раз после исписываем пару стопок листов…       На это замечание Кáта, не сдержавшись, заливается громким смехом, вплетающимся глубоко в органы живота и щекочущем желудок и печень. Хоть оркестр уже настраивается и разыгрывает пару нот, а в зале царит гам передышки, всё же Бишоп явно чувствует кожей, как несколько пар глаз из толпы осуждающе впиваются в неё. Утопив смех в бокале с водой, Катрина распрямляет плечи, жалея, что не может по-детски показать язык всем осуждающим. Что вообще предосудительного в смехе?       – Сервировка в этот раз просто отвратительная, – рядом вдруг появляется Леви. На лице застыла обыденная сварливая маска, а в руке – тарелка с закусками. Поставив блюдо на столик между Ханджи и Катриной, мужчина ворчливо замечает: – Мне пришлось тащиться в дальний угол, чтобы найти эти канапе и бутерброды с икрой…       – За этим столом тоже есть закуски, Леви, уж лучше бы ты отдохнул… – Кáта сочувственно касается его плеча ладонью, едва сжимая чёрную ткань пиджака. Аккерман лишь фыркает, качая головой на аргументы, чем вызывает на лице Бишоп тёплую улыбку.       – Пустое. Лучше ешь. Икра полезна – Ханджи не даст соврать. – Он подталкивает тарелку к Катрине и, лишь убедившись в том, что жена всё же стаскивает перчатку с руки и берёт бутерброд, расплывается в сдержанно-довольной ухмылке. Уже начав жевать, капитан вновь обращается к подруге: – Четырёхглазая, ты тоже угощайся, пока тебя не утащили танцевать…       Зое усмехается, беря на свою долю закуску, и, оправив высокую причёску, смотрит, как канитель с продажей табелей начинает стихать. Сегодня Зое купалась в лучах музыки и внимания: многим дворянам было интересно станцевать со “странной учёной из Разведки”. Хотя на этом балу далёкую от жизни и народа аристократию интриговали практически все офицеры, и каждый по-своему: высокий, статный Эрвин Смит порой пропускал перерывы, выделяемые после каждого пятого танца, и танцевал чаще большинства сослуживцев; Мика Закариаса старались выкупить дамы, уверенные в своём оригинальном парфюме – желая получить комплимент; а у сильнейшего воина человечества так и вообще не было шанса пропустить какой-то тур. Табели Леви выкупались стремительно и беспощадно.       Вот и сейчас, стоило оркестру заиграть более уверенно вступительную часть перед предстоящим вальсом, как подле Аккермана тут же возникла тонкая рыжеволосая леди.       – Капитан Леви, – не то утверждение, не то вопрос заставляет мужчину оглянуться и сдержанно кивнуть – Смит доходчиво объяснял каждый год офицерам, что им обязательно нужно быть воспитанно-вежливыми со “спонсорами”. Дама расплывается в тонкой улыбке, самодовольно протягивая табель Аккерману – заверение, что сейчас она имеет право выдернуть его из любой части дома и заставить плясать. – Будьте добры, капитан… А правда ли, что вас именуют сильнейшим воином человечества?..       И вновь один и тот же избитый вопрос – никакой фантазии. Леви чувствует острое приторное желание осклабиться и едко пошутить, но стоит коротко выдохнуть и он снова берёт себя в руки. Вместо шкодной шутки Аккерман решается на лёгкий невербальный шаг: игнорируя поданную ему ладонь, он подаётся к Катрине и коротко целует жену в щёку.       – Не скучай, любовь моя, – улыбается он, на мгновение всматриваясь в искрящиеся зелёные глаза. А затем, выучено щёлкнув каблуками, подаёт локоть спутнице поневоле, отправляясь в центр зала. Кáта провожает мужа взглядом, не выражающим ни капли ревности, и едва вслушивается в шутку, которую отпускает Ханджи.       Дирижёр взмахивает палочкой, музыканты с особенной чуткостью наигрывают свои партии, которые, сплетаясь друг с другом, формируют канву, укрывающую весь зал от высокого потолка до твёрдого паркета. Партнёры сменяются от тура к туру, шуршат подолы юбок, стучат лакированные туфли.       Кáта убирает очередной табель в неприметный карман своего платья и танцует с высоким вальяжным герцогом, что без умолку трещал про солидные партии невест. Его сменяет старичок, что некогда был майором в Военной полиции, а ныне – в отставке с двумя сыновьями и тремя внуками. Руки у пожилого майора трясутся и то и дело соскальзывают с позиций, что им приходится танцевать вместо мазурки что-то простое и приставное, держа ладони в два замка. Впрочем, беседа с пожилым майором строится приятная и непринуждённая, чего не сказать о следующем партнёре: тот хоть и также сед и увешан ещё большими орденами, но стоит тому открыть рот, как уши даже у прошедшего казарму капитана заворачиваются в трубочку от количества пошлостей. Бишоп старается не вслушиваться и сосредотачивается на ощущении лёгкости, что царит в её теле во время танца, а ещё – на мимолётных переглядках с Леви. Пойманная мягкая ухмылка среди тысяч лиц чужих людей будто озаряет залу, а короткий кивок или едва уловимое движение руки, направленное не партнёру танца, а партнёру сердца, подпитывают тепло в груди. Сносить любую тяготу легче, когда знаешь, что родной человек рядом.       Следом табель Бишоп внезапно выкупает молодая дама, с которой танец выходит забавным и неловким из-за длины их юбок, а затем – напыщенный молодой повеса. Кáта со скепсисом становится в позицию, уже ощущая по взгляду и манере говорить, что ничего хорошего этот тур не предвещает. И действительно, стоит заиграть музыке, как пальцы аристократа уходят с должного места – и не по причине старческого дрожательного заболевания.       Сделав несколько раз замечания, Бишоп получает в ответ лишь нахальный прищур и заявление:       – Будьте добры, не упрямиться. Я вас купил, милочка. – Кáта смеряет его самым строгим взглядом в своём арсенале, чувствуя, как молодой человек всё же вздрагивает.       – Тогда вам должен быть известен мой корпус, – продавливая каждое слово, капитан позволяет себе остро улыбнуться: – А в разведке быстро учат простому навыку: ломать противнику руку в семи местах.       В длинных коридорах уже не так много подсвечников, как в главной комнате дворца. Но общие сумерки играют лишь на руку: становится видно, как за высокими окнами, оттенёнными прямыми шпросами, клубится снег. Кáта допивает кислый яблочный сок и ставит пустой бокал на каменный подоконник, куда следом отправляются и кружевные перчатки. Чуть поджав губы, Катрина всматривается в игру белых хлопьев, белых прямо как лицо её предыдущего партнёра по танцу, когда она сказала тому про сломанные кости. Теперь же в соседней бальной зале слышится затухающая мелодия вальса. У Бишоп в кармане – её табель, свидетельствующий о состоявшемся танце, а также общественное оправдание: у партнёра внезапно закружилась голова.       Зачесав кудри, девушка подходит как можно ближе к стеклу, упираясь бёдрами в подоконник, и с наслаждением вдыхает морозный зимний воздух, позволяя тому наполнить лёгкие до отказа. Холод освежает и бодрит, прогоняя начавшуюся головную боль и мышечное напряжение прочь. Кáта вновь мысленно настраивается, чтобы после короткого перерыва вновь вернуться в залу и продолжить танцевать на благо Разведкорпуса. Переведя дух, Катрина скользит глазами по открывшемуся за окном пейзажу: большой ухоженный сад знатно припорошён снежным покрывалом, синеющим в свете полной луны, которую тучи, мелко раздробившись, тоже пропустили на праздник жизни.       Вьюга заискивающе воет, заставляя стёкла в арках дребезжать, отзываясь на встречный напор. Кожа на открытых руках и спине вдруг разом покрывается скопом мурашек. Кáта сбито моргает, напряжённо вслушиваясь в тишину коридора, пытаясь понять, что её насторожило.       И почти в следующий миг по коже прямо между лопаток проходятся чьи-то пальцы. Возмущённый жар прокатывается, накрывая её от макушки до пят: это уже выше глупых шуток и игр в приставучее преследование, подобное – уже открытое домогательство. Повинуясь чистому инстинкту Кáта выхватывает из припрятанной кобуры нож, привычно прокручивая его в пальцах. Едва повернув корпус, перехватывает руку противника и, вывернув кисть в захват, резко припечатывает незваного гостя к стене возле окна, приставляя клинок к горлу.       – Великие Стены, боюсь представить, где ты носишь нож в этом платье, – хрипло, но с ухмылкой говорит знакомый голос. Катрина шумно выдыхает, лишь сейчас рассматривая в сумраке Леви.       – Ты специально подкрался? – немного раздражённо бросает она, убирая лезвие от кожи. Леви привычным жестом ведёт плечами, то ли распрямляя их, а то ли, наоборот, сбрасывая напряжение. Чуть небрежно касается пальцами шеи, ощупывая кадык, и удовлетворённо расплывается в острой улыбке, смотря на жену.       – За кого ты меня приняла? – Бишоп, всё ещё сердясь, пожимает плечами. Мало ли за кого: сегодняшний день был щедр на приставучих мужчин и женщин, которых разведчики привлекали особенно, видимо из-за общего предубеждения, будто в их корпусе все люди, живущие не столь долго, вечно стремятся урвать кусочек впечатлений.       – Ты всегда касаешься сначала плеч, – бурчит она, объясняя свою рефлекторную реакцию.       Глаза Аккермана становятся более голубыми, более обеспокоенными:       – К тебе кто-то лез? – серьёзно спрашивает Леви, вслепую находя её свободную от ножа руку. Кáта выдыхает и расплывается в улыбке, предупреждая бурю.       Она качает головой.       – Я всем ответила “нет”, милый, – шутит, вдруг игриво прищуриваясь. – А где твой нож?       Леви коротко усмехается, что отзвук его голоса разлетается в длинном арочном коридоре эхом.       – Ты знаешь. Можешь проверить.       Бишоп на мгновение всматривается в родные омуты, а затем, убрав свой клинок, осторожно кладёт руки на чёрный пиджак костюма. Расстегнув пуговицы, скользит ладонями по рубашке – идёт по рёбрам к бокам туловища. И слева нащупывает ремень кобуры и следом – рукоять ножа. Слышит, как Аккерман выдыхает смешок.       – Умница.       Из залы доносится шум аплодисментов, сопровождаемый объявлением следующих танцев. Леви касается ладоней жены, переплетая их пальцы, всматриваясь в то, как лунный свет играет на их коже – открытой, без перчаток или иных преград.       – А как шли твои дела? – тихо спрашивает Кáта, тяня получившиеся замки на себя, вынуждая Леви ступить шаг от стены. Чуть покачиваясь, она в шутку принимается пританцовывать, едва раскачивая скреплёнными руками в такт далёким аккордам оркестра, что наигрывал рваные такты из будущей музыки для плясок.       Аккерман расслабленно склоняет голову на бок, позволяя жене увлечь его в импровизированный танец. На самом деле он любуется ею: как женские губы трогает улыбка, а ресницы, чуть блёклые у корней и насыщенно-чёрные дальше, мягко очерчивают зелёные глаза; даже простое шёлковое платье на бретельках с тонким поясом, смотрелось на Кáте произведением искусства: плечи и руки были обнажены, а ткань очерчивала по-солдатски стройное, точёное тело.       Леви нравилось это противоречивое сочетание – хрупкая, но стойкая, нежная, но сильная. И любящая, безраздельно любящая: вопрос, заданный ею, так и повисает в воздухе меж ними.       "А как шли твои дела?"       – Последние два танца были опять с той рыжей барышней. Утомительная трещотка, – сипло выдыхает капитан.       – Сегодня на тебя прямо-таки вешаются все аристократки, – Кáта чувствует, как Леви притягивает её ближе. – Мне стоит начинать беспокоиться?       – А мне не нравится, как на тебя порой смотрит Эрвин, – в тон язвит он. – Мне стоит начинать беспокоиться?       – Леви… Нашёл к кому ревновать… – смеётся Катрина, подаваясь вперёд и запечатляя короткий поцелуй на гладкой щеке.       Аккерман приподнимая сцепленные руки, когда Кáта кружится, поворачиваясь к нему спиной. Луна мерно оттеняет заколотые шпильками завитки, обрамляющие её лицо, что на мгновение у Леви перехватывает дыхание.       – Тц, я не ревную, – мужчина плавно покачивается, вторя спонтанному безаккомпанементному танцу. Чувствуя, как Катрина откидывает голову на его плечо – повинуясь внутреннему порыву – капитан тут же поворачивается и мажет губами по её виску. Никогда и ни к кому он не мог и не желал ревновать эту восхитительную женщину, что так долго и упорно ждала, пока Аккерманское сердце растает, а упрямый разум сдастся. – В конце концов, это бессмысленно. Мы взрослые люди. Я выбрал тебя, ты выбрала меня. Это – честный расклад… – их неспешные шажки мешаются с шорохом подола насыщенного зелёного платья, взятого в прокат и оттого подшитого не совсем под её рост. Всё же, Леви тихо выдыхает: – Но мне не нравится его взгляд…       – Скажи при случае…       – Скажу. Уж не беспокойся, – фыркает он в ответ, вновь целуя её. – Может, пойдём и сядем в зале?.. До конца перерыва ещё есть минут пять. У тебя наверняка устали ноги от всех этих плясок…       Ощущая теплое дыхание, опаляющее кожу, чувствуя нежность и заботу, которыми пропитанно каждое слово мужа, Кáта окончательно теряется в волшебстве мгновения. Они буквально в двух шагах от бальной комнаты, но отчего-то ей чудится, будто сумерки коридора укрыли их надёжным платом, позволив хотя бы ненадолго оказаться лишь вдвоём. Только вдвоём.       – Не хочу. Мне так хорошо с тобой, Леви… – она умолкает, чуть отстраняясь и вновь поворачиваясь к Аккерману лицом. – С тобой это чувствуется по-другому… Совсем по-другому. Всё легко и просто, будто и не танец, а спокойное и безмятежное счастье…       По мужскому лицу скользит заискивающая тень.       – Тебя уже, кстати, купили на следующий тур…       – Не говори это так, – шипит она, безвольно упираясь лбом в сильное плечо. Короткий вдох, и любопытство с дотошностью берут верх: Кáта, чуть прихмурившись, шмыгает носом: – Умоляю, пусть это не снова тот лоснящийся старикан с проседью и орденами за государственные заслуги, а, Леви?       – Нет, – мешает он со смешком. – Думаю, тебе понравится партнёр.       Катрина задумчиво моргает пару раз, а затем отстраняется, заглядывая мужу в глаза:       – Молодой и непротивный?       – Полагаю, в высшей степени…       – Помилуйте, великие Стены, кто же купил мой табель?.. – бормочет Бишоп, и Леви прилагает колоссальное усилие, чтобы форменно не рассмеяться.       – Я, Кáта. – Видя шутливое недоверие, скользящее в её мимике, капитан достаёт из внутреннего кармана табель и протягивает ей. Катрина без зазора совести просвечивает бумагу на свету, выискивая водяной знак короля, и старательно всматривается в печать.       – Ты ведь никого не обокрал? – цокнув, Леви притягивает её к себе, оставляя на мягких губах поцелуй, пока женские плечи мелко подрагивают от смеха.       – Капитаны разведки, конечно, нищие в сравнении со светскими обалдуями, но не настолько, чтобы я не мог себе позволить танцевать с собственной женой. У меня перерыв после пяти туров, у тебя – новый круг… – блёклый синий свет оттеняет прямые мужественные черты его лица, выражающего решительность и уверенность. – Тут даже по регламенту бальному не придерёшься.       – Получается, ты спонсируешь будущую экспедицию за Стены, – лукаво улыбнувшись, Кáта подаётся ближе и игриво мажет поцелуем по его подбородку – то ли намеренно, а то ли по случайной неловкости. – А ведь Эрвин получит списки “благодетелей”… Представляешь, как он обрадуется, что ты тоже неравнодушен к общему делу во благо Человечества…       Леви закатывает глаза, деланно громко цокает, что эхо арок умножает недовольство эхом:       – Тц, обойдётся. Я попросил отправить мой взнос в приют в Каранесе… – Бишоп расплывается в мягкой улыбке, чувствуя, как тепло и так оплетающее её сердце, отданное этому мужчине, становится сильнее.       В зале слышится финальный аккорд и оклик управляющего балом о следующем танце.       Аккерман расхолаживающе щелкает языком:       – Может однажды Эрвин подцепит богатую аристократку, которая будет выделять ему на “солдатиков” чемодан монет, и нам больше не нужно будет притворяться покупными клоунами… – Катрина смеётся и её смех отзывается где-то в колодце бездонной души. Она там. Она везде.       Прищёлкнув каблуками, девушка резко отступает на шаг, и пространство меж их телами кажется пропастью. Но проходит мгновение, и капитан протягивает мужу ладонь, приглашая идти в залу вместе. Стекло дробно подрагивает от нового порява пурги, мелкие снежинки стучатся в окно, будто упрашивая пустить и их на праздник слуха, зренья, осязанья в танцевальные комнаты, где щекочущий запах мандаринов мешается с игристыми нотами вина и шампанского, а люди, защищённые великими Стенами, забываются в танцах.       – Спасибо тебе… – она замолкает, так и не уточнив, за что именно: за компанию в тёмном коридоре, за поддержку, за покупку её табеля или вообще за присутствие в её жизни… Леви сипло усмехается, крепко сжимая тонкую ладонь. Он чувствует невысказанное сердцем: за всё.       Идя к двери, они шутливо перебрасываются шпильками, чтобы следом перекрыть колкости мимолётными поцелуями. Леви придерживает массивную деревянную вырубку, пропуская жену в блеск залы, и, проскользнув меж пар, они становятся вместе, под удивлённые вздохи аристократов вокруг. Управляющий тут же переводит всё в шутку, объявляя о шалостливой законности сего, и оркестр начинает петь, увлекая каждого в объятья шажков и движений, а Катрина утопает в голубо-серых глазах, полных нежной любви. Леви смотрит на неё – только на неё.       И их маленький дуэт плавно скользит по зале, выписывая складные пируэты, растворяясь в музыке и в друг друге, пока за высокими окнами бушует вьюга.