Кудри

      Позднее осеннее солнце прорезает бесцветные угрюмые тучи широкими полосами, что ложатся на округ Трост неровными пятнами. Промозглый ветер, порывы которого предвещали скорую зимнюю стужу, воровато скользил меж домами в поисках приоткрытых окон, дабы влить в комнаты стылый воздух.       Рама поддаётся на напор стихии, когда Восточный ток сталкивается с зданием штаба Разведкорпуса, ударяется о горшок с цветком, когда-то подаренным Ханджи. Стекло звонко дребезжит, а ветерок фривольно принимается шарить по бумагам, разложенным на совещательном длинном столе, разметая документы в беспорядочную мозаику.       Хаос привносит в рабочую атмосферу неприятные ноты. Катрина с возмущением поджимает губы, пытаясь придавить написанные отчёты к столешнице, однако ветер лишь сильнее напирает на окно, и все старания идут насмарку.       – Закрой окно, – раздражённо пыхтит капитан, предупредительно закрывая чернильницу. Если та перевернётся, всё затраченное время пропадёт бесславно, а от подспудного осознания, что часы эти – внеурочные, Кáте лишь обиднее туманная перспектива провала. – Смит, ради Стен, если…       Она не успевает договорить угрозу, так как в следующий миг шквал ветра усиливается и замирает штилем: Эрвин защёлкивает крепежные замки на раме и с вкрадчивой улыбкой оглядывается на Бишоп.       – Меньше слов, больше дела, Кáта, – спокойно напоминает командор, кивая на бумаги, как ни в чём не бывало. Катрина в лёгком недовольстве хмурит брови, дивясь самодовольству начальника и друга в едином флаконе.       – Можно и повежливее, это вообще-то в мои обязанности не входит, – не оставаясь в долгу, язвительно бурчит она в ответ, усаживаясь обратно за стол и пододвигая новые документы к себе.       Смит прячет ухмылку за раскрытой картой и исподволь следит за тем, как Кáта, вновь оправив рукава рубахи, берётся за перо, педантично щёлкает крышкой от чернильницы – по повадкам прямо как Леви: подцепив лишь безымянным и большим пальцами; а следом, по привычке, мажет кончиком перьевой ручки по носу. В желании поскорее закончить, подогреваемое воображением вечера и ужина, Бишоп пишет скоро, выводя бегло, но различимо отчётный доклад.       Солнце по-осеннему быстро скользит по небосводу, упрямо стремясь к горизонту. Ветер покато скользит по Восточной стене штаба, дождь медленно накрапывает по стеклу. Эрвин успевает дописать список офицеров на ежегодный благотворительный бал, расписывается фамилией, а следом чуть не подскакивает, когда рядом на стол бухается стопка документов.       – Готово. – Кáта инертно салютует в шутку. Взгляд неосознанно падает на бумагу с росписью, и, прочитав заглавие, капитан кривится: – О, Стены, только не говори, что опять записал меня и Леви на этот аттракцион невиданной щедрости…       Видя, как командор беззвучно смеётся, она закатывает глаза и отходит ко стулу, снимая со спинки китель и надевая форменную куртку, чтобы уже идти на слякотную улицу.       – Леви приносит большую часть дохода. Да и у тебя хорошо выкупают табели. Так что надеюсь, вы с Нанабой и Ханджи уже начали подготавливаться и искать платья. – Замечание Эрвина не радует, но охлаждает, вынуждая действительно задуматься о грядущем. Кáта оправляет лацканы и устало выдыхает. С этого года, во-первых, им с Зое обещалось быть более радостно на бале, ведь Нанаба получила старший чин и ей также предстояло кружиться с аристократами в вихре музыки и неуместных шуток. Но о платье всё же и вправду стоило озаботиться пораньше: найти прокатное ателье и забронировать наряд, ведь чем ближе был бал, тем меньше хороших позиций оставалось.       – На следующей неделе зайдём в ателье мадам Хард… – отзывается Катрина, а Эрвин покровительственно кивает, начиная перебирать готовые документы.       – А волосы?       Кáта заторможено моргает, невольно хмурится, оглядываясь на друга. В усталой горячке дня, перенеся утренние тренировки с отрядом и дальнейшую писанину, включая и внеурочные часы, Бишоп приходится тугодумно прокрутить слова Эрвина ещё раз.       – А что “волосы”? – её рука рефлекторно поднимается, вплетаясь в короткие каштановые кудри, вычленяя мелкий завитый локон и сжимая его, будто спасительную нить.       – Думал, в кои-то веке ты решишь постараться и сделать нечто праздничное, – равнодушно пожимает плечами Эрвин, закончив с документами и вновь возвращаясь к карте. – Тебе наверняка пойдёт с прямыми.       Капитан сглатывает, будто падая в бездонные раздумья. Она так мешается, что по скрытой иррациональной причине ей становится стыдно и неловко за себя:       – Но… мне нравятся мои кудри.       Смит снисходительно улыбается.       – Да, однако… Ты же вечно с ними ходишь. – Кáта уже желает перебить, напомнив, что ходит она так лишь по простой причине структуры волос, а не по прихоти, но командор оказывается быстрее в словестном искусстве. – Разве Леви никогда не просил тебя, ну, скажем так, поменять уже причёску?       Входная дверь квартиры хлопает с осенней отстранённостью. Катрина инертно стаскивает высокие форменные сапоги, оставляя их на коврике в коридоре и отмечая на задворках сознания, что обувь надо будет помыть попозже: слякотная осень не щадя прилипала грязью. Затем капитан шлёпает в ванную комнату, по пути стаскивая планшет и куртку и оставляя их на кресле в гостиной.       Зеркало встречает её смурным взглядом, наполненным смятением. Бишоп принимается намыливать руки, счищая чернильную кляксу с запястья. Умывшись, придирчиво всматривается в своё отражение.       Короткие кудри обрамляют лицо и вьются, так и не доходя до плеч. Кáта крутит головой, разглядывает игру тусклого света в волосах. Вода в раковине чуть пенится, когда Катрина подставляет ладони под напор из смесителя, а следом – подносит руку к прядям и замирает.       Зёрна сомнения, посеянные Смитом как бы между прочим в ненавязчивой беседе, медленно укореняются, начиная ветвиться в сознании. Кáта с сомнением хмурится, смиряя себя в зеркале строгими глазами.       За многие годы брака она уже выучила многое, что Леви нравилось и что он просил выполнять. Например, вытирать за собой разлитую воду на кухне или поддерживать складный, хоть и невеликий порядок в собственных вещах в шкафу; или следовать базовым правилам гигиены… Однако никогда Аккерман не говорил ей что-либо о её внешности. Ни единого раза Катрина не слышала от него укорительного слова о выбранном наряде, платье или причёске. Леви с готовностью выражал своё мнение, если ему что-то нравилось в образе, или делал замечание о казусе, который можно было решить за пять минут, но не более. Даже когда раз в месяц они садились друг напротив друга, распивая вечерний чай, и играли в игру, суть которой крылась в безопасном высказывании некомфортного или не устраивающего в паре, что накопилось за время, даже в эти “Дни без обид” Аккерман не поднимал тему внешности…        “Разве Леви никогда не просил тебя, ну, скажем так, поменять уже причёску?”       Кáта немного нервно сглатывает, поджимая губы. А ведь действительно, уже сколько лет она неизменно подрезала волосы и позволяла тем следовать природной структуре. Наверняка такое волей-неволей, а наскучит со стороны. Учитывая, сколь неустойчивым был мир теперь, когда стена Мария пала, Бишоп особенно не хотела терять то, что уже имела. И кого имела в своей жизни…       Усталость с изощрённостью подталкивает чувственность к краю: Катрина, вспыхнув, вздрагивает, будто молнией поражённая, и скоро принимается мочить волосы с особым упорством. Прохладная вода неприятно ощущается кожей, заливает глаза и прокрадывается за шиворот рубашки, но Бишоп, сжав зубы, лишь сильнее открывает кран, желая покончить со всем разом.        “Выпрямить… Выпрямить… Выпрямить…”       Но прямые волосы делают её лицо иным. Если кудри придают вострым чертам баланс, делая Катрину действительно Катриной, то локоны, следующие за ровными геометрическими линиями, превращают Бишоп в сущий заточенный враждебный клинок. Кáта разочарованно стонет, вновь наклоняясь и смачивая пряди. Вслепую находит полотенце и заматывает выпрямляющиеся под гнётом расчёски кудри в плен ткани. Устало выдохнув, Кáта открывает глаза и вновь вздрагивает – столь увлеклась, что даже не услышала, как входной замок вновь щёлкнул.       – Тяжёлый день? – Леви застывает в дверях, немного растерянно рассматривая жену. Кáта смущённо отводит взгляд с отражения, разрывая зрительный контакт, и неопределённо бурчит ответ.       – Немного… А твой? – Аккерман сипло усмехается, но голубо-серые омуты всё также неотрывно и пристально следуют за Катриной. Леви замечает в мелких деталях её волнение и купаж чего-то непривычно стыдливого. И потому капитан не ведётся на этот блеф.       Он мягко перехватывает Катрину за локоть, когда они равняются, тянет к себе.       – Тц, враньё тебе никогда не шло, любовь моя, – мазнув поцелуем по ещё влажному от воды лбу, Леви успокаивающе накрывает ладонью её затылок. Полотенце скользит, падает на плечи, и выпрямленные пару минут назад каштановые волосы ровной линией скользят вниз. Аккерман чуть заламывает бровь: – О, решила поэкспериментировать?       Бишоп снуло вздыхает:       – Вроде того… – она немного неуверенно оправляет пряди у лица и всматривается в мужа, запальчиво спрашивая: – Тебе нравится?       – Выглядит необычно… – несколько задумчиво тянет капитан, позволяя губам сложиться в улыбку. Он наклоняет голову на бок. – А тебе нравится?       Кáта невольно оглядывается в зеркало над раковиной, и Леви отчётливо прослеживает, как искренняя мимика выдаёт жену целиком и полностью. Её замешательство, тон и манера произношения слов, тоскливая серость в глазах – всё не так.       – Любимая? – голос Аккермана наполняется обеспокоенностью и… теплом. Леви старательно подбирает слова и приказывает себе ни в коем случае не давить, ведь тирания никогда не даёт почвы чему-то благостному. – Кáта, любовь моя, в тебе же буквально всё чуть ли не кричит, что тебе это не по душе, так зачем, ради Стен, ты их выпрямила?       – Просто… Я подумала… Мне подумалось… – осознавая сейчас, сколь глупо прозвучит полноценная история, Бишоп раздосадовано внутренне сжимается, утыкаясь носом в ямочку над ключицей мужа. – Вдруг… тебе это понравится?       – Любимая, как мне может понравиться то, что ты переступаешь через себя, делаешь что-то, что не нравится тебе? – Леви осторожно подцепляет пальцами её вострый подбородок, вынуждая глядеть прямо – глаза в глаза. – И откуда только эта мысль могла к тебе прийти… – капитан чувствует, как суровеет, начиная догадываться: – Эрвин, да?..       Катрина, устало всхлипнув от избытка чувств, лишь подаётся ближе, вновь прижимаясь к мужу. И Аккерман обнимает её со всей открытой готовностью, нежно оглаживая спину.       – Тц, как же Эрвину нравится подкидывать всем работёнку… – устало ворчит он, загадывая, что на следующий день пойдёт перед построением прямиком к Смиту и выскажет тому всё недовольство…       Но это будет завтра. А пока, Леви выдыхает, сбрасывая с себя раздражение, и ласково целует жену в висок, отстраняясь, дабы заглянуть в зелёные омуты.       – А теперь я хочу серьёзно с тобой поговорить, Катрина Бишоп… – видя, сколь быстро Кáта сводит брови, пытаясь вырваться из оков сентиментальности, Аккерману вдруг становится до щекотки смешно. – Я полюбил не твои волосы. Я полюбил тебя… с твоими волосами в довесок, – шутливо добавляет он, тут же сцеловывая возмущение с её губ. – Если хочешь выпрямлять – чудно. Готов спорить на купленный вчера чай: ты будешь прекрасна и с такой причёской. Однако… прошу, помни мои слова. Я люблю тебя. Те-бя. А не волнистые волосы или прямые… Тебя, любимая… Тебя, Кáта… – мужчина осторожно касается выбившейся каштановой прядки, немного инертно принимаясь накручивать ту на палец – как это обычно делает Кáта, задумавшись о чём-то. А Бишоп улыбается – глупо и маятно, потому что слова Леви будто бы мешаются с мёдом и вливаются в её сердце, заполняя брешь, которую сотворили неосторожные замечания со стороны, заставшие девушку врасплох. – Хотя, не могу не признаться, что мне очень нравятся твои кудри…       Бишоп смеётся, отвечая на очередной ласковый поцелуй.       – Прости, пожалуйста…       – Пустое. Не извиняйся. – Леви закрепляет воцарившийся покой в их маленькой семье очередной печатью губ, а следом – осторожно тянет жену на себя, в коридор, направляясь на кухню. – А теперь, чтобы не было никакой грусти и никакой лжи, мы выпьем хорошего чёрного чаю…       Кáта поддаётся, идёт следом, однако, ощущая вернувшуюся уверенность, вдруг хитро прищуривается, блестя зелёными глазами:       – А если бы у меня вообще не было волос? – спрашивает она, открыто смеясь.       И Леви лишь с укоризной оглядывается, недовольно цокая. Конечно, он бы любил её и такой. Волосы вообще – меньшая из бед, что кроются в людях…