Мигрень

"Пожалуйста, будь моим, пожалуйста, будь моим смыслом! Мы одни на целой земле, В самом сердце моих картин… Целый мир придуманных истин… Я нуждаюсь в твоём тепле! Я хочу быть смыслом твоим…"

      Солнце пересекает безоблачное небо яркими лучами, прогревая землю безжалостным зноем. Жаркая пора накрывает всё королевство, словно стеклянный купол, закреплённый на высоких серых стенах – по крайней мере, изнывая от тепла, недоступные поля и леса за монолитом по имени Мария кажутся особенно сказочно прохладными. Всегда хорошо там, куда не можешь попасть сиюсекундно.       Катрина, вновь промокнув со лба выступившую испарину, подтягивает ноги к себе, чтобы устроиться полностью в теньке, избежав палящего солнца, которое будто бы стремилось испепелить зелёную траву с поляны. Всю последнюю неделю в подобную погоду хотелось лишь одного: погрузиться в прохладный водоём и остаться в объятьях реки или озера на самый долгий срок… А не проводить манёвренные учения. Однако пик полуденного зноя выпал прямиком на короткий перерыв между тренировками отряда, и хоть Кáте не особо хотелось думать наперёд, однако через десять минут и ей, и всем её подчинённым придётся вновь вернуться на площадку и попотеть. Сейчас же её и расположившегося рядом на кителе командора Разведкорпуса от карающего светила спасала лишь одинокая тень раскидистого ясеня, услужливо выросшего на пригорке поляны. Второй ударный отряд развалился неподалёку, у кромки леса на достаточном удалении от начальства.       Жара словно остановила время: ветер совсем редко соизволял радовать своим появлением, птицы не пели, и в воздухе повисла ленивая и звонкая тишина, призывающая к дрёме. Но, покосившись на Эрвина, Бишоп, не скрываясь, выдыхает короткий смешок: Смит точно относится к категории заядлых трудоголиков, для которых единственным оправданием для безделья является выписка из морга. Закатав рукава форменной рубашки, командор методично сверяется с картой местности замка Утгард, периодически выписывая что-то в блокнот. Наверняка, очередную вереницу заданий для подчинённых…       Текущие учебные маневры застали всех врасплох: и рядовых, и офицеров. Только две недели тому назад разведка вернулась в защиту Стен, едва успела набрать скудное количество новобранцев, чтобы хотя бы немного подлатать оставленные внешним миром раны в виде похоронок… И вдруг – объявляется срочный выезд на манёвры в глухие леса округа замка Утгард.       А дело заключалось в простом, но ехидном стечении обстоятельств: чуть меньше, чем год назад произошло невозможное – прорыв стены Мария; тысячи беженцев, спасаясь от гибели, перешли в следующий бастион защиты, однако большая их часть осела в Тросте – преддверии Розы. Корона не выразила подданным поддержки: людям приходилось ютиться в антисанитарных условиях, заполняя комнаты чуть ли не до отказа. Подобное скопление граждан, отсутствие необходимой бдительности власти и внезапно грянувшая жара – всё сыграло свою роль. Летний сезон ознаменовался тревожными звоночками, постепенно слившимися в колокольный звон.       Стоило Разведкорпусу выехать на временное квартирование из города, район Трост был объявлен неблагоприятной и карантинной зоной. Неизвестная, но летальная болезнь охватывала дома, словно пожар – перекидываясь с одной крыши на другую за считанные часы. И забирая с хищным безразличием любого, кто был не в силах совладать с инфекцией.       Едва Ханджи заслышала о первом хлипком докладе медицинской службы, то в голове учёной быстро сложился общий пазл. Зое всегда мыслила нестандартно, ничего не принимая на веру и всё ставя под сомнение и исследование. Она ворвалась в кабинет Эрвина спозаранку, ещё не успели птицы допеть предрассветные серенады. Командир группы размахивала свежей газетой и своими конспектами, производя в общем и целом пугающее впечатление.       С деловым видом бросив бумаги командиру на стол, девушка резко щёлкает носками сапогов, докладывая, что в округе есть опасность эпидемии, а Разведкорпус требуется спасать.       – О чём ты, Ханджи? – Смит, ещё толком не проснувшись, приподнимается в кресле. – Я видел отчёт медицинской службы, это же всего три смерти… – мужчина устало трёт глаза, всматривается в быстрый корявый почерк, что кричит только одно…       – Эрвин, я перечитала все случаи, описанные в газетных сводках, и подробно расспросила постовых и врачей. – Зое серьёзно поправила очки, в блеске которых маячила искра открытия. Воздев руки к потолку, командир воскликнула: – Руку даю на отсечение, в Тросте появился очаг холеры. Любая заметка о симптомах буквально кричит об этом. Если не вывести штаб разведки, мы серьёзно рискуем потерять людей из-за болезни…       На том и порешили. А подчинённым пришлось только сказать “так точно” и собрать минимальный набор вещей…       Солнце всё же лукаво пробирается через толщу листьев, ложась коротким всплеском отсвета на лицо командора. Эрвин заторможено щурится, моргает и, наконец, прикрывает глаза, устало массируя веки пальцами до фейерверка.       Нестерпимая жара забирала в два раза больше сил от любого действия. Потому Смит особенно радуется сухому ветру, наконец овевающему поляну. Поток воздуха привносит аромат полевых цветов. И, раз уж Эрвин всё равно сбился с расчётов километров для манёвра, мужчина решает размять шею и оглядеться вокруг. Повернувшись, он всматривается в покатистый пригорок, щедро увенчанный высокой травой, в дальний отряд, отдыхающий в тени деревьев, а следом – взгляд сам собою останавливается на Катрине.       Расслабленно откинувшись на руку, согнув левое колено, капитан крутит между пальцев сорванную ромашку – причину столь усилившегося цветочного запаха. А ещё Бишоп рассматривает луг холодными зелёными глазами, едва нахмурившись – будто бы подспудно размышляя о чём-то ином. Вострые черты лица добавляют в профиль нечто хищное и настороженное.       Каштановые волосы, которые Кáта подстригла перед утренним построением, теперь едва достают до угла нижней челюсти, мелко кучерявясь из-за вечного обливания водой и излишней потливости. По мнению Смита, подобная длинна не была женственной, однако даже у него язык ни в какую не поворачивался сказать, будто короткие волосы не шли Бишоп…        “Интересно, а как бы она выглядела с прямыми?” – пролетает внезапной мимолётной вспышкой в голове.       Эрвин смотрит на неё украдкой. Едва-едва. Потому что навряд ли это подобающее занятие – любоваться женой лучшего друга… Он не помнит, когда вдруг поймал себя на проступке, когда впервые Бишоп вклинилась в мысли, заняв пространство между планированием, логистикой и дипломатичными рапортами… Смит знал её уже, кажется, целую вечность: в первый же день набора в Разведку Катрина ввязалась в драку, причину которой никто так и не узнал, однако именно Эрвину поручили разобраться с ситуацией и подобрать нужное наказание провинившимся. Тогда Смит не придумал ничего оригинальнее, чем отдать девушку в отряд капитана Дункана – слывшего лучшим методом перевоспитания – а юношу перенаправить в отряд Дирка – придирчиво и волевого командующего, знавшего, как сбить с заносчивого мальца спесь и сквернословие.       Но и после этого случая Эрвину доводилось часто видеть девушку с колкими зелёными глазами. Медленно, сталкиваясь по мелочам, они притёрлись и привыкли к обществу друг друга. Завязалось знакомство, переросшее в дружбу…       Однако никогда Эрвин не умудрялся думать о Кáте, как о… женщине. До недавнего времени. И подобная перемена, сердечные волнения и стыдливые угрызения совершенно не радовали прагматика…       Ветер вновь волнует крону ясеня, впуская солнечные лучи под сень дерева, и светило отражается блеском на кольце, что Кáта носит на цепочке, ослепляя командора на секунду. Смит, поджав губы, опускает глаза на карту, ощущая некую пристыженность, разливающуюся в сердце едкими чернилами.       И это чувство лишь усугубляется, когда до ушей доносится женский голос:       – И скоро ты планируешь вторую экспедицию? – Эрвин чуть хмурится, рассеянно переспрашивая междометьем, пока внутренне перебирает весь произошедший доселе диалог. Постепенно командор нащупывает общую нить: сначала они говорили о погоде, холере… Кáта что-то в шутку упомянула об экспериментах Ханджи по модификации сетей-ловушек для поимки титанов, а Смит индифферентно угукнул, сказав, что скоро они испробуют готовый образец на живой особи…       Теперь вопрос Бишоп казался логичным. Утерев платком пот с шеи, Эрвин заканчивает расчёт средней скорости, и оглядывается на капитана.       – Сегодня должен прийти ответ из верховного штаба. Я запросил разрешение на конец августа.       Кáта, присвистнув, возвращается к прежнему занятию: скрупулёзно дощипывает ромашку, крутя цветок в пальцах.       – Ты же и сам понимаешь: за два месяца в корпус не вступит достаточно людей, чтобы покрыть наши потери в минувшей вылазке… – произнеся это несколько глухо, Бишоп замирает, рассматривая желтую сердцевину на стебле, лишённую лепестков, и, выпустив объект неизвестного гадания из рук, продолжает: – Как думаешь, главнокомандующий Закклай одобрит идею?       Эрвин колеблется, взвешивая ответ – слишком уж долгое время, сидя по ночам у одинокой свечи, Смит прикидывал вероятности заветного события. Кажется, будто бы в душе ощутимо покачиваются и звенят чаши весов.       – Он рациональный человек. При принятии решений руководствуется пользой для Человечества. – Карандаш, прочертив линию под общей суммой расходов, выписывает новую цифру: итоговую стоимость грядущей экспедиции. Увиденный расчёт заставляет командора сглотнуть, и заключить: – Дариус, конечно, осознаёт, что наши вылазки – это не дешёвое удовольствие, однако, уверен, вдумчиво прочитав мои доводы, он даст добро…       – У Разведкорпуса было бы меньше проблем, имей мы финансирование извне, – прищурившись, хитро проговаривает Кáта, а затем немного лениво откидывает голову, подставляя лицо под дробные перемежающиеся лучики солнца. – Помимо благотворительных балов…       Осознавая, куда подруга клонит, Смит предпринимает попытку сурово пресечь в зачатке шкодный выпад:       – Мне кажется, время твоего перерыва уже закончилось…       – А мне кажется, что ты просто не хочешь говорить ни мне, ни Леви, почему не согласился на ухаживания той симпатичной аристократки-вдовы. – Припоминая грацию и очарование миссис Элин, Бишоп искренне удивляется, как командор сумел воспротивиться чарам красивой, образованной и мягкой женщины. Элин точно знала, чего желала, и шла к своей цели бесхитростно и прямолинейно: за подобное Катрина могла лишь учтиво снять невидимую шляпу в дань уважения. – Вы так хорошо танцевали и смотрелись вместе – весь корпус уже во снах видел новую экипировку…       – Ка-та, последнее предупреждение, – сведя выразительные брови к переносице, обозначает грань Смит, но Катрина, раззадоренная такой сварливостью, вышагивает на тонкий лёд: подтрунивание между пятёркой близких офицеров – Леви-Кáта-Эрвин-Мик-Ханджи – было весьма обыденным явлением.       – А потом ты просто взял и…       – Лучшее построение на титана восьми метров при диспозиции у кромки леса, капитан? – вдруг холодно перебивает мужчина суровым волевым голосом, желая поскорее отбросить рефрен с аристократкой Элен в дальний ящик и запереть тот замком без ключа. Потому что Эрвин понимает: ему не обозначить причины, по которой он не сошёлся с той женщиной, сохранив в тайне свой секрет.       Бишоп, чуть смешивается: слишком резкий переход от светской темы к рабочим моментам. Однако вальяжную расслабленность будто рукой снимает, и ответ слетает с языка быстрее, по привычке вымуштрованности:       – Построение выбирается по усмотрению командующего отрядом с учётом сопутствующих факторов. – Армейские порядки имеют и свои выгоды: порой, когда старший по званию задаёт чёткий вопрос, знающий офицер также быстро даёт прямой ответ – рефлекс, закрепившийся в сознании; поэтому на мгновение Кáта забывает о происходившем разговоре, холодно за доли секунды прикидывая в уме варианты построений. В конце концов, без подобного навыка на поле боя за Стеной можно легко отправиться к праотцам. – Край леса даёт преимущество использовать УПМ, однако манёвренность снижена, из-за однофронтовой области для крепления якорей тросов. А значит, атака должна производиться за один подход отряда. Я бы выбрала клин: либо центральный нападающий сумеет сразу достать затылок, либо уже вторая или третья пара следом завершат начатое…       – Дополнительно три круга по полигону в полной экипировке, манёвренное построение: клин, – чеканит приказным тоном Смит, вздёргивая подбородок. На его прямые губы ложится хитрая ухмылка победителя. – Отряду даю два, но лично тебе – три.       Повисшее молчание прерывает лишь заискивающий шелест бумаги карт, которые перебирает ветер. Но эта интермедия не облегчает искрящегося напряжения: воздух медленно густеет, заворачиваясь в кислый кисель.       – Ты не можешь назначать сверхнагрузочные просто за то, что обиделся, – хмуро парирует Кáта, с вызовом продолжая сидеть, как сидела на разостланной поверх травы куртке. Статика капитана, вопреки уставу, лишь подчёркивает сказанное.       – Я командор корпуса, в подчинении которого находится второй ударный отряд, – елейно, но дегтярно-твёрдо проговаривает Эрвин, сгребая документы в одну кучу и перекладывая их в планшет, словно акцентируя на простой истине: перерыв и внеуставные разговорчики закончились. И если Кáта продолжит играть в закадычных друзей в урочное время, Смит влепит ей ещё пару нарядов вне очереди. Безжалостно и моментально. Злоупотребитель. – Будь любезна соблюдать субординацию.       Ветер обдувает пригорок, коротко шевеля кудрявые завитки у женского лица и охлаждая горящие от жары лоб и щёки. Бишоп медлит, но сдаётся. Устало вздыхает, показательно закатывая глаза: Смит надулся и теперь не отступит, продолжив гнуть свою линию начальника. Потому, поднявшись и подцепив куртку, капитан распрямляется, театрально отдавая честь кулаком:       – Разрешите выполнять, ко-ман-дор? – Эрвин квёло отмахивается и кивает, мол, можно, не занимай более пространства. Катрина, закинув китель на плечо, разворачивается, отчаливая в сторону своего отряда. На душе немного горьковато: всё же, придержи она язык за зубами, своевременное отступление могло бы сэкономить её людям силы и нервы…       Но обижаться на правду – это тоже по-детски. Так что, буркнув под нос пару эпитетов, синонимичных слову “заносчивый”, Кáта спускается на поляну, шелестя сапогами по зелёной мураве. На ходу сорвав травинку, капитан инертно растирает ту до свежего запаха лета, вслушиваясь в ноты аромата с особенным упоением. А потом напоминает себе после манёвров набрать цветов: Катрине хотелось засушить бутоны и после, зимой, заваривать те вместе с чаем, употребляя в мороз частичку солнечной погоды и жары…       Упоминание о чае, промелькнувшем на периферии сознания, моментально вызывает цепочку из ассоциаций. В первую очередь, Бишоп упоминает Леви. И вновь мечтательно улыбается, как улыбалась пару минут назад, рассматривая луг и думая о муже. Уже скоро, всего через пару часов, они смогут увидеться в обеденный перерыв. Это знание окрыляет, внезапно затмевая тяготы грядущей тренировки.       И потому, объявляя построение отряду, Бишоп снисходительно даёт им больше минут на сборы.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Кузнечики продолжают напевать стрекочущую песню, когда время переваливает за полдень, намечая приближающийся обед. Этот пульсирующий гомон отдаётся набатом внутри черепушки, вплетаясь в множественную дельту реки по имени боль, что и так кружится водоворотом в голове Аккермана.       Слепо и резко отведя полог, крепящийся к балке шатра, капитан вваливается внутрь из последних сил. Хоть Леви и слыл сильнейшим солдатом человечества, мигрени не было до этого никакого дела: она настигала его безжалостно и без предупреждения, сковывая голову в тески и выбивая из привычного ритма жизни. Сейчас страдала правая половина: пульсировавший висок, казалось, с минуты на минуту расколется и обсыплется мелким стеклом.       Привалившись к балке спиной и прикрыв напряжённые глаза, Леви устало выдохнул в денный жар.       Обычно, это всегда случалось в первый месяц после возвращения за Стены. Если же мигрень не оказывала визита, Леви с уверенностью знал: до следующей экспедиции он проживёт спокойно. Только стресс, перегрузки и общее напряжение, случавшиеся в вылазках, могли сотворить с его головой подобную злую шутку – в быту мигрень сторонилась Аккермана.       Сейчас же боль усиливалась, кажется, всем: стоял сухой удушливый зной, специальный отряд, как назло, получил усиленное расписание тренировок на свежем воздухе, а солнце палило, ведь тучи немилосердно отказывались появляться на небе… Резь в глазах и общный гул разведчиков лишь усугубляли ситуацию.       Квёло фыркнув в пустоту, Леви сжал пальцами переносицу, коротко потрепав себя по влажному от пота лицу.        “Дольше трёх дней это не продлится… Давай же, соберись…”       Глубоко вздохнув, капитан осторожно приоткрывает веки, разглядывая безлюдный офицерский шатёр. Помимо стола, заваленного документацией и картами, стульев и кухонного уголка, здесь также стояло несколько раскладушек на случай длительного перерыва.       Именно к ним Леви и сделал шаг, еле волоча ноги. Конечно, он понимал, что было бы славно ещё сделать холодный компресс – подобная манипуляция всегда помогала, особенно – в жару… Однако сейчас у него едва ли хватало сил и на малое. Потому, выбор был сделан заочно.       Внезапно позади, у входа, раздался шелест ткани. Чуть недовольно нахмурившись, Аккерман вновь подсобрался, отбрасывая боль в сторону сознания. Оглянувшись, капитан желает прикинуть возможность столь желанного дневного сна, ведь если пришла Ханджи или Эрвин, то Леви будет обречён выслушивать их долгие разговоры. Но в следующий миг на его губы ложится улыбка облегчения.       – Я ходила на кухню за холодной водой, миской и обедом. Думала, успею вернуться ещё до тебя, – быстро опустив поднос со всем перечисленным на ближайший стул, Кáта с улыбкой подходит ближе к мужу, робко касаясь ладонью его щеки. И Леви, поддавшись чарам уюта и заботы, более не держит маску невозмутимости, морщась. – Всё так и болит с утра?       Голос, полный скорбной нежности, обволакивает и чарует. Едва кивнув, капитан накрывает женскую кисть своей рукой, вновь замечая разницу температур: даже в зной его пальцы были более холодными, чем её.       Но в этот момент давящая боль снова зажигает очаг в голове, ворочаясь там мучительным пламенем. И Кáта, будто угадав по малейшим переменам в голубо-серых радужках, осторожно тянет Аккермана к раскладушке.       – Давай, ложись. На тебе совсем лица нет, – неуловимо ласково коснувшись губами его виска, Бишоп тут же отстраняется, отходя за подносом.       Намочив тряпку, она складывает её несколько раз, делая прямоугольник, и садится на край раскладушки, когда Леви вдруг перехватывает её руку, тяня на себя. Бишоп упирается:       – Стой, погоди. Обойдёмся без объятий, а то я вся мокрая… – Леви, словно и не слыша, продолжает держать женское запястье, с усталой улыбкой.       “Перегрелся” – решает Кáта.       Всё же, ей не особо хочется потакать подобному. В попытке напомнить, она вновь подаёт голос:       – Эрвин дал помимо общих тренировок ещё три манёвренных круга. Не шучу – с меня семь потов сошло…       Цокнув, Аккерман приподнимается и, заключив талию жены в плен кольца рук, ворчливо смеётся:       – Тц, просто обними меня уже. Думаешь, я сам сухой в такое пекло? – на её ответное бурчание, производимое для чистого приличия, он вновь усмехается. То, как Кáта продолжает уважительно относиться к теме гигиены после стольких лет брака, кажется ему милым явлением. Это словно негласное признание в любви Аккерману. Очередное и трепетное. Ощущаемое капитаном неким незаслуженным, но щедрым подарком небес. – Всё же… даже сейчас ты очень приятно пахнешь… – добавляя, бормочет Леви, глубоко вдыхая и щекоча тем самым жену. Бишоп украдкой смеётся, не находя в себе сил и желания сердиться на подобное шкодничество.       Пружины раскладушки скрипят, пока пара лениво и неторопливо пристраивается, пытаясь уместиться вдвоём на одноместной площади. После первого соприкосновения липкой кожи к коже жар спадает, а возможная неловкость растворяется ещё в самом зачатке, особенно, когда Леви, устроившись по привычке на грудине жены, мажет носом по краю ключицы и инертно сцеловывает губами испарину. Будто ему, извечному педантичному чистюле, нет разницы.       Нежность и открытость, с которой это делает Аккерман, почему-то особенно трогают её сердце. Бишоп осторожно водружает влажную тряпку на его лоб, не замечая, как прохладная вода, повинуясь законам физики, струится и пропитывает и её без того мокрую рубаху. Лучшей наградой и радостью служит облегчённый выдох, с которым мужчина прикрывает напряжённые глаза, а ещё – тонкая расслабленная улыбка. Едва различимое бормотание, слетающее с губ Аккермана, тонет для Катрины в стрёкоте кузнечиков, однако отчего-то ей кажется, что она поняла, угадала сердцем сказанное.        “Люблю тебя…”       И Кáта, придерживая одной рукой полотенце, а второй зарываясь в иссиня-чёрные пряди, лаская голову и шею, счастливо наблюдает за Леви, скинувшем суровые латы невозмутимости и стойкости… За Леви, что превратился в сущие мгновения из сильнейшего война человечества в мурлычущего кота… или прирученного волчонка…       И в распаренной неге обеденного перерыва, пока слабый сухой ветер едва раскачивает ткань шатра, пока зной старательно подтачивает тень, пытаясь прогреть и эти участки земли, а Аккерман, полностью расслабившись, тихо сопит на её груди, мир теряет понятие времени. Короткий отрезок, охватывающий миг, растягивается столь податливо, как плавленый сахар между ложками.       Катрина впитывает этот покой всеми фибрами души, запечатляя, каким размеренным может быть их походный быт. А ещё – отчаянно старается не глядеть на часы, отложенные на поднос рядом с миской с водой и обеденными порциями блюд с кухни, даже когда осторожно наклоняется намочить повязку. Ведь если перерыв уже закончился, то придётся будить Леви – это последнее, чего бы ей вообще хотелось свершить до следующего рассвета. Пусть их маленький оазис существует вечно…       Заторможено и лениво перебирая недавно остриженные волосы мужа, удерживая мокрую тряпку на его висках, Бишоп разглядывает потолок шатра: балки, натянутую ткань, далёкую паутинку в периферическом углу и закопчённый фонарь… Если кто-то из них двоих потребуется командованию, наверняка пошлют лейтенанта из соответствующего отряда: Кию Видаль из второго ударного или Эрда Джина из специального. Раз уж пока разведка внутри Стен, у солдат есть право хотя бы немного отдохнуть…       Её размышления обрываются разрезанной нитью, когда смутные шаги раздаются совсем рядом. Секунда – и полог резко отдёргивается. В шатёр твёрдой поступью входит не кто иной, как Эрвин Смит. Поджав губы, Кáта выцепляет острый блеск голубых глаз, что останавливается на ней и Леви. Особенно – на Леви. А значит, командор явно пришёл по душу Аккермана.       Осознание отдаётся тупой болью за грудиной: Катрине разом становится так обидно, что едва задремавшему мужу придётся подняться и с не утихшей мигренью выполнять очередное поручение Эрвина, который – учитывая недавнее происшествие с детской обидой – видимо, только раздавать задания и умеет…       – Не смей, – срывается с её губ раньше, чем Бишоп вообще успевает решить об уместности резкого тона в отношении начальника.       Эрвин останавливается на полпути к раскладушке, невольно испытывая смутное дежавю́; сколько раз бывало иначе: особенно в летнее время Бишоп легко могло разморить, и она засыпала на плече капитана; тогда Леви сурово щетинился и огрызался на Смита, требуя покоя для жены. Почему-то это отдаётся лёгким уколом за грудиной, будто фантомная боль…        Всё же, сбросив с себя первоначальное оцепенение, командор вкрадчиво сводит брови, выказывая неодобрение происходящему.       – Ты снова забываешься, – сурово понижает голос Смит, впрочем, тоже говоря полушёпотом.       Кáта закусывает щёку с внутренней стороны, пытаясь взять себя в руки: сейчас, если она хочет совершить задуманное, ей действительно стоит поумерить спесь, и общаться более осмотрительно. Стараясь не сильно давить голосом, она совершает пробную разведку словом:       – У него с утра мигрень, дай ему поспать. – Проскользив ладонями по волосам, Бишоп осторожно накрывает уши мужа, стараясь хотя бы немного приглушить звуки беседы. – Эрвин, пожалуйста, – добавляет капитан мягче, примечая, что Смит начинает колебаться и почти готов уступить, – я могу выполнить поручение вместо Леви?..

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Сухая выжженная солнцем дорога пылит под копытами двух скакунов. Издали всадники кажутся игрушечными и непропорциональными по отношению к друг другу. А ещё наверняка всякого прохожего впечатлил бы их внушительный багаж: большие седельные сумки, привязанные к задним лукам, сочетаются с вещевыми мешками, перекинутыми за плечи на манер рюкзаков. Из поклажи раздавался редкий всплеск воды. И неспроста.       Учитывая неблагоприятную ситуацию с холерой в Тросте, Ханджи на правах главного и единственного эпидемиолога разведки категорически затребовала, чтобы и Эрвин, и Катрина взяли с собой в дорогу всё необходимое: еду, воду для себя и лошадей в больших количествах. Подобным профилактическим манёвром, Зое постаралась оградить сослуживцев от заражения в очаге.       Хоть на текущий день место распространения инфекции было оцеплено, гарантии чистоты колодцев в соседних районах становились вариативными – граждане брали оттуда вёдра воды на свой страх, риск и жажду. А учитывая, что Смит и Бишоп мало понимали в болезнях, им ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться разумному голосу учёной.       Всё же, подобная “вылазка” в опасный Трост была необходима – верховный штаб одобрил заявку Эрвина на внеочередную экспедицию на август, так что теперь Смиту требовалось согласовать маршрутные подоплёки с хранителями Стен и их ворот – с начальством Гарнизона.       Бурун, фыркая, довольно самодовольно закусывает удила и, играясь, тянет поводья. Кáта потакающе приспускает ремешки, позволяя скакуну с самоуправством выбрать тот ритм бега, с которым конь держался чуть впереди соперника – лошади командора.       Эрвин, видя маленькое соревнование между питомцами, закатывает глаза, однако не предпринимает чего-то сверх. В основном его думы далеко от дороги: главнокомандующий разведки вновь и вновь прокручивает в голове текст своего доклада, расставляя акценты и подчёркивая места для выдержанных театральных пауз, что придадут словам больший вес. Ему была необходима вся убедительность сегодня для согласования предэкспедиционных мер с начальством другого Корпуса.       Периодически, уже на подступах к городу, Эрвин трижды проговаривает Бишоп список документов, которые офицеру нужно будет найти в библиотеке Гарнизона, а также перечисляет необходимые бумаги, что Кáта напишет от руки – чистая формальность и бюрократическая волокита, однако кто-то всё же обязан был это выполнять пока начальники Корпусов мирно беседуют в своём комфортабельном кабинете.       Катрина без восторга оправляет полы соломенной шляпы, защищаясь от солнца, но пересказывает Смиту в точности каждое указание, втихомолку фыркая на то, как педант размеренно кивает правильным ответам – преподаватель на экзамене слушает студента с меньшим пафосом. Однако подобное тоже по-своему веселит. Словом, на пропускной пункт Троста пара въезжает в приподнятом настроении.       Дозорные сверяют документы, проходятся цепкими глазами по предоставленным пропускам. Кáта, разморенная двухчасовой скачкой, всё же деланно выпрямляется в седле, сосредоточенно сводя брови к переносице: позорить капитанское звание и роль “единственного ответственного сопровождающего командора” она не собиралась даже в адском пекле.       Потому, Бишоп вычленяет момент, когда расхлябанный солдат с ружьём на перевес, отпускавший минуту назад через плечо шуточку другу, вдруг превращается, как по щелчку, в дежурного – вышколенного и лоснящегося. Стоит взгляду юноши увидеть вписанное от руки “въезд в город одобрен Главнокомандующим Разведкорпусом Эрвином Смитом. Кому: Эрвину Смиту” – и тут же дозорный ударяет кулаком в грудь, отдавая честь старшему по званию.       – Вольно, – только и отвечает Эрвин, делая вид, будто бы совершенно не смакует миг триумфа субординации. Деревянный шлагбаум, перекинутый на заставе, поднимается, и Смит, кивнув Бишоп, легонько приударяет шпорами бока лошади, пуская ту вперёд.       Кáта следом понуждает Буруна вступить в царство холеры, невольно касаясь гривы коня, чтобы хоть так внушить жеребцу уверенность и поддержку. На самом деле, она делала это более для себя – после многочасовых лекций Ханджи, Катрина ощущала боязненные мурашки, мигрирующие по коже спины.       Улицы выглядели относительно пустынными, но не заброшенными: кое-где, за поворотами, ведущими к периферии, виднелись отдалённые призрачные фигуры горожан, идущих по своим делам через город. Всё же, жаркий воздух, прогретый солнцем щедро в первой половине дня, казался стеклянным – делая пространство вокруг замершим и звенящим напряжением.       Тем радостнее было наконец-то прибыть в пункт назначения: высокое здание штаба корпуса Гарнизона. Тем не менее, Кáта ощущала налёт страха, прокравшийся в её бессознательное: передавая поводья другому солдату, переступая порог и обивая пыль с сапогов на коврике, проходя длинную лестницу, она была не в своей тарелке, постоянно размышляя, где могут находиться те самые губительные бактерии.       – Библиотечный зал здесь, на третьем этаже. Ты точно запомнила названия приказов и документов, которые мне понадобятся? – голос Эрвина раздался словно из ниоткуда, что Бишоп едва ли не подпрыгнула от неожиданности. Вовремя взяв себя в руки, она лишь рвано выдыхает – но подобное движение, благо, может быть расценено как простая усталость из-за жары. А не трепета перед незримой затаившейся болезнью.       Коротко кивнув, Кáта заставляет себя перебороть первобытную боязнь неизведанного, но близкого, и вернуться к своим прямым обязанностям:       – Не переживай, я всё сделаю, – капитан позволяет себе остро улыбнуться, чтобы скрыть остатки тревоги в сердце: наверняка, Эрвин тоже был на взводе и переживал; в этом случае, лишних забот командору точно не требовалось. – Как закончу, где тебя искать?       Смит указывает на вторую лестницу, расположенную далее по коридору. При этом движении в теневом помещении становится особенно заметно, как блестит его лоб и шея от выступившей испарины – жара равняла начальство и простых офицеров с особой жестокостью.       – Кабинет коменданта расположен на шестом этаже. Если освободишься раньше меня, то поднимешься и доложишь секретарю. Далее будем действовать по ситуации… Хотя я сомневаюсь, что ты управишься так быстро… – чуть помедлив, командор устало выуживает платок из нагрудного кармана и промакивает лицо. – Надеюсь, у Пиксиса хотя бы есть окна…       Бишоп щёлкает носками сапог и отступает на шаг к библиотеке, придерживаясь субординационного этикета лишь на половину в силу отсутствия чужих глаз и непринуждённой атмосферы. Блеснув зелёными глазами на прощание, она коротко салютует другу:       – Только не забудь, Эрвин: не есть и не пить ничего здесь, в Тросте. Даже если комендант будет тебя соблазнять винами огромной выдержки, времён короля Фрица.       Смит какое-то время просто всматривается в её очерченный тенями уходящий силуэт в ответ, а затем усмехается в платок, чувствуя, как его сердце начинает снова играть в непреднамеренную тахикардию:       – Лучше следите за собой, капитан, – слова настигают Кáту на полпути к двери в архив. Она оглядывается, чуть задирая подбородок, отчего её кудри рассыпаются, по-новому обрамляя лицо, и Эрвин не без мстительности добавляет: – Чтобы к коменданту внезапно не прибегали солдаты Гарнизона с жалобами, будто какая-то разведчица устроила драку в штабе…       Она деланно хмыкает, но кивает перед тем как скрыться за библиотечной дверью. И почти тут же чихает: в архивном помещении скопом мерцала пыль, медленно перетекающая от стеллажа к стеллажу в предвечернем мандариновом свете, прорезывающим пространство яркими полосами и делящим библиотечный зал на секции, словно поле в шахматах. Шкафы и столы между ними выглядели ужасающе: документы и папки были сложены без какого-либо порядка, а где-то даже виднелись перевернутые и засохшие чернильницы… и многослойные витиеватые узоры паутинного кружева.       Кáта резко дёрнула край расстёгнутой форменной рубахи, поднося ворот к носу и стараясь снизить интенсивность количества вдыхаемых раздражающих частиц. А ещё – девушка как можно быстрее отправилась к самому ближайшему окну, принимаясь открывать спасительные ставни. Когда дерево, слабо скрипнув, поддалось, а в лицо капитана ударил яркий поток живительного воздуха, Бишоп остаточно откашлялась. Удушливая духота медленно спадала, в помещении теперь было можно хотя бы дышать, не боясь стремительно задохнуться.       Рассеянно откинув с потного лба кудри, сбившиеся при манипуляциях со ставнями, Катрина подслеповато оглядывается, высматривая внутри библиотеки какой-то намёк на служащих, что помогут ей найти нужные документы. Однако, после беглой проверки, Бишоп страдальчески сводит брови: в Гарнизон шёл самый большой процент выпускных кадетов, так как лишь десять лучших выпускников имели возможность подать документы в Военную полицию, а в Разведкорпус вступали только “особо одарённые” или отчаянные. Так неужели у самой многолюдной организации королевства нет возможности распределить, ради великих Стен, одного служащего в архив?       – Тут есть кто живой? – начиная сердиться, окликивает Кáта, медленно отходя от подоконника и принимаясь лавировать между шкафами. – Меня послал командор разведки, требуется найти документы и выписки для формирования маршрута экспедиции Корпуса…       Командный громкий голос глухо возносится к потолку, разбиваясь о стены. Кажется, словно здесь находится совершенно иное измерение, в сравнении с некоторой, путь и пассивной, но всё же оживлённостью коридоров штаба. Кáта довольно скоро проверяет все закоулки библиотеки, подтверждая изначальную догадку: заброшенный архив используется крайне редко, что называется – по праздникам. Да и в подобной пыли, совокуплёнными с острой летней жарой и спёртым воздухом, сейчас работать вообще не представлялось возможности. Наверное, служащим ещё дали поблажку из-за эпидемиологической ситуации в Тросте, и, таким образом, архивом не пользовались всё время с начала вестей о болезни… Приятно было лишь одно обстоятельство: в таких условиях вероятность, что Бишоп ввяжется в драку с кем-то из Гарнизона, нивелировалась полностью. Библиотека была предоставлена в единоличное распоряжение только Катрине.       Устало вздохнув, капитан хмурится. Теперь ясно, с чего Эрвину потребовался офицер в сопровождение и с чего командор выбрал именно Леви… Только педантичный принципиальный чистюля Аккерман сумел бы разобрать эти завалы в короткий срок и остаться в здравом уме, никто иной в разведке не решился и подступиться к пылящемуся хаосу!       “Хотя я сомневаюсь, что ты управишься так быстро…”       – Эрвин Смит… Предусмотрительный манипулятивный… жук… – беззлобно процедив, Кáта оглядывает масштаб трагедии, потерянно сглатывая. В горле предательски пересохло от духоты и скопа чувств, стоило осознать: она останется в окружении этих шкафов с мешаниной из бумаг на целые века…       Руки сами собою лезут в карманы брюк – то ли пытаясь спрятаться от работы, а то ли просто стараясь снять тревогу бесцельным действием. В этот момент Бишоп ощущает ткань в правой половине штанов, а, достав находку, узнаёт платок. Носовой платок – один из тысячи, что Леви постоянно носит с собой. Перед глазами всплывает короткий миг воспоминания: архивная комната разведки, высокие шкафы, две стремянки, рассеянные одиночные свечи, сосредоточенные голубо-серые омуты и рука с пером, выписывающая в блокнот цифры из очередной папки…       Кáта сжимает платок, ощущая улыбку, прокравшуюся из-за спины и захватившую её губы. Да, однажды она по собственной воле осталась помогать Аккерману наводить порядок в штабной комнате с документами. Будучи ещё на этапе неопределённых отношений, когда интерес перекрывался опаской, офицеры просидели всю ночь, перелопачивая архив и переговариваясь обо всём на свете…       Резко развернувшись на каблуках сапогов, Бишоп отходит к ближайшему столу и скидывает на него свой рюкзак. Пыль вздымается мелкими волнами ввысь, пока девушка выуживает термос, жадно припадает к горлышку, выпивая залпом, кажется, целое озеро. На душе легчает, под грудиной – тяжелеет, но жажда оттого стихает. Её ропот умолкает, и теперь сознание чётко обозначает план действий.       Блаженно откашлявшись, Катрина вытирает уголок рта платком, и воинственно обводит библиотеку взглядом – новым, уверенным и искрящимся.       Если Гарнизон не в состоянии поддерживать здесь порядок и чистоту, это не означает, будто капитан второго ударного отряда не справится со своим заданием по поиску документов.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Таверна, расположенная на пересечении одних из центральных улиц Троста, в солнечный зной манила своей архитектурой: обустроенная в обширном подвале, окна которого были прикрыты витиеватыми листами винограда, она дышала прохладой и яркой тенью. Здесь подавали добротные напитки – алкогольные и не очень – по вечерам играла живая музыка, а в воскресные дни устраивали танцы. Хоть за многие года существования её владелец, Хью Гриндес, помнил моменты, когда заведение, будто маятник, бросало от богатства к бедности, сейчас достаток стал размеренным и верным.       Оттого Хью перестал мелочиться и оттого даже с улыбкой впустил командора Разведкорпуса в свою таверну, разрешая старому другу и его спутнице занять комфортабельный столик, не заказывая ничего в баре.       На столешнице была разложена снедь: всё что офицерам дали в путь в качестве пайка. Завернутые в пергаментную бумагу бутерброды и остывшее жаркое постепенно таяли, запиваемые остывшим чаем из термосов.       Кáта жевала курицу без особого удовольствия, устало подперев щёку рукой. Она всё ещё бросала на Эрвина хмурые укорительные взоры и продолжала то, что начала ещё в штабе по окончании встречи командора: ехидно шутила. Сейчас, на момент окончания позднего обеда, капитан уже немного умаялась, и за столом наступило мнимое перемирие. Эрвин же сидел, деланно расслабленно откинувшись на спинку высокого стула, как ни в чём не бывало и чертил на карте маршрут завтрашних координированных манёвров.       В удушливую жару других посетителей практически нет: в дальнем углу распивают очередную бутылку трио из Гарнизона, очевидно, пребывающие в дневном дозоре и вечном “перерыве на пять минут”, что откладывался после каждой рюмки всё дальше и дальше; за одиноким столом уже дремлет тучный завсегдатай; хозяин заведения протирает бокалы по второму кругу, аргументируя это близкой эпидемией холеры.       – Знаешь, ты мог бы хотя бы извиниться для приличия, – Бишоп говорит это скорее в сторону, чем Смиту, однако карандаш замирает над схемой. Вздохнув без всякого энтузиазма, Эрвин выверенным движением прочёсывает светлые волосы и всматривается в своего капитана.       Короткие каштановые кудри, что завились после тяжелого и потного труда в архиве ещё больше, приятно обрамляют вострое лицо, контрастируя с прищуренными зелёными глазами. Отчего-то Катрина в тактике раздражённого наступления кажется Смиту забавной и… милой. А может, дело просто в её позе – неформальной, но женственной. Форменная рубашка просушивается на спинке соседнего стула, но даже сидя в одной майке и брюках, Кáта умудряется выглядеть…       Эрвин смущённо откашливается, пытаясь замаскировать внезапно наступившее удушливое смущение под сухой кашель из-за жары. Ведь в мыслях он всё же договаривает эту фразу, и сложившийся пейзаж лишь осуждающе цокает: “Даже сидя в одной майке и брюках, Кáта умудряется выглядеть… женщиной…”       – Не нахожу предмета для извинений, – смочив горло глотком чая, проговаривает наконец Смит, надеясь, что его лицо, шея и уши не стали похожи по цвету на спелые помидоры из-за душевного дисбаланса. – Я прочил работу с документами в библиотеке Леви. Ты вызвалась его заменить….       – Ты прекрасно понимал, что творится в архиве Гарнизона. Туда нога человека не ступала со времён основания Стен! И ты осознанно попросту бы заставил Леви заниматься всей этой пыльной расстановкой, которую вообще-то обязаны делать их сотрудники… – возмущённо процеживает она, но командор безапелляционно поднимает ладонь, призывая к молчанию.       – Я бы “дал ему распоряжение”, а не заставил. Ощути существенную разницу в расстановке. И Леви бы точно с поручением справился, – Эрвин скупо чертит карандашом заметку на полях, будто бы предмет разговора перестал стоить и выеденного яйца. – Всё. Наш диалог перерос в иррациональные доводы и инсинуации…       Игры в словестные формулировки прерываются внезапным приближением извне. Кáта замечает краем глаза, как к их столику, пошатываясь, плывёт, чуть спотыкаясь, один из гарнизонщиков, что доселе уговорили очередную бутылочку чего-то спиртного.       Высокий молодой человек, вальяжно откинув чёлку со лба и оправив форменную куртку с гербом из роз, ступает ближе, развязно опираясь одной рукой на столешницу, а второй – на спинку стула Бишоп. Его дружки – один такой же пьяный, второй – относительно трезвее и трусливее – становятся рядом, готовые аплодировать своему смельчаку.       – Познакомимся, милая? – дыхнув алкогольным амбре, солдат растягивается в улыбке, играя бровями. От подобного движения его довольно прямое лицо приобрело некоторый неприятный флёр.       Катрина предупредительно отстраняется, борясь с острой жаждой подняться и выпустить всё скопившееся и доселе, и сейчас раздражение в хорошей пощёчине, однако… То ли желание вести прилично в заведении друга Эрвина, который любезно разрешил им сесть у себя с собственной едой, а то ли охота решить всё более “осознанно и взросло”, но нечто внутреннее помогает Бишоп лишь сжать губы в токую полосу и подцепить пальцем цепочку с кольцом, покоящуюся на груди. Салютуя блестящим золотом, она как можно чётче проговаривает явный отказ:       – Не знакомлюсь.       На душе разом становится покойнее от простого осознания: хотя бы после помолвки подобная часть жизни стала легче и короче, когда они с Леви стали носить свидетельство брака у сердца. Обычно такое быстро отпугивало всех охочивых продолжать беседу, нелепо флиртуя и непристойно распуская руки.       Солдат Гарнизона сипло усмехается. Приложив руку к грудине, шутливо кланяется в сторону Эрвина:       – Извините, сэр, не знал, – артистически утерев несуществующую слезу, он пьяно хихикает. – Каюсь.       Уши Смита моментально охватывает непрошенный жар. Его ошпаривает от одной мысли, будто кто-то мог со стороны решить, что он и Кáта не сослуживцы, а…       Сглотнув, Эрвин, не желая путаницы, качает головой:       – Я передам ваши извинения адресату…       На короткий миг в таверне тонкой вуалью повисает тишина. Кáта гневно сводит брови к переносице, жалея, что взглядом нельзя нанести серьёзное ранение близлежащему человеку: Эрвин решил сыграть в благородного мужчину, который считает преступным ради дела притвориться мужем для жены лучшего друга, и подобное происходит совершенно не кстати! Это он, высокий мускулистый молодой человек, может сидеть и не опасаться эксцессов сложившейся обстановки, а вот девушки всегда находятся в более уязвимом положении. От отчаяния Бишоп пинает Смита под столом, задевая, кажется, лодыжку, но уже поздно…       Лоснящийся и пьяный гарнизонщик получил карт-бланш. Он снова расплывается в пошлой улыбке:       – А-а, так это не ты… – нараспев протягивает солдат, наклоняясь ещё ниже. – Милая, а что ж ты тогда меня отшиваешь?       Кáта чуть инертно напрягается, ощущая, как мышцы под кожей приходят в движение.       – Не интересует, – дробно и отрывисто выговаривает она, пытаясь тем временем припомнить, положила ли в поясную сумку свой нож.       Дружки пошатывающегося высокого гражданина смеются, парадируя гиен. Сам виновник закручивающегося торжества елейно хмарится:       – Чтоб разведчика, да и не интересовало такое щедрое предложение…       Ситуация обостряется. Когда в аргументном ряде всплывают подобные закоренелые предрассудки, ждать благостного исхода поздно. Ощущая поток беседы, чувствуя совершённый промах по чувственной горячке, Эрвин запоздало решает вмешаться, предупредительно сводя брови:       – Либо вы отходите от стола…       Коренастый коллега обольстителя из группы поддержки низко хохочет:       – Ой, голос подал, ты только посмотри. Или что, смертник?       Тонкий лёд звенит, а в надрезанной верёвке – под гнётом закручивающегося водоворота – медленно рвутся нити.       – Вы трое совсем глаза залили? – Кáта понижает тон, почти закипая, когда на лице коренастого проступает намёк на ухмылку. – Ты, балда, говоришь с командором разведки!       Высокий солдат показательно щёлкает о зубы:       – Тоже мне нашлась, сидит, ломается. Благородную из себя корчит. – Он морщит нос, очевидно, пытаясь спародировать неестественную женскую ужимку, характерную только сотрудницам домов терпимости. – Будто бы сама из стекла да кровей голубых. Лицо попроще сделай, мадемуазель…       – Могу только язык тебе покороче сделать, – холодно и колко сощурившись, парирует Бишоп. Её сердце трётся о грудину всё чаще и чаще, а кровь стучит в висках набатом.       Оппонент лишь фыркает и вдруг, нагло присвистнув, кивает Эрвину с видом хозяина жизни:       – Эй, ко-ман-дор смертников! – Кáта от негодования аж распахивает губы. Говорить в пренебрежительном тоне с офицером – это одно, но открыто грубить главе Корпуса – совершенно иная категория преступления. – Прикажи своей дамочке быть повежливее с добрыми ребятами, а? Больно кусачая зараза…       – Выражения. Выбирай, – она проговаривает импульсивно ядовито, даже не давая Эрвину вставить слова. – В Гарнизон теперь по объявлению набирают даже дурных? Или последние мозги в той бутылке утопил?       Мужчина развязно смеётся:       – Неженка, за своим ротиком следи… – он развязно кладёт руку на её плечо. Ладонь до жути влажная и липкая. Прикасающаяся. Кáта ощущает удушливую волну жара, прокатывающуюся за короткий миг от её сердца к голове. Что-то внутри щёлкает: вся фрустрация дня, раздражённость на Эрвина, обида за Леви, праведный гнев на домогательства и прямое несоблюдение субординации – всё сплетается в единый купаж, отмеряющий черту. И обратной дороги более нет.       Бишоп резко подрывается с места – стул падает по инерции противодействия. Первое касание было не с её стороны, стало быть, и драку развязала не она. Кáта подныривает в узкий просвет между корпусом и плечом обалдуя и моментально выворачивает руку нахала в захват, впечатывая солдата щекой в столешницу. Термосы даже подпрыгивают от такого напора.       – Ах ты!.. – пьяно и заторможено вмешивается следом коренастый друг. Он делает выпад, выходящий неловким. Катрина уворачивается, подаётся назад, сжимая руки и выставляя те в боевую стойку перед собой – выверено и быстро.       Солдат замахивается снова, бьёт, но мажет, и Бишоп перехватывает его запястье, делает подножку, и горе-боец отлетает к соседнему столику, будоража материю пространства.       – Кáта!.. – Эрвин успевает только выкрикнуть имя, не дав команды, когда третий, самый трусливый и трясущийся, стоявший доселе смирно, вдруг вваливается в центр драки и замахивается полупустой бутылкой, которую раньше держал в руках.       Воздух пылает напряжённым оскалом. Бишоп слышит шаги позади, оклик Смита – и всё тело реагирует на ситуацию рефлекторно. Хоть гарнизонщикам кажется, будто они зажали её между собой, разведчице удаётся вывернуть ситуацию в собственную пользу: пружинисто отступив из-под замаха кулака корпулентного, Кáта поспешно приседает, словно нарочно идя на удар третьего участника боя. Это смешивает диспозицию.       Бутылка со свистом опускается. Сила удара и замах делают траекторию неизменной – и стекло ломается о голову гарнизонщика, что не успевает увернуться от атаки друга. Осколки пляшут по полу. Остатки вина разбрызгиваются, напоминая кровь.       Наступает хаос. Ударенный похититель сердец падает, корпулентный второй орёт, тонкий третий трясётся. Посуда летит с соседних столов, разбиваясь, когда Бишоп уклоняется из-под ударов импровизированных снарядов…       Хозяин таверны возмущенно машет со стойки:       – Эрвин, ну не в помещении же, сколько раз повторять! – Хью раздражённо хлопает по столешнице, призывая к порядку. И Кáта, распарено усмехнувшись, расслабленно покачивается, перенося вес с одной ноги на другую, чтобы не попасть под приём очнувшегося “Ловеласа”. Она резко, с размаха, ударяет противника ногой – тот отлетает к ближайшей стене. И пока горе-сердцеед ещё не очухался, Бишоп, захватив его за шкирку, тащит солдата к выходу, желая завершить всё на улице.       Сердце бьётся где-то в районе горла, но Катрина лишь упрямее сглатывает, утирая пот со лба. Спуска давать им она не собирается. Сами должны были понимать: лезть к разведчикам – себе дороже.       Оставшиеся соратники из гарнизона вываливаются из таверны следом за Катриной. Импульсы повисают меж оппонентами, накаляя обстановку. Они начинают медленно кружить, словно в танце, поочерёдно делая пробные выпады и обмениваясь ударами. Уличная жара размаривает пьяных, а вот Кáта реагирует также собранно и быстро, не сбавляя такта движения: любое уклонение сопровождается контратакой.       Смит, запыхавшись, появляется в дверях, опираясь о косяк, и предупредительно кричит “отставить” и “прекратить драку”, но мужской голос никто и не слушает. Катрине внезапно становится забавно от того, что её соперники даже не пытаются нападать на Эрвина. Ещё бы: высокий, почти под два метра ростом, широкоплечий блондин с холодными голубыми глазами – да и в звании командора – выглядел куда менее удачной мишенью для битья, нежели девушка в чине капитана, едва дотягивающая до ста шестидесяти сантиметров…       Когда самый тонкий и трясущийся вновь отлетает в сторону от замаха Бишоп, а Кáта, перехватив ладонь корпулентного и вывернув её до хруста за спину противника, уже готова разобраться с последним героем драки, отправив того в полёт, Эрвин вдруг громко оглашает:       – Через три минуты сюда должен явиться комендант Пиксис для обсуждения экспедиции! – Кажется, воздух замирает. Гарнизонщиков, находящихся в непосредственном распоряжении объявленного государственного мужа, прошибает холодный пот – марево улицы и пыл драки сходят на нет, слово по волшебству. Наручные часы Эрвина медленно тикают в наступившей кромешной тишине. – Уверен, комендант будет рад узреть воочию, сколь дисциплинированны его сотрудники, находящиеся в таверне, а не на месте своего дежурства в урочное время…       Катрина не успевает среагировать – так быстро солдаты срываются с места. Их словно сдувает незримый ветер, и за сущую секунду пьяная троица растворяется за ближайшим углом. Будто бы и не было никакой драки и ссоры. Только после осознания случившегося, Бишоп медленно выдыхает и позволяет плечам расслабленно опуститься.       Оперевшись руками о колени, она устало сгибается, начиная ощущать удушливый воздух вновь и накопившееся за весь день напряжение, вплетённое в мышцы. Эрвин с опаской подходит к ней ближе, нерешительно замирая над своим капитаном, будто массивный утёс – над тонкой горной рекой. Ему хочется наклониться, обхватить её лицо ладонями и притянуть к себе, облив девушку тысячей пылких упрёков, а следом – обнять её, прижав к сердцу, которое колотится в духе самого быстрого марша. Но…       Смит сглатывает. Нет. Отставить сантименты. Вместо этого, он сухо оглядывает Бишоп на предмет внешних повреждений и удовлетворённо отмечает, что она даже не поранилась во всей этой кутерьме. Удивительно.       – Это было столь обязательно? – строго и придирчиво уточняет командор, играя волевыми нотками осуждения в голосе.       Кáта сбито усмехается, распрямляясь:       – Если ты считал, будто бы я решу спокойно сидеть и слушать, как какой-то индюк из другого Корпуса оскорбляет моего непосредственного начальника и друга, а потом ещё терпеть то, как он пытается меня облапать – спешу огорчить: тогда ты меня с кем-то перепутал, Эрвин! – она расплывается в острой ухмылке, ехидно добавляя: – Только мы можем тебя ругать, забыл?..       Эрвин сводит брови и старательно прячет подступившую улыбку, сцеживая ту в кулак и скрывая за кашлем. Он следит за тем, как капитан складывает руки в замок и вытягивается, разминаясь, а следом – медленно шагает к двери таверны, приговаривая с неприкрытой усталостью:       – Ладно. Повеселились и хватит… Пойдём ждать твоего Пиксиса…       Смиту внезапно становится до колик смешно: видимо, он слишком убедительно пообещал скорое прибытие коменданта, раз даже Катрина, знакомая с его интонациями и манерами, поверила. Шаркнув ногой по пыльной сухой дороге, Эрвин заискивающе кашляет вновь:       – Не стоит. Дело в том… что я соврал. С Пиксисом мы всё решил на совещании час назад. – Уголки его губ дёргаются в хитрой улыбке. Кáта непонимающе хмурится, останавливаясь на полпути. – Просто мне хотелось, чтобы эти гарнизонщики оставили тебя в покое… с минимальными повреждениями…       – Ты… – она медленно ворочает слова в голове, ощущая себя обведённой вокруг пальца. – Ты ведь знаешь, что ты самый настоящий жук!       Эрвин фыркает:       – Сделаю вид, будто бы не слышал этого, капитан…        И они вдруг оба смеются. Заливисто, надрывно и безостановочно – как дети. Это окончательно рассеивает напряжение, вновь возвращая и устанавливая дружественную атмосферу. Солнце плавно играет меж домами, выхватывая площадку перед таверной всполохами оранжевых теней, что неестественно вытягиваются, убегая от горизонта. Кáта смахивает выступившие слёзы, задыхаясь. Вся злоба, кружащаяся в сердце маленьким водоворотом минуты назад, исчезает.       Дальний колокол культа Стен бьёт начало нового часа. Прищурившись, Кáта различает, как стрелки на циферблате складываются в начало девятого.       – Если вопрос с Гарнизоном решён, то… – Бишоп оглядывается на Эрвина. И слова для командора пропадают в звуках окружающего мира: в звоне посуды в таверне, в перекличке птиц в соседних кустах, в далёком скрипе повозки, в остаточном звоне набата.       Всматриваясь в Кáту, он вдруг понимает, что улыбается лишь шире, слыша её голос и чувствуя удовлетворение от выполненного дела и обернувшегося исхода кутерьмы. Командор чарующе замирает, рассматривая её абрис, очерченный солнцем, и совершенно теряется в ускоренном биении сердца. Но она что-то говорит, и выжидающе смотрит, ожидая ответа.       – Что? – Смит внутренне вспыхивает, заливаясь жаром, и переспрашивает.       Девушка смеётся, прикладывая руку ко лбу и указывая жестом сделать другу то же самое, мол, перегрелся.       – Ты какой-то странный, Эрвин. Солнце припекло? – зелёные омуты чуть переливаются оттенками, когда закатные лучи косо ложатся на её глаза. – Я говорю, раз с Гарнизоном всё решено, то, может, поедем назад? За два часа управимся, даже до отбоя прибудем…       Назад. В лагерь. Ну конечно… Хорошего всегда понемногу…       Эрвин кивает, расхолаживающе сглатывает, скрывая разочарование, сворачивающееся комом в горле. Плеснув на лицо водой из походной фляги, командор выверено скоро идёт к конюшне при таверне, где они с Бишоп оставили своих скакунов отдохнуть под навесом в тени.       Лошадь по кличке Аполла приветливо машет хвостом и подставляет Эрвину макушку, позволяя почесать уши. Смит одаривает питомца инертной лаской, а следом коротко бросает в сторону Катрины заверение, щекочущее его эго:       – Не волнуйся, я не скажу Леви.       Он слышит, как на миг звон упряжи, которую капитан закрепляла на теле Буруна, замирает.       – Чего не скажешь, Эрвин? – Кáта непонимающе заламывает бровь, оглядываясь. – Что я половину дня сидела в пыльном архиве?       – О драке. Будет маленьким секретом. – Смит поправляет удила Аполлы, стараясь скрыть неловкость за уверенным отточенным движением. И не краснеть. Совершенно точно не краснеть, скрываясь за равнодушным, обыденным тоном. – Навряд ли он тебя похвалит за подобную опасность. Тебя могли ранить…       – Но меня не ранили, – тут же возражает Катрина. Её голос привычно наливается упрямостью и правотой. – Я понимала, на что иду, каков риск, каковы шансы. Прекрати говорить со мной, как с пятилетним ребёнком…       – Всё же, ты могла пострадать. И как бы мне пришлось объяснять это Леви? – Эрвин нервно дёргает плечом, проверяет упряжь, подцепляя ту короткими движениями в местах замков. – Так что лучше умолчать об этом инциденте…       Бишоп чуть пристыженно отводит взгляд в сторону, и Смит уже почти готов поверить в то, что ей наконец-то стыдно. Однако затем девушка вдруг усмехается, сбрасывая оцепенение:       – Да ради Стен рассказывай ему сколько влезет! – смеется она, цепляясь ногой за стремя и одним движением забираясь в седло. Почесав Буруна по гриве, Кáта самодовольно качает головой: – Я не хочу делать тайну из такой обыденности. Просто прошу подчеркнуть в истории основополагающий факт: драку начали они, а не я – это большой прогресс…       – Ты скрутила руку… – начинает было напоминать командор, но его слова тонут в ответном пыле.       – Только после того, как этот обалдуй сам меня коснулся, Эрвин. Уверена, Леви всё поймёт…       – Но не одобрит. – Хмуро бурчит Смит, продолжая гнуть линию морально-нравственных изысканий. – Уж, надеюсь, не одобрит. Вот если бы…       Он вовремя сглатывает слова "если бы ты была моей женой". Слишком вызывающе это звучит – неправильно. Будто Эрвин открыто подписывает чистосердечное признание… Но, по неведанной причине, в сердце подобная вольность отдаётся сладким уколом…       – Если бы… моя жена вела себя таковым образом, я бы точно серьёзно с ней побеседовал о безопасности и благоразумии… – на выдохе бубнит Эрвин, прилаживая последнюю сумку к седлу, чтобы занять руки.       Кáта остро щурится.       – Не поверишь, но эту песню я уже слышала много раз… – говорит, упоминая бессчётные вечера, когда Аккерман раздосадовано цокал языком, выслушивая рассказы о дневных приключениях сначала девушки, а потом жены. Но всегда слушал, и всегда целовал потом, прося лишь единственной вещи: быть осмотрительнее. А не быть другой. – Однако… если бы ты её действительно любил, разве не принял и такой?..       – Бедовой? – хмыкает Эрвин, взбираясь в седло, и награждая офицера смурным взглядом.       Кáта заливисто смеётся, но не поправляет, сглатывая эту шпильку. По правде говоря, ей и самой тяжело решить, “бедовая” она или, как всегда сказывал Виктор, просто “пылкая, потому что в ней много сердца”… В конечном счёте, результат неизменен: рапорты о драках и конфликтах появлялись на столе начальства регулярно. Но таковой она уродилась – розой с острыми шипами и повадками мухоловки. И таковой её любили и принимали коллеги, друзья, близкие… и, что самое главное, Леви…       Они выезжают из города, когда последние полосы жёлто-розового заката мерцающе рассредоточиваются в фиолетовой синеве вечера. Звёзды заискивающе и блёкло проступают на канве небосвода, робко заводя хороводы. Жара плавно трескается, впуская в воздух свежесть, что лишь увеличивается, когда кони переходят в свободный галоп.       Тишина пронзает поступившую ночь, будто масло, вырезая любые звуки и оставляя в воздухе лишь безмятежный стрекот далёких сверчков. В этом дефиците шума сердце Эрвина стучит отчётливо, с каждым сокращением ввергая хозяина в пучину непрошеных крамольных дум. Перенесённая вечерняя встряска вновь подтолкнула его к запретному ощущению: сначала он смутился, что их приняли за пару, потом испугался за неё, а следом – даже не сумел как следует отчитать и пожурить…       Почему его душа вообще вцепилась именно в Катрину? Отчего выбрала столь колкую, острую и ненежную женщину, к тому же, уже замужнюю?       Быть может… всё дело крылось в простой подмене понятий, что производил его мозг? Ведь Леви казался таким счастливым рядом с ней. Вечно угрюмый, сосредоточенный, отчего-то подле Кáты Аккерман словно расцветал, становясь обычным мужем, радующимся каждому дню, проведённому со своей любимой. В то время как Эрвин продолжал всё сильнее увязать в трудностях Разведки и одиноких вечерах…       В силу иррациональной зависти, гложущей душу командора, будто вода – камень, Смит не мог сложить два плюс два. Почему капитан разведки – мальчишка из Подземного города, педантичный чистоплюй и чаелюб – был счастливее главнокомандующего? Как сумела так изогнуться Судьба, сложив лист жизни, сплетя два сердца в обход начальства?       Неужели Эрвин не заслуживал любви и счастья?       Тёмные сумерки сгущались, украдкой клубясь в траве и нисходя с крон деревьев. Воздух пропитывался приятной прохладой, наливаясь свежестью. Катрина на ходу выцепила из сумки свёрнутую ранее рубаху и предусмотрительно надела, опасаясь простудиться из-за перепада температур. Даже эту мелочь Смит заметил не как командор и внимательный стратег – как влюблённый школьник, следящий за любым жестом и словом объекта своих чувств с распахнутым ртом…       Эрвин, крепче ухватив поводья лошади, продолжал витать в мыслях, правя совершенно машинально.       Сердцу невозможно приказать так, чтобы указание было исполнено. Эта бьющаяся субстанция, как выяснилось, не подчинялась никому, своевольно желая недоступного: Эрвин давно отбросил надежды на обычную жизнь. Удел рождения-семьи-смерти не касался командора. Он отдал свое сердце Разведкорпусу, ведомый чувством стыда и вины за смерть отца, отрёкся от обыденности, от человечности. Это не его путь. Но видя счастье друга… ему тоже хотелось быть любимым. Отчаянно, жарко и жалко. И Кáта… Кáта будто бы могла ему этого дать. Или нет?..       Они пересекают большую часть пути, когда ни с того, ни с сего Бишоп просит остановки. Она правит Буруном, принуждая коня сойти в поле и трусцой добраться до недалёких яблонь, что уже поспели красными плодами. Словно смущённые яблоки прячутся между зелёной листвой. Учитывая, что сейчас офицеры шли на север, вверх по течению всех подводных и наземных вод, беспокоиться о холере не приходилось.       Кáта встаёт в седле, уверенно держась в стременах, и принимается срывать яблоки. И Эрвин снова смотрит, не в силах отвести глаз от неё, задыхаясь.       Чисто гипотетически… это ведь могло быть осуществимым: запросить развод, урегулировать вопрос повторного брака с Культом Стен… Хлопотно, но если подёргать правильные нити – сойдёт с рук. Следом, Эрвин бы запросил отставки для Бишоп, купил бы им на двоих просторный дом где-нибудь в радиусе стены Роза, оградил бы её, подобно хрупкому цветку. Холил бы и лелеял, может, изредка бы развлекал тренировками, но не более. И тогда Кáта бы могла в своё удовольствие печь напролёт вкусные сласти и ждать командора с работы, как обычная покладистая и хорошая жена…       Внезапно, ему в руки, сложенные на передней луке, прилетает яблоко. Следом раздаётся серебряный звонкий смех капитана:       – Не спи – из седла выпадешь, ко-ман-дор! – её улыбка кажется Смиту ослепительной в вечерних сумерках. Он быстро оглядывает Бишоп, когда она, промыв яблоко под флягой с водой, звонко откусывает мякоть плода, удовлетворённо прикрывая глаза… Однако тут же Эрвин видит ещё одно яблоко, покоящееся в сумке. Она сорвала третье. Конечно, третье. Для Леви. И здесь Леви…       Смит вздрогнул, просыпаясь и выныривая из невозможных мечтаний. Поправив поводья, сжав кулаки, Эрвин часто заморгал, пытаясь прогнать морок из головы: всё это – несбыточно. И придёт же такое на ум! Аккерман и Бишоп не подадут на развод, колкая Кáта никогда не будет обычной и покладистой; и никогда не станет Катриной Смит, по крайней мере, пока Леви жив…       Аполла тоже переходит в галоп, пытаясь угнаться за Буруном. Они следуют по вытоптанному тракту между высокой иссушённой засухой травой, летя навстречу ушедшему солнцу. Всматриваясь в силуэт Кáты, в то, как забавно подпрыгивают её кудри, в её выверенные движения и манеру держаться в седле, в закатанные рукава рубахи на мужской манер, в её острый профиль, Эрвин вдруг желает сказать нечто важное, наболевшее, но…       Он сжимает губы, хмурясь. А что он вообще может сказать, какие доводы привести, чтобы изменить диспозицию боя в свою сторону?       “Позволь мне тебя любить?”       “Позволь, чтобы это был я?”       “Почему бы тебе не сделать более перспективный выбор: он капитан, а я командор, будущее – за мной…”       Нет. Всё не то и всё не так. И до самого лагеря они с Бишоп не обмениваются ни словом. Ведь Эрвин видит, как зелёные изумруды зажигаются всё ярче с каждым сокращённым километром, и понимает простую истину. Есть разница: возвращаться куда-то и возвращаться к кому-то…       Комендантский час уже накрывает лагерь, когда капитан и командор подъезжают к конюшням и принимаются рассёдлывать коней, а следом – кормить и поить. Катрина делает всё быстро и, попрощавшись с другом, перекидывает рюкзак через плечо, направляясь к офицерскому шатру, где ещё горит свет.       Эрвин следует за ней взглядом, невольно всматривается вдаль: Леви сидит откинувшись на спинку стула и запрокинув голову. На лбу и глазах – полотенце, на столе – огромная кипа бумаг. Смит прикидывает, что скорее всего это – отчётные, однако размер для одного капитана уж не укладывается в норму… Наверное, догадывается командор, Аккерман заполнял документы и за жену….       Небольшой офицерский шатёр практически открыт: лишь несколько сеток и тканевых листов развиваются на слабом ветру. И Эрвин видит, как подкравшись сзади, Бишоп накрывает ладонями щёки Леви, и как капитан быстро изворачивается, перехватывая жену и, вместо применения боевого приёма, притягивает ту в объятья. Смех расплёскивается по вечерней траве.       Они безмятежно блаженны. Вдвоём. И более в их дуэте нет места… Для чувства командора уж точно нет. Но, всё же, украдкой разглядывая отдалённый радостный блеск зелёных глаз, Эрвин не сдерживается и улыбается, несмотря на подспудно осознаваемую непричастность себя в её счастье.        Есть гриф “совершенно секретно”, а есть гриф “нельзя”. И на деле капитана Катрины Бишоп они сочетаются для Смита железно и чётко. Его чувства к ней – абсолютная тайна, а сама возможность быть рядом в качестве мужчины – неосуществима. И, сколько бы он ни мечтал перед сном и в грёзах, но нарушать устоявшихся границ Эрвин не собирается.       Ситуация складывалась иррационально глупой и совершенно не правильной. Уж кто-кто, а величайший ум разведки знал: их с Катой разделяет пропасть. Пропасть, которую невозможно преодолеть даже на УПМ. Это пропасть из любви и брака, недосказанности и субординации, а ещё – бездны уважения, учтивости в купе с необъятным чувством вины, стыда и долга…       Однако…       Тёплая улыбка всё же затеплилась на губах Эрвина. В конце концов, его лучший друг и возлюбленная перманентно, безраздельно счастливы – и это ли не яркий повод, чтобы и сердце Смита успокоилось и, наконец, пришвартовалось в гавани штиля, позабыв о душевных бурях и переживаниях…