Ночной кошмар

      Просыпаться от ночного кошмара ужасно. Сродни изощрённой пытке подземного царства, что по чьей-то глупости доступно живым. Пот струится по хладной коже, одеяло, простыня, одежда – всё липнет к телу. В голове месиво образов, на языке горечь. С пересохших губ слетают хриплые обрывки слов, которые слышатся гулким эхом. Сознание, притяжение земли, прошедший морок сна – всё приходит через спутанные минуты позже. Осознание даёт облегчение, но животный страх, пробуждённый кошмаром, быстро сжирает приходящее душевное равновесие. В голове липким хаосом разливается глухой и быстрый стук сердца, а паника заполняет лёгкие вязким дымом, не давая и шанса вдохнуть. Если в этот миг остаёшься один на один с собой, то жуткая дрожь сдавливает сердце в тиски безысходности.       Катрина переживала подобное лишь после особо злополучных экспедиций, но вот с Леви это происходило чаще. Первый раз она столкнулась с этим после сближения, уже в их третью совместную ночь.       Но сейчас Леви просыпается в кромешной темноте в палатке. Сонно трёт лицо, всё тело будто бы подсобирается в единое оружие, готовое поразить любого врага. Воздух свеж, кусается морозностью. Рядом слышится возня и хныкание. Аккерман оглядывается, моргает. Взгляд медленно фокусируется.       – Пожалуйста... не уходи... Пожалуйста... пожалуйста... Виктор… братик, пожалуйста, нет…       "Кáта..."       Просыпаться от ночного кошмара действительно ужасно. Но ещё хуже – видеть, как дорогой тебе человек страдает.       Аккерман садится на спальнике, тянет Катрину на себя, вынуждая перевернуться на спину. Ловит её руки, что в сонной спутанности пытаются то ли схватить его, то ли оттолкнуть. Катрина хнычет, давясь слезами и беспрерывно сухо и отчаянно шепча "пожалуйста". Лицо бледное в серых сумерках палатки, всё блестит.       – Кáта, просыпайся... – чуть встряхивает за плечи. Она всхлипывает, слепо моргает, вздрагивает, глотая слёзы. Леви нежно оглаживает кожу – его и самого начинает прошибать дрожь. Мурашки опасливо расползаются по мышцам, задевая, кажется, все нервы, натягивая их до опасной остроты. Аккерман беспокойно сглатывает, снова трясёт её за плечи. – Давай, любимая, это просто сон. Просыпайся...       – Л-леви... – сдавленно выстанывает девушка, цепляясь за его руку. Они встречаются взглядами, и Катрину вдруг снова накрывает тёмное сдавливающее полотно истерики. Она вздрагивает, давится слезами и, задыхаясь, дышит быстро-быстро. Словно тёмное громоздкое и бескрайнее озеро сгущается над головой, утягивая в водоворот боли и сожаления. Сердце галопом бьётся о грудину. Это слишком. Будто неведомая сила тянет на дно, мутная вода вливается в лёгкие, необратимо заполняя альвеолы, не давая и шанса выжить. Это слишком для неё.        Катрина всхлипывает, потерянно моргая.       – Я не могу больше, я не могу… – срывается с губ хрипло. Взгляд мечется, едва останавливается на Леви снова, он что-то говорит ей, но Кáта словно уже под той тёмной водой – его родной голос отдаётся эхом и теряется в глухом вакууме паники прежде чем достигает её ушей. Катрина давится словами, не в силах ни сдержать их в себе, ни придать им форму. – Я не могу… больше… терять вас… Леви, пожалуйста… пожалуйста… не уходи…       Аккерман пыхтит – когда их тела сталкиваются, ему кажется, что Катрина ничуть ему не уступит в силе, если захочет. Сейчас, в спутанном сонном ступоре, она абсолютно не контролирует движения. Но когда слова слетают с губ, Кáта вдруг обмякает и лишь дрожит, судорожно ловя ртом воздух.       ”Пожалуйста, не уходи…”       Леви чувствует, как эти слова отзываются тупой болью. Пугающе привычной болью. Отчего вся их жизнь походит на необъятное полотно красок и чувств, пронизанное бусинами потерь? Капитан сжимает зубы до скрежета, отрезвляя себя. Надо что-то сделать: ночной кошмар перерос во что-то невероятно большее, и всё зашло слишком далеко.       Обычно в армии при такой всепоглощающей панике дают хорошую пощёчину – тыльной стороной руки, чтоб до обидного звона. Мало кто с кем церемонится. Но Леви наклоняется над ней и обнимает лицо ладонями. Пот липнет, на висках замерли мелкие бисерины, а в зелёных глазах – ужасающий сжирающий изнутри страх. Аккерман методично запрокидывает голову Бишоп, уходя пальцами в короткие вьющиеся волосы – отвлекает. Как делала Кáта, когда он будил её своими ночными кошмарами, когда тело не слушалось, а разум не понимал, когда страх и ужас пережитого немилосердно сжимали саму душу.       – Я здесь, я рядом. Это был просто сон. Плохой сон… Кáта, я здесь, посмотри на меня, любимая, – говорит громко, твёрдо, но не отрезая из голоса просящуюся к ней нежность. Пальцы путаются в мокрых от пота локонах. И Кáта чуть заторможено моргает, смотря уже точно на него. Только на него. Леви понимает, что она вырывается из этого водоворота слепой глухоты. На его губы сама собой ложится улыбка. Блёклая, но искренняя. – Любимая, я здесь. Я никуда не уйду. Я никогда не уйду. Ты в порядке, ты здесь, всё хорошо… Ты здесь, со мной, в нашей палатке. Видишь?       Она интуитивно скользит руками, цепляется за его предплечья, словно за последнюю спасительную соломинку. Тишину палатки разрезает только сбитое, прерывистое дыхание. Её грудь ходуном ходит – Бишоп всё также рвано дышит, совершенно не чувствуя воздуха. Леви наклоняется ближе на короткий миг – в такие минуты человеку всё же требуется пространство, но сейчас он не может себя сдержать – мягко касается кончиком носа её. Отстраняется.       – Кáта, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала. Хорошо? – она сжимает губы, когда с языка так и не слетают слова – слишком сильно её трясёт, слишком мало кислорода вокруг. Кивает. Леви рефлекторно кивает в ответ. Не спеша перемещает одну руку с её волос на живот, надавливает, чтобы чувствовалось как ощутимое касание. – Сейчас ты медленно вдохнёшь так, чтобы надулся живот и моя ладонь поднялась. Глубокий вдох, задержка, а затем очень медленный выдох, хорошо?       Катрина вновь пытается сказать, но получается лишь кивнуть сквозь дрожь. Ловит ртом воздух, сбито вдыхая: после интенсивного и поверхностного дыхания получаются только саккодированные урывки. Кáта жмурится, разочарованно выстанывая, откидывается на подушку.       – Попробуй ещё раз, любимая. Давай, ты справишься, – тихо подбадривает Леви, скользя свободной рукой в её волосах. Кáта снова вдавливает плечи в спальник, распрямляясь. На этот раз у неё получается вдохнуть поглубже. Аккерман целует её в лоб, ощущая солоноватый привкус пота и слёз на языке. – Молодец, ты такая умница. Задержи дыхание… А теперь – выдох… Да, вот так, очень хорошо…       Она сбито смеётся на похвалу, улыбается. Так уязвимо, что у Леви снова сжимается сердце. Её открытость, беззащитность с ним никак не сочетается с тем, какой он привык видеть Кáту в рядах солдат. Все капитаны носят маски, все капитаны несут ответственность за подчинённых. Но сейчас есть только он и она – муж и жена. Если бы Леви мог взять всю её боль себе, то сделал это не раздумывая ни секунды – Аккерман с детства с болью на «ты». Но такая роскошь им не доступна, и всё, что он может сейчас: повторять мягкие команды и считать секунды, надавливая ладонью на живот.       По брезенту начинают барабанить мелкие капли. Дождь застилает лагерь, методично отделяя палатки друг от друга. Где-то вдалеке раздаётся бархатный раскат грома. Касания, взгляды, голос – всё становится интимнее и трепетнее. Через пару минут Кáта наконец-то перестаёт дрожать, когда сердце замедляется, а вдохи становятся глубже, хоть слёзы всё также скользят по щекам. Леви с нежностью оглядывает её:       – Я рядом, любовь моя, всё хорошо, всё позади, – шепчет он, повторяя снова и снова. Катрина приподнимается и ластится в его объятья, потерянно скользя ладошками по его коже. Они перекатываются: Леви притягивает её к себе, вынуждая лечь на грудь. Кáта ерзает, задевая носом цепочку с кольцом. Аккерман с улыбкой целует в кудрявую макушку. – Плохой сон, да? – короткий кивок. – Хочешь поговорить об этом?..       Кáта отрицательно мотает головой. Вязкие, дегтевые картинки уже отступили на периферию сознания, но горечь и боль всё ещё чувствуются в каждом ударе сердца.       Во сне она снова была в Шиганшине. Когда стена пала, а люди оказались слишком беспомощны перед лицом опасности. Когда Гарнизон запоздало вспомнил о своих обязанностях. Когда Разведчики были слишком ослаблены, чтобы помочь. Сухой ветер хлещет по щекам. Кáта смотрит на обломки некогда известного дома – раньше здесь висела вывеска с завитками – «Пекарня Бишопа». Аромат выпечки разливался на добрый квартал, колокольчик на выходной двери практически не умолкал. Следуя на экспедицию, к воротам последней Стены, Катрина всегда забегала к брату – Виктор собирал ей с собой пакет свежих булочек с корицей, на правах старшего журил и наставлял быть осторожнее, брал обещание вернуться и заглянуть к нему снова. Иногда на первый этаж спускалась и Эдда, его жена. Милая девушка, чьи нежные руки сплетали изысканные кружева.       – Принесёшь Мóрану ветку из-за Стены? – улыбается Эдда, заворачивая другому покупателю парочку багетов. Кáта кивает, украдкой машет трехлетнему Мóру, что исподволь наблюдает за своей тетей с лестницы – мальчишка ещё слишком робок, чтобы попросить о традиционном ”подарке” самостоятельно. Но и также слишком одержим миром вне Стен, куда могут выходить лишь самые смелые – Разведчики, носящие на спине ”Крылья свободы”. Теперь же под обломками и кирпичами виднеется кровь. Брата придавило осколком ворот, что выбил колоссальный титан, его жену и трехлетнего сына погрёб дом. Всё выглядит неправильно: огромный валун, Виктор, раскинувший руки – всё не так. Кáта смотрит в пустые зелёные глаза, едва понимая хоть что-либо. Позади слышится дрожь земли – поступь титанов. Киа Видáль – молодой солдат, только-только вступившая в Разведку – тормошит своего капитана за плечо, призывая отходить или сражаться, но не медлить. Катрина механически кивает, так и не двигаясь с места. Хоть им и дали крупицы времени, чтобы выйти в Шиганшину, но уходить прямо сейчас ощущается преступлением. Виктор смотрит в голубое небо. Бесконечно долго. И на его губы, кажется, вот-вот ляжет привычная улыбка. Сейчас он поднимется. Сейчас, надо просто ещё немного подождать…       – Тогда мы не будем об этом говорить, – тем временем заключает Леви, снова целуя её в лоб. Кáта всхлипывает, прижимаясь к крепкой груди. В его руках, в его объятьях, в мерном биении сердца, в хрипловатом голосе – в этих неприметных свидетельствах жизни есть особое успокоение. – Ш-ш, любовь моя, всё позади…       Катрина едва приподнимается, мягко мажет губами по его щеке, подбородку. Леви сбито усмехается, подстраивается, целуя её. Бишоп тихо выдыхает, мешая отчаянные касания со словами:       – Спасибо… Спасибо тебе… – Аккерман расслабленно скользит ладонями по её плечам. – Извини, что разбудила и…       – Тц, не говори глупостей, – сипло шепчет он. Дождь усиливается, барабаня по крыше. Ветер треплет ветки деревьев, ворчливо шумя. Леви коротко целует её в лоб, притягивая ближе. – Мне не в тягость, Кáта. Слышишь?       За её кивком следует короткая вспышка молнии, что голубо-серо отсвечивает на мгновение, озаряя палатку: спокойные глаза Леви, заплаканное лицо Катрины, сбитое одеяло спальника...       – Помнишь наши клятвы? – тихо спрашивает он, играя пальцами в кудрявых влажных волосах. Бишоп еле слышно отвечает согласием. – Помнишь, что мы обещали друг другу?       – Любить даже если Смерть разлучит нас? – Катрина вытирает щёки краем одеяла и, приподнявшись, заглядывает в его глаза. Леви на мгновение замирает, осторожно касается подушечками пальцев нежной кожи. Словно пытается удостовериться, что всё это происходит взаправду. Новая вспышка снова подсвечивает их быт. Зарница коротко очерчивает абрисы, но не проходит сквозь них, будто через призрак. Значит, живые и настоящие. А большего и не надо.       – А ещё… – медленно проговаривает Леви через шорох леса и дождя. – Ещё, что мы всегда будем возвращаться друг к другу. Из-за Стен, после выполненных поручений, после долгих одиночных миссий отрядов – я всегда буду возвращаться к тебе. А ты – ко мне. И я слишком многое потерял, чтобы иметь глупость нарушать это слово. Знаю, это не прогонит твой ночной кошмар, но я обещаю, что никогда от тебя не уйду, любовь моя. Зубами титана убью – но не уйду. Веришь?       Катрина робко кладёт ладонь на его грудь. Пальцы задевают цепочку с кольцом. Леви всматривается в её мимику, а в голове отчего-то навязчиво плещется лишь одна мысль: ”пусть она пошутит и улыбнётся”. Раз за разом, как речные волны о причал. ”Пусть-пусть-пусть…”       – Охотно, – наконец отвечает Бишоп, приподнимаясь и коротко целуя мужа. Её руки касаются его лица, когда отстранившись, девушка добавляет. – В последнее верю весьма и очень…       И Леви смеётся, видя улыбку. Смех тихий, но искренне разлитый. Он сгребает её в объятья, заваливая на спальник. Осыпает поцелуями лоб, щёки и трепещущие веки.       Люди не умеют читать мыслей, но любящим сердцам открыто большее. И в эту ночь ночной кошмар дал вновь им в этом убедиться.