Дом в Шиганшине
26 июля 2024, 22:03“Всему своё время, и время всякой вещи под небом:
Время рождаться, и время умирать…
Время плакать, и время смеяться…
Время любить…”
Влажный воздух, пропитанный светлым солнцем, укутывал портовые доки заботливыми объятиями. В вышине изредка гоготали чайки, бархатно шелестели гудки прибывающих паромов, бормотала на своём языке лебёдка – жизнь кипела и бурлила в пределах всех трёх Стен, и Шиганшина – небольшой аппендикс стены Мария – не являлся исключением. Напротив, город-крепость, через который обыкновенно следовала разведка для выхода на экспедицию, мерно развивался: открывались новые лавки, мастерские, застраивались новые фундаменты для грядущих домов… К новоприбывшему водному судну, стоило матросам пришвартоваться и откинуть трап для спуска, тут же подступилась толпа встречающих. От подобного столпотворения на миг стало труднее дышать, будто воздух, заполнявший ранее это пространство, мягко растворился, оставив податливый удушливый вакуум. Кáта на мгновение даже ухватилась за перилла лестницы, вдумчиво делая более глубокий вдох и ощущая, как её тут же подхватила под локоть уверенная мужская рука. – Ты в порядке? – спрашивает Леви, чуть встревоженно пробегаясь глазами по лицу жены. Он так и встал рядом, не трудясь обращать внимания на спешащих по трапу людей – прямой и надёжный. Катрина медленно выдохнула и кивнула, ощущая себя легче при такой поддержке. Даже чуть ноющие рубцы от швов на животе, которые Бишоп получила в последней экспедиции по собственной отваге и глупости, утихли и лишь легонько потягивали, отдаваясь смутным ощущением на коже. – Да, всё хорошо. – Увидеть, как разгладилась смурная складочка между бровей мужа, оказалось особенно приятно. Они сошли с помоста, вступая, наконец, на твёрдую землю. Небольшой вещевой мешок, который Леви доселе нес в руке, оказался закинут на плечо. Глаза сами собой заботливо метнулись к Кáте, когда она потянулась оправить чуть съехавшую от ветра шляпу. Отчего-то видеть её в гражданской одежде было особенно трепетно приятно... хоть и чуточку непривычно. Увернувшись от своевольных лент на шляпке жены, которые взметнул влажный ветер, Леви наконец-то позволил себе чуть расслабленнее выдохнуть и оглядеться по-настоящему. В порту, да и в прилегающем к тому районе время стремительно бурлило, а люди спешили кто куда, сплочаясь в целые потоки – реки были пульсирующими артериями королевства, пересекая все три стены, они формировали единую сеть снабжения и транспорта, самую удобную и быструю в сравнении с пеше-конным передвижением и ожиданием открытия врат по скудному расписанию. Впрочем, именно эта торгово-портовая живость и помогла капитану Разведкорпуса быстро выловить небольшую повозку, закинуть в ту скромную поклажу и помочь Катрине взобраться на скамейку. Игривое ворчание жены о том, будто она могла бы спокойно дойти до нужного дома и своими ногами, Леви пропускает мимо ушей, компромиссно и убаюкивающе целуя Бишоп в висок, словно прося попросту простить ему такую излишнюю обеспокоенность её состоянием: шутка ли, всего два месяца назад она перенесла операцию. Аккерман последнее время укутывал Катрину теплом и заботой, будто подспудно стараясь компенсировать произошедшее в экспедиции, подарив ей ту необходимую безопасность. Повозка быстро тронулась, возница правил со знанием дела, сокращая, где было возможно, через проулки. Так что не успела Кáта привыкнуть к теплому плечу мужа и легкому шепоту ветра, ласкающего щеки, они прибыли к нужному дому на одной из главных улиц Шиганшины.⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰
Пасмурное, полуоблачное небо всё же дарует солнцу изредкую возможность прокрадываться через пуховую вуаль небес, напоминая горожанам о своем существовании. Главная улица Шиганшины, пересекающей город, как стрела, от ворот стены Мария и до ворот самого форта-города, принимала с распростёртыми объятиями каждого, кто решался подступиться. Вывески, начищенные до непозволительного сияния, блестели, а завлекающие пёстрые витрины в лучших традициях воров крали рассеянные взгляды прохожих, маня заглянуть даже ради праздного любопытства. Однако среди всего этого разнообразия один дом всё же выделялся. Металлическая фасадная табличка пекарни прямыми линиями, без завитков и излишеств гласила: “У Бишопа”. И стоило перешагнуть порог, как вас укутывал нежным домашним одеялом аромат свежего хлеба, который будто бы только и дожидался вашего прихода, дабы выскочить из печки с пылу с жару; мягкие бисквиты, выложенные в виде цветков в клошах, изысканно манили ягодными вкусами, а аккуратные кокотницы с жульенами занимали целую отдельную полку пекарни, предлагая посетителям отобедать покупкой на специально отведённых столиках. Всё скупалось с большой скоростью, и из небольшого окошка, по всей видимости, ведущего на кухню, то и дело поступали новые подносы с только что испечёнными шедеврами. Когда входной колокольчик гостеприимно звякнул, Катрина медленно втянула это воздушное сладкое амбре и задержала дыхание. Подобный запах было нельзя ни с чем перепутать – он отдавался детскими воспоминаниями, когда брат кашеварил на кухне украдкой, в тайне от вечно пьющего отца. А сейчас… Леви вновь подхватил её под локоть, тяня следом за собой через скученную толпу посетителей прямо к прилавку. Он деловито оглядел нанятую продавщицей девушку, видимо, ещё не разменявшую третий десяток, и чуть повысил голос, чтобы перебить клиентов. – Передайте Виктору Бишопу, что его сестра и зять приехали… – не успевает Аккерман и договорить четверть фразы, как широкая дубовая дверь позади прилавка с легкостью отворяется. В помещение покупательского зала вваливается полупрозрачный пар свежей выпечки, а затем, будто бы лучший иллюзионист королевства, из дымки вышагивает Виктор в фартуке и пекарской шапке. Мужчина по-хозяйски похлопал Леви и Катрину по плечам, тут же смахивая с наплечников посыпавшуюся с его кожи муку – для Бишопа старшего уже было привычным делом не замечать производственную мелочь по типу белых рук. Он возвышался над капитанами на добрые две головы – будто сосна в лесу Гигантских деревьев над самым высоким разведчиком. – Явились, не запылились, – по-доброму усмехается Виктор, приводя костюм зятя в первоначальный вид. А вот ладонь, опустившаяся на плечо сестры, сжимается сильнее. Голос пекаря становится строже: – Я надеюсь, Кáта, у тебя есть сносное оправдание на полученное ранение… Поднырнув под ведущую руку, Бишоп младшая старательно улыбается, небрежно отмахиваясь: – Царапина, пустяк. – Зелёные глаза брата хмуро смеряют её убийственным выражением, целью которого, видимо, было пристыдить лгунью. Потому капитан, едва удерживая серьёзную личину, добавляет, утягивая центр внимания к другому обстоятельству, что и послужило целью столь спешного визита: – Служба у нас такая… А вообще, хватит обо мне. Лучше показывай нам племянника и мать-героиню! Виктор ещё какое-то время смотрит с укоризной, однако стоит Катрине упомянуть о новорождённом сыне и жене Эдде, то мужчина тут же расцветает. Сняв белую шапку с головы, он с энергичным шагом тянет своих гостей к лестнице, расположенной в углу пекарни. И Кáта дробно смеётся такому напору, потому знает: лестница ведёт на второй, жилой этаж семьи Бишоп. Семьи, ставшей пару дней назад больше на одного человека – письмо с невероятной новостью счастливого разрешения беременности Эдды постучалось в дом Аккерманов вчера вечером из-за задержки почты. Это и послужило поводом к столь скорому визиту, ради которого капитанам пришлось выложить на начальственный стол два заявления о дополнительных увольнительных. Они находят Эдду в уютной светлой гостиной. Хозяйка дома, женщина тонкой аристократической внешности, держит в руках запеленованное маленькое существо с пухленьким розовым лицом. Издали даже кажется, будто бы молодая хозяйка, отвлекшись от своих магических трудов над тонкими кружевами, решила собрать вещи на стирку. Но Виктор бойко перенимает свёрток в широкие ладони, горделиво демонстрируя сестре и зятю: – Прошу любить и жаловать, дядя и тётя, – с ноткой солидности декламирует он, нежно оглядываясь на жену, чтобы возвестить: – Ваш племянник Мóран Бишоп… Катрина завороженно замирает, чувствуя, как краем глаза Леви украдкой подсматривает за её реакцией. Однако первый приглушённый звук восторга милым созданием потухает так и не начавшись – в следующий миг Виктор решительным движением, не терпящем компромиссов, впихивает свёрток в руки сестры, окончательно повергая ту в аффектированное оцепенение. Тихий и слабый выдох ребёнка во сне щекотит кожу. Кáта едва-едва сглатывает, боясь совершить фатально неправильный поворот. Конечности от страха деревенеют, однако всматриваясь в пухлое лицо, и не может не приметить внутри себя спираль чувств, идущую от самого сердца, наполненную благоговейным трепетом. Целая новая жизнь – племянник… Человек. Виктор всё же смиловался, забирая своё сокровище обратно. И засмеялся, когда Катрина рефлекторно принялась разминать запястья и спину. – М-да, сестрица. Пока общие навыки у тебя на троечку с минусом. Под его бархатный хохот отчаянно просится колкое словцо: можно подумать, негодует Кáта, он сам стал мастером с первой пелёнки. Но следом она прикусывает язык, старательно улыбаясь на шпильку. В конце концов, опыт быть нянькой у Виктора имелся и немалый – ведь именно брат принял эстафету по заботе о новорождённой Катрине, когда их мать скончалась в родах. Леви, замечая стыдливо розовеющие щёки жены, чуть выступает вперёд, неосознанно загораживая её плечом, и старательно берётся разрядить обстановку, пусть и несколько неловко путаясь в словах: – Он… славный. На вид здоровый, крепкий. Какой по весу? – несколько наклонив голову, капитан окидывает свёрток оценивающими глазами бывшего вора. – Слышал, вес по рождении и первым дням очень важен. Эдда, всё также сидящая в подушках, расслабленно и почти величественно улыбается – столь сияюще-счастливой она была. – Наш Мóран родился три двести, – девушка поднимает руку, проводя пальцем от лба малыша до миниатюрного носа – чуток вздёрнутого, как и у Виктора или Катрины. На мгновение по лицу Эдды пробегает тень тревоги: – В первые дни он немного потерял в весе… Но доктор сказал, что сейчас мальчик отлично нагоняет норму. А это для меня самое главное… Виктор, покачивая свёрток, хвалебно ухмыляется вниз на сына, шутливо отзываясь: – Нагоняет, конечно, нагоняет. Хоть и капризничает иногда, но ест чаще, чем рота солдат… – И спит, – добавляет Бишоп, рассеянно расчёсывая свои длинные чёрные волосы, убранные в высокий хвост. Супруги смеются: бархатный голос Виктора мешается с серебряным звонким голоском Эдды. На подобную гармонию, царящую в семье родного человека, Катрина может только благостно улыбнуться, с придыханием замирая, стоит Леви ласково коснуться внутренней стороны её ладони. Ощущение присутствия и близости мужа запустило в голове капитана череду мысленных цепочек, которые по итогу привели к вещевому мешку – тому самому, с которым они с Аккерманом и приехали в Шиганшину. Встрепенувшись, Кáта оживилась: – А мы же к вам не с пустыми руками! И гостиная утонула в переговорах и азартном фокусничестве, с которым Леви принялся доставать заготовленные подарки из поклажи, что невероятно радовало хозяйку дома, жутко сентиментальную в последнее время беременности и материнства, но более – хозяина дома, положившего за правило мягко ворчать в протест на дарственные презенты. Хотя по зелёным глазам брата Бишоп могла твёрдо заявить: Виктор был рад не менее, а, быть может, и более жены. Постепенно кофейный столик у дивана заполняется. Вот большие упаковки чёрного и зелёного чая, выкупленные капитаном собственноручно в лучшей лавке Троста, а вот – ткани и нити для Эдды, которая, как Катрина знала, занималась рукоделием и весьма искусным. Рядом наборы для детей: ползунки, две деревянные погремушки и резная юла; чуть поодаль – пелёнки и другие расходники, что никогда не будут лишними в быту. Закончив с подарками и благодарностями, Леви, взяв Кáту за руку и мимолётно прижав тыльную сторону ладони к губам – в быстром, привычном жесте привязанности – подаётся вперёд, оглашая их общное желание. С которым они и ехали в Шиганшину. – А ещё, на правах родственников, мы бы хотели хотя бы немного в эти три отпускных дня облегчить молодой семье их быт. И в наступившей тишине Виктор заговорчески улыбнулся, косясь на сестру с искрой веселья: – По-моему, на кухне хватит места для помощника…⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰
Не прошло и пары часов, а Аккерманы, устроившись на новом месте, медленно влились в домашние дела Бишопов, помогая каждый кто чем мог. Леви ревностно принялся за тщательную уборку – сухую и влажную – не ведающую пощады. Он с поразительной быстротой сумел убедить Эдду в необходимости для неё отдыха и, отстранив молодую маму, достал швабры, вёдра и тряпки. Катрина же поначалу думала было подступиться к ремеслу Эдды и попытаться помочь ей с малышом, хоть и сама едва смыслила – что есть ребёнок. Однако Мóран упрямо спал после последнего кормления, и потому, миновав долгие препирательства, Кáта всё же оказалась на первом этаже, в кухне пекарни. Найти фартук и белёсую шапку оказалось просто: у Виктора под униформу оказалась выделена целая полка. Волосы – все под головной убор, рукава гражданской рубахи закатаны до локтя. Мытьё рук – по расписанию и мере загрязнения. Слушая указания и объяснения брата об устройстве его кухни, Бишоп не могла не восхищаться продуманностью и практичностью этого места, возведённого Виктором практически с нуля. Лет десять назад она бы с трудом поверила – даже при всём искреннем пожелании родному счастья – расскажи ей кто-то, будто бы Бишоп-старший откроет в районе Шиганшина своё дело, да и притом – довольно прибыльное. И всё же судьба сплелась именно в подобное явление: накопив достаточно денег кропотливым трудом, женившись, Виктор выкупил целый дом на центральной улице города-форта. Шиганшина не была центром вселенной – земля стоила недорого, в сравнении с квадратным метром внутри стены Роза; конкуренция была, но знающий своё дело Бишоп быстро сумел набрать постоянную клиентуру. Со дня открытия о новой пекарне на Королевской улице поползли шепотки и первые отклики покупателей. Когда первая экспедиция Разведкорпуса по пути к Стене остановилась из-за просьбы лейтенанта ненадолго забежать к брату, сплетни лишь укрепили дело Бишопа. С тех пор поток покупателей был практически неустанным, будто Луна навеки застыла над лагуной, вызывая лишь прилив. Большой популярностью пользовался, как ни странно, именно хлеб. Ходовой товар, вечно свежий и ароматный на прилавке. Именно хлеб сейчас, раскрасневшись от жара печи в углу, замешивала Катрина. Запах дрожжей щекотал нос, пробирался под ткань рубахи, отдаваясь теплом в сердце – ей было неописуемо приятно оказаться в уютной обстановке кипящих кастрюль, запекающихся овощей, взбивающихся вручную в масло сливок и подходящего теста… Работы на кухне хватало на двоих с лихвой, что приходилось лишь гадать, как у Виктора до этого всё получалось в срок, без задержек. Тем не менее, в две руки выпечка шла быстрее – подносы то и дело уходили в зал на прилавок, а пустые возвращались с небольшими записками-пометками: “Сегодня много берут корзинки” или “Заканчиваются жульены”. Печь бок о бок с братом отдавалось внутри смесью чего-то весёлого и шепучего, мягкого, почти пушистого – неподдающийся словам купаж, разливающийся ощущениями под кожей. И сейчас, формируя буханки хлеба и разрезая верхушку острым ножом, который Кáта всё же держала чуть на военный манер, она услышала, как Виктор, устроившись рядом на столешнице и замешивая крем для пирожных из свежих ягод, попытался завязать разговор в запаре: – Вот видишь, как славно, – бесхитростно подмигивает он, работая венчиком, будто изысканным пером. Поразительно было наблюдать, сколь грациозно Бишоп старший вообще творил на кухне. Высокий сложенный мужчина, напоминающий больше солдата Военной полиции или Гарнизона, он растворялся в искусстве о еде и жизни. И хоть в прямом голосе брата Катрина слышала некую нотку последующего намёка, всё же, спорить с изречённым утверждением было невозможно. Она кивнула: – Да, у тебя и правда очень хорошая пекарня… Виктор моментально вскинулся. Пекарская шапочка чупчиком взметнулась, открывая его лицо. Тени световых ламп очерчивали прямые линии скул, упрямый тонкий рот и нос горбинкой, а ещё – зелёные глаза, остро впивающиеся в сестру, цепляющиеся за сказанные слова: – Ну так давай бросай разведку. Я устрою тебя здесь, будешь вторым пекарем. Или снимем тебе кухню в Шиганшине, Кáта, а? Леви тоже занятие найдём, уверен… Поднос отодвигается, заменяется другим с ещё неподготовленным к выпечке хлебом. Скрип металла царапает не только уши, но душу. Бишоп младшая старательно выводит ножом разрезы на будущей корочке, дабы избежать ненужных трещин на готовом изделии. Сжав губы, Катрина выдыхает: – Вик, не начинай… Пекарь отставляет готовый взбитый крем, берётся за тару с замешанной опарой и, не глядя на посуду, а прожигая взглядом сестру, упирается в лучшей семейной манере: – Но ты ведь хочешь такой жизни. – Вик… – По глазам читается, ты всякий раз зажигаешься, как порог переступаешь. Вдох. Выдох. Запах дрожжей всё также щекочет нос изнутри. Кáта подцепляет подносы, чтобы отправить их в печку – вместе с ненужными советами. – Я своей жизнью довольна и так, – ультиматично хлеб скользит к прогретому нутру главы кухни, укутываясь её жаром. Катрина закрывает заслонку и, пытаясь унять подкатывающее к горлу раздражение, сдержанно цедит: – Причём более чем. – По-твоему, это и есть жизнь: существовать от экспедиции до экспедиции? – фыркает Виктор, черпая муку для замешивания и поучительно изрекая: – Скупец платит дважды, а глупец – трижды. Просто признай уже… – Прекрати говорить мне, чего я хочу, а чего нет, будто знаешь, о чём другие люди думают! – бескомпромиссно отсекает девушка, внутренне чувствуя, как её вталкивают в узкий краеугольный угол. Такое чувство напирания, офлажковывания, будто дикого зверя на охоте, подогревает в Бишоп угольки сопротивления; мысли устремляются в поисках защиты в острых словах. А осознание, что брат заводил разговор во внеочередной, бесчисленный раз, лишь затачивало готовящийся склочный взрыв. Виктор шлёпает замешанное тесто на столешницу, добротно усыпая белыми рассыпчатыми хлопьями поверхность. Он и сам сердится – плечом дергает, работает более отрывисто, размешивая тесто. – А думают люди все одинаково, ты меня не учи, – едковато парирует пекарь, режа тесто на заготовки и фасуя на подготовленную тарелку. Черпак с мучным серебром риторически делает дугу, грозит в сторону Каты, как указка, припечатывая, вдавливая. – Неужели экспедиции за Стену дают тебе что-то большее? Ты уже вернулась полуживая… – Просто получила небольшое ранение! – Не корми меня сказками, Кáта. Я быть может и пекарь, но что такое разрыв селезёнки знаю. – Виктор чуть строже сводит прямые брови, с невероятной настойчивостью подначивая: – Неужели не хочешь иметь свой дом?.. – У нас есть квартирование от штаба, – аргумент тает, не сбивает брата, который ближе толкает черпак, будто судья – приговор своим молотком. – Неужели не хочешь иметь полную семью?.. “Полную семью" Катрина рефлекторно резко отмахивается от ковшика, подбивая утварь под донышко, что мука подпрыгивает и рассыпается облаком, будто снежная буря в зимний день. Белёсая оседает на вспотевшем от напряжения лбу девушки и свивает курган на горбинке носа брата, мягко и остаточно плавая в воздухе опалесцирующей сворой. Ноздри предательски щекотит. Кáта раздраженно чихает – злясь, что человеческая слабость проступает в такой неподходящий момент накала страстей. Следом отряхивается, почти шипит, словесно защищаясь от последнего выпада: – У меня есть семья. У меня есть Леви. Виктор качает головой, отставляя ковш раздора в сторону. Его голос, прямой, словно бьёт в саму сердцевину за грудиной: – У тебя нет ребёнка. Они сталкиваются острыми взглядами. Зелёные радужки – такие одинаковые, почти идентичные, неуступчивые, однако бушуют внутри их глаз разные эмоции. Если Кáта щурится, скалится, как лиса, готовая укусить посмевшего разворошить её гнездо, то Виктор глядит просто. Зеркально. Как мудрец, давно познавший смысл жизни. И от этого капитану разведки больнее всего. Женские губы распахиваются, однако вместо острого словца на свет рождается иное. – Прекрати, Вик… – вдруг слабо, почти обессилено говорит Катрина, отступая на шаг. Брат на мгновение умолкает, поражённый контрастом голоса. Отступлением. А ещё – мукой, которая тоже начинает щипать нос изнутри… Или это сердце, которое заныло от того, что его младшая сестра, та сестрёнка, которую он когда-то сам выхаживал после смерти матери, теперь смотрит на него зверьком, не знающим, куда бы спрятаться из-под софитов?.. – Прекрати… – ей требуются усилия, чтобы продолжить. Голос мягко сломался, перейдя почти в шёпот. – Твоя жизнь хороша, я не спорю. Дом – полная чаша, прекрасная жена, а теперь и сын… Но твоя жизнь – не моя. – Взявшись за поднос с заготовкой хлеба, Кáта через силу продолжает оставленную работу, разрезая верхушку сформированного теста. И шепчет: – Ты ведь понимаешь, что Леви не отпустят… Для существования какой-либо королевской структуры требовалось заверение высочайших чинов в пользе данного предприятия. В успехах, достижениях. И именно поэтому Кит Шадис, двенадцатый командор Разведкорпуса, вцепился в Леви, как сокол – в найденного мышонка. Острые когти втянули Аккермана в водоворот службы, а успехи солдата на поприще – лишь укрепили его в стальном крутящемся механизме, где каждая шестерёнка – на вес золота. Оружие. Вот чем разведка сделал Леви. Эрвин Смит отыскал самородок в пучине Подземного города, тщательно вытащил на поверхность, чтобы следом год за годом командиры и командор вытачивали тренировками и заданиями из Аккермана вострый клинок, не знающий промаха или помех. Последний аргумент Верховному суду, главнокомандующему Закклаю или королевскому Совету. Любой иной – Кáта, Мик, Несс или даже Ханджи – мелкая мозаика, но капитаны и командиры могут быть заменены. Бишоп часто прикидывала вероятность исхода, подай она в отставку: порой мысль осесть в маленьком доме на кромке какого-нибудь далёкого леса казалась слишком уж соблазнительной. И хоть Катрина была неплохим игроком в стратегии и бою, всё же она понимала ординарность таковых качеств. После долгих споров с Эрвином и Шадисом, её наверняка бы отпустили. “Незаменимых нет, есть пока не заменённые” – этому въедливому, почти ядовитому девизу подчинялась вся структура корпуса. Кроме Леви. Кроме сильнейшего солдата Человечества, заточенного меча против любого титана. И покуда гиганты существуют в их мире, Леви ни за что никогда-совершенно-никогда не выпустят из паутины оков и долга… “Ты ведь понимаешь, что Леви не отпустят…” – Уйди одна. – В который раз – будто лопасть на мельнице, заходящей на очередной круг… Их глаза нацелены в безмолвной битве. Зелёные радужки – такие похожие, наполненные живой яркой зеленью и шёпотом лесов – трепетной свободой жизни. Оба упрямые, почти что упёртые. И Виктор всё же пробует вновь: – Если его так и не отпустят – уйди одна. Леви более чем поймёт – готов спорить, он бы и сам тебя за шкирку из Разведки выволок, будь ты чуть посговорчивей. Риск будет в разы меньше, если… – Я не смогу. Хоть и пошла в разведку не из-за него, не зная его, но теперь просто не смогу отсиживаться в Стенах, зная, что он там… На вылазке, я хотя бы могу быть с ним. Могу помочь, защитить, поддержать… – качает головой Бишоп, откладывая нож и вновь оглядываясь на брата. В смутной, но отчего-то кажущейся верной надежде, будто он поймёт. Теперь точно поймёт. – В горе… И в радости… В этом же смысл… И хоть Виктор хотел упрямиться снова, высказывая доводы, приводя аргументы и рационализируя, гоня разговор по кругу вновь и вновь – в который бесчисленный раз со дня её ухода в Разведкорпус, со дня её свадьбы – всё же, едва поколебавшись, он кладёт руку на плечо сестры, заляпывая рубаху мукой. Снова. Стряхивает мелкую крупу заботливым безмолвным жестом. – Порой я забываю, как сильно ты уже выросла, – тихо и извиняющеся бормочет он в никуда, пока печь парит кухню, а на плите переливаются шкварчением горшки с овощами. И в наступившем молчании, окутывающем, чарующем, перебиваемом лишь бытовым шумом Кáта улыбнулась. Как всегда улыбалась старшему брату. Бывший раздор, негодование отступают – скорее, чем тени на закате следуют за уплывшим солнцем. В конце концов, она знает: Вик никогда не завёл бы такой беседы с целью оскорбить или сделать больно. Ведь в каждом слове, каждой попытке вытянуть или её, или Леви из военного мундира капитанов, Виктор желал лишь одного – счастья и чуть более долгой жизни, нежели в перспективе службы, для таких упрямых родственников. – Да уж… Сложно нам, двум “пекарям”, под единой крышей, – линейно бормочет брат, вспоминая о дне её свадьбы, когда перед алтарём задумал философствовать на тему человеческого характера в целом. – Повезло, что Эдда тебя любит… И потому терпит, – со смешком тихо выдыхает Катрина, получая укоризненный тычок в запорошённое мукой плечо. Она даже не пытается увернуться, хотя могла бы – за годы тренировок в корпусе. Шаг вперёд, тихое ворчание, приглушённый смех Каты, лёгкие, едва уловимые объятья. Виктор стряхивает с её поварского колпака муку – в этом жесте скользит нечто невысказанное, но безмерно важное… Такое Бишоповское… И, переглянувшись, они возвращаются к работе, вливаясь в ритм пекарни, забываясь в смене красок, температур и блеске кухонных ножей. Однако… Через пару часов Кáта поднимается на второй этаж. Жилище брата такое же простое, как и он сам: выбеленные бежевым стены, минималистичный интерьер, коридоры без закоулков и потайных углов. Прокурсировав к хозяйской гостиной, Бишоп слышит отдалённый голос Эдды, скрывающейся в стороне ванных комнат, а затем – Кáта замирает, пытаясь не издать ни малейшего звука – и в сердце поселяется крохотная, неуловимая, но невероятно болезненная заноза. А если в словах брата был смысл?.. Ведь в гостиной на диване, застыв в виде каменного изваяния, сидел Леви, на руках которого был ребёнок. Тряпки и швабра с ведром стояли неподалёку, ожидая продолжения внезапно прерванной уборки… Кроха теперь был не запеленован, а приодет в вязанный костюмчик, что позволяло Мóрану привольно двигать руками, сжимая и разжимая маленькие пальчики; а ещё – неосознанно цепляться за волосы дяди, покачивающего малое создание на плече. Вероятно, ребёнок только недавно отобедал, так как капитан держал наготове платок, да и сам маленький Бишоп бодрствовал – в первые месяцы, насколько Катрина понимала, дети в основном занимались мастерством сна. Мужские жесты попытки покачивания дитя казались комичной пантомимой – Леви совершал рубленные движения, а следом, словно опомнившись, сглаживал углы. Недельный кроха в ответ на подобный аттракцион предпринимал попытки издавать гулящие звуки. Кажется, мир вокруг, далёкий шум в пекарне и даже звук воды в ванной комнате – всё замерло. Видеть Леви с ребёнком на руках воспринималось невероятным явлением. Ценным. Таким, что его хотелось запечатлеть в сердце всеми доступными человечеству способами. Кáта тихо прижала пальцы к губам, пытаясь не дышать, дабы не спугнуть… – Не пытайся подкрадываться, я слышал тебя ещё с лестницы. Выдох сочится сквозь губы, мешаясь со смешком. Ну конечно, он заприметил её давно. Наверное, сильнейший воин Человечества входил в ту редкую десятку людей с замечательно сохранёнными охотничьими инстинктами. Катрина чуть виновато улыбнулась, выходя из-за дверного косяка и сталкиваясь глазами с голубо-серыми омутами – самый ласковый летний фён не мог быть нежнее. Она плавно подошла к дивану, чувствуя, как губы всё также изгибались в знаке любви и трепета, отзеркаливая выражение лица супруга, который, видимо, совершенно не сердился на игры в прятки. Аккерман пододвигается ближе, когда Бишоп садится, поддаваясь её чарам, а может, просто потому что и сам желает касания женских губ на своей щеке. В тот же миг капитан чуть дёрганно поправляет руки, стараясь удержать маленького ребёнка в равновесии. – Эдда отлучилась в ванную, пока Мóран сытый. Попросила подержать прежде чем положить в кровать… Чтобы срыгнул лишнее… – пытаясь говорить полушёпотом, пробормотал он, косясь на двигающийся комок, издающий неразборчивые гласные звуки. По лицу Леви проскользила едва уловимая тень – Кáта ощутила, как невольно напряглась сама, поддаваясь его настроению. Сердце отбивало чечётку по рёбрам. – Я… Я никогда раньше не держал ребёнка на руках. Вообще никогда… Тон и голос сочились нотками напряжения. И когда Катрина лелеюще коснулась спины мужа ладонью, пытаясь безмолвно выказать поддержку и понимание, женские пальцы наткнулись на твёрдые, вытянутые в струны мышцы. Будто Леви с минуты на минуту надо оказаться на главном плаце и отчитаться командору – нет, самомý главнокомандующему! – о каком-то вопиющем проступке, совершённом ещё и в отягощающих обстоятельствах. Капитан рассеянно повернулся к Кáте, находя зелёные омуты. И осознал: она его прочувствовала, поняла. Весь тот глубинный, почти первородный страх, плещущийся где-то у горла, сдавливающий грудную клетку тисками. Держа племянника, Аккерман ощущал себя на середине заледеневшего озера – лёд трещал, покрываясь узором расколов, завитков, грозясь разомкнуть морозную пасть и проглотить, без разборок и следствия. Дети для него были сродни незнакомым зверькам. Новая территория, в которой мужчина чувствовал неуютную вопиющую невежественность. Он явно был не готов. Сквозь пелену стресса, Леви задавался вопросом: слышны ли окружающим мысли, клубящиеся в его голове и кричащие “Не урони ребёнка! Только не урони ребёнка!”, ведь самому капитану чудилось, что звон стоит на весь дом – может, поэтому Мóран всё не засыпал… Силу пальцев, придерживающих голову и тельце новорождённого, приходилось постоянно контролировать, дабы никоим образом не навредить. Не приведи Сина, Мария и Роза – младший из Бишопов казался фарфоровым, таким уязвимым для военных мозолистых пальцев капитана. Было странно, как такое маленькое существо вообще оставалось живым. А вот что Виктору, что Эдде – держать Мóрана давалось легко… Леви вновь попытался совершить укачивающее движение, нервно сглатывая. Хоть он и сидел в позе внешне удобной, внутри Аккерман чувствовал скованность. Мужчина посмотрел на Кáту с явной просьбой о помощи. И несмотря на то, что видеть своего капитана в таком трогательном положении было сродни заклинанию и глотку солнца, перехватывающего дыхание, Катрина всё-таки подаётся, тянет руки к ребёнку, перенимая кроху в свои такие же неумелые объятья. И именно в этот момент малыш решает срыгнуть, оставляя на тёмно-серой рубашке Леви выразительное пятно из некогда выпитого молока. Мóран издаёт довольный звук и гнездится, прижимаясь к груди тёти. А Кáта, замерев, моргает, пытаясь осознать, вместить в голове произошедшее. Губы распахиваются, пытаясь отыскать слова, но в гостиной по-прежнему течёт царственная тишина. Доля удивления мешается с неприязненным дискомфортом, а следом – со стыдом. “Мóрану всего неделя… Конечно, он ещё… ничего толком не контролирует…” – пытается убедить себя она, чуть ошарашено покачивая натворившего дел. – “И всё же… Как же странно… Почти что… неприятно…” Леви, пересилив гримасу досады, откидывается на спинку дивана, медленно потирая пальцами переносицу. Цедяще выдыхает сквозь зубы. Тяжело и с чувством, как раскалывают камни на сердце. Солнце шарится по шторам, пронзая кружево занавесок и вливаясь мягким предзакатным золотом, освещая двух взрослых и малую жизнь, учинившую беспорядок, тихо и удовлетворённо посапывающую теперь как ни в чём не бывало. – Что ж… Зато теперь мы точно знаем: видимо пока Мóран не приверженец чистоты, – сипловато и фаталистично замечает капитан, стирая подготовленным платком неприятность с одежды. И хоть его губы брезгливо сжимаются, Леви терпит неудачу, пытаясь держать стоическое выражение лица. Потому что в то же мгновение Катрина принимается смеяться. Заразительно и звонко…⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰
Ночь спускается на Шиганшину клубящимся туманом. Осенняя разноцветная листва меркнет под лунным светом, а улицы постепенно пустеют. Пока в одних домах зажигается свет и мерцает, в других он уже тушится, оставляя тонкие струйки над подсвечниками, слагающими баллады о прошедшем дне. Пока Мóран слишком мал и нуждается в надзоре маленькая кроватка, сладно сделанная из дуба, стоит в спальне Виктора и Эдды. А в детской, по милости пригласивших хозяев, дремлет Леви, приобнимая Катрину – неспящую, метающуюся в мыслях. Поджав колени к груди, девушка старательно сжимает одеяло, будто бы смятая ткань может вытянуть из неё водоворот мутных сомнений, увеличивающихся в ней словно с каждой минутой. Глубокое дыхание, рационализация, счёт овец – ничто не может заглушить рой внутри сознания. “У меня есть семья. У меня есть Леви"… “У тебя нет ребёнка"… “Ребёнка"… Маленького хрупкого существа, постоянно требующего внимания и заботы. Дитя, которое только и умеет, что есть, спать и являть на свет переваренное и не очень. Стеклянного цветка, на который не должно слишком долго светить солнце или дуть холодный ветер. Совершенно, абсолютно непрактичное создание, которое в первые месяцы ещё и держать надо по-особенному, кормить по требованию… Кáта елозит, прижимается щекой к прохладной стороне подушки, продолжая перечислять все познанные сложности, которые привносит дитя. И отчаянно кусая губы. Потому что в сердце ноет открывшаяся широкая рана – сильнее, больнее, нежели рубцы, затерявшиеся под бандажом на животе. Как бы ни был неудобен ребёнок, слаб, всё же любопытные глаза Мóрана, его тихое кряхтение, первые попытки гуления и произнесения слогов… Тонкие пальцы, трепещущее розоватое тельце… Особенный, почти солнечный запах… Нелепость, но искренность – что-то из всего этого купажа подкупало. И душа Катрины отчаянно желала, жаждала такого кроху. Своего. С Леви… Эта мысль упала зерном на внезапно благодатную почву внутри её головы, цепкими липкими сетями стремительно быстро прорастя куда-то в глубины естества. Эта идея не прогонялась прежними привычными отмашками. Аргументами… Она была солдатом, капитаном, находящимся в прямом подчинении Разведкорпуса. Она выходила за сами священные Стены, видела мир за пределами колец, сражалась и выигрывала в жестокой неравной битве Человечества и Титанов. И она знала вкус и боль потерь соратников и близких в этой пучине. Жизнь не скупилась на суровую жестокость, вероломная неумолимость её казалась злой шуткой. Любой из них, смертников, мог уже не вернуться из экспедиции назад. И если дома тебя дожидалась семья, никто из гигантов не милостивился на кровожадные укусы челюстями… Она знала – не было смысла верить в иллюзию – всякий раз они с Леви рисковали. Рисковали сказать последнее “люблю”, обменяться крайней переглядкой, вслед за которой будет уже взгляд на хладное тело под молчаливым плащом с “Крыльями свободы”… И всё же… Кáта старательно жмурится, пытаясь вытравить мелькающие перед глазами воспоминания и возможные картины будущего. Пекарня. Вид свежего хлеба и пирогов. Пар от плиты. Свет, обнимающий комнату, вырисовывающий силуэт Леви на диване с ребёнком на руках. Леви – такого сосредоточенного, серьёзного и нежного с малым созданием, пусть то и изгваздало его рубашку… И в бессильной борьбе с мороками, Катрина не заметила, как нос до обиды противно защекотало, а следом – защипало от подступивших слёз, колеблющихся от падения. Чем она и Леви были хуже в канве мироздания? Отчего сейчас Бишоп оказалась так далеко от отчаянно желаемого и пугающего… Сама мысль о ребёнке, материнстве ещё вызывала хладный трепет внутри. Она была не готова, боялась, толком и не зная до конца, чего ожидать… Однако иррационально, подспудно, Кáта могла почти поклясться: само правило о невозможности в их положении даже задумываться о беременности прожигало в ней чёрную бездонную дыру отчаяния в эту ночь… “У меня есть семья. У меня есть Леви"… “У тебя нет ребёнка"… “Ребёнка"… На плечо успокаивающе легла чуть прохладная ладонь. Но порождённое прикосновением чувство – или знание, в силу своей привычности не нуждающееся в словесной формулировке – мягко растеклось лучистым солнцем под кожей. Знакомый жест убрал кудри с её спины. Прошуршав простынёй и чуть прогнув матрас, кожи между лопаток ласково коснулись родные губы. Леви выдохнул, ненавязчиво щекотя кожу. Ладонь заскользила, чертя мягкую кружевную дорожку к ключице, ненадолго замирая в ямке над косточкой, где проступал пульс артерий. Аккерман сипло заговорил, толком и не требуя ответа у тёмной спальни: – У тебя дыхание то и дело сбивается, а сердце стучит громко… – он ласково зарывается носом в кудри, вдыхая до отчаяния приятный чистый запах, которым Катрина пропитана вся. Ладони скользят к талии, тянут ближе, приглашая поделиться накопившимися заботами или просто тяготой на душе. – Не хочешь говорить, не надо. Не давлю, не требую. Просто помни, что я рядом, Кáта. Если я тебе нужен… Тело – от макушки до пят – пробирает лёгкая трепетная дрожь. Как он угадал, как понял, даже не видя её лица?.. Жар и увесистый якорь, таящиеся под грудиной, пульсирующе напоминают о боли невозможного и далёкого. О сказке, которая никогда не войдёт в круг Стен… Бишоп поворачивается к супругу лицом, сдвигая одеяло ниже плеч, и тут же попадая в тёплые объятья. Чувствуя на короткий миг, как пальцы Леви подцепляют подбородок, разглаживая кожу, прося если не доверить секрет сердца, то хотя бы просто – заглянуть в глаза. И на такую нежность всё её естество реагирует мгновенно и порывисто. Ресницы, трепеща, поднимаются, и голубо-серые омуты кажутся бездонными, вбирающими в себя целый мир – всю мудрость и доброту. За окном расстилалась чудесная ясная ночь, но даже она не могла сравниться с тем величественным чувством покоя, укутавшим Кáту, стоило Аккерману заботливо поцеловать её лоб, прижав ближе, к твёрдой надёжной груди, за которой скрывалось бьющееся проницательное сердце. Он ловит женский вдох, предшествующий потоку слов, и тихо подбадривает: – Не бойся и ничего не стыдись… Не держи мрак в себе, подели на двоих. О чём ты думала, любимая?.. И Кáта чувствует, как первые слёзы – горькие, до обидного горючие – перекатившись через край век, скользят по щекам. В комнате раздаётся всхлип, перетекающий в приглушённое рыдание. Матери, которой не суждено ею быть. Женщины, отчаянно желающей и боявшейся такого простого и одновременно невероятно сложного счастья. Его брови, дрогнув, сдвинулись в выражении скорби. Будто боль, перелившись через грань её души, плавно перетекла и к нему. Но, обнимая жену, Леви не жалел ни о единой испитой капли. Укачивая Кáту, лаская влажное от слёз лицо миллиардами поцелуев, зачёсывая мокрые кудри к затылку, массируя кожу; шепча, напоминая – он здесь, рядом, весь здесь для её нужды. И слушая, впитывая каждое осколочное слово, покидающее мягкие розовеющие губы. – Я… Глупо, знаю… – кажется, теперь она в полной мере могла осознать, в каких чувствах волки в дальних лесах запрокидывают голову и протяжно воют на Луну – в отчаянной попытке докричаться до блюстителя Судеб. Катрина всхлипнула. Острая тоска сочилась со слезами наружу, прожигая, опаляя и сдавливая в тиски. Но боль не унималась – этот костёр лишь разгорался, превращаясь в настоящий полыхающий пожар в сухом пшеничном поле. – Я помню разговор о детях… Что в нашем мире нет милосердия, и обрекать ребёнка на сиротство мы не имеем права… И я знаю, более чем знаю, что не готова к такому: к беременности, к родам, к самой попытке… Но великие Стены, моё сердце хочет этого с тобой… Когда-нибудь… Просто возможность думать, будто бы это осуществимо… Будто тебя отпустят… Будто… Бу… дто… Он не прервал эту горную хладную реку ни разу, лишь мягко, успокаивающе вороша завитки коротких каштановых волос. Естество Леви отзывалось на исповедь с ярким, неувядающим сочувствием. И сколько бы Аккерман ни напоминал самому себе, мысленно раздавая отрезвляющие пощёчины, сердцебиение не могло соврать единственной возлюбленной. Он желал всего, а более всего – её счастья. – Я знаю, родная… Я бы тоже хотел этого когда-нибудь… С тобой… Только с тобой… – заслышав шёпот, Кáта подалась ближе, как кошка, к капитану, нуждаясь быть обласканной пониманием. – Я знаю… Время растворилось, смиловавшись над парой. Лишь холодные далёкие звезды да полнолицая, испещрённая серой паутиной и пятнами, Луна следили за ними через зашторенное тюлем окно, только эти многовековые шпионы слышали те слова, что связали две души ещё прочнее. Всхлипы стихли, и теперь о произошедшей панихиде по несбыточному напоминали едва видные солёные влажные следы на подушке и рубахе сильнейшего воина Человечества. Но Леви не заботился ни о чём, кроме как о хрупкой женщине, распахнувшей ему душу. Соприкоснувшись с Катриной лбом, Аккерман трепетно и осторожно последовал зову сердца, трясь лицом об её, как то делают животные в минуты неги – не заботясь, как от такого движения открывается беззащитная шея, уязвимое место, полное сосудов. Дыхание окончательно смешалось, а солоноватые дорожки на женских щеках исчезали, зацелованные губами самого родного человека. Он был рядом – вечная опора, надёжная стена, не ведающая подвоха. С ним было не страшно делиться самым сокровенным, выставлять душу нараспашку. Когда-то небо соединило их, только двоих – и теперь Кáте становилось легче, понимая, как щедро одарила её судьба с лёгкой руки дав сокровище, которого удостаивается не каждый человек. “У меня есть семья. У меня есть Леви"… Катрина прерывисто вздохнула. Постепенно всё то притупленное горе, отчаяние и несправедливость вытекли из неё, ослабнув окончательно, сдаваясь безграничной поддержке и заботе. – Глупо, да?.. – шепчет она, всматриваясь зелёными изумрудами в мужественные глаза, мерцающие из-под ресниц. И всё невысказанное повисает поволокой в полупустой тёмной комнате. Леви сглотнул болезненный ком. Сложись их жизнь иначе, не пойди они в разведку, быть может… всё было бы иначе. Проще. Но нити судьбы никогда не стелились перед ними красным баснословно богатым ковром. В переливающейся ночи домашней обстановки Кáта тем не менее всё равно походила на вострый клинок – её своеобразная воинственно-женственная красота, совмещающая внутренний стержень, сплетённый с топлёной мягкостью, укрытые множественными доспехами для большинства людей – эта витиеватая эклектика выражалась лишь таковым метким словом. И Аккерман готов был спорить на весь запас чая – он был таким же. Клинком. Мечом. Сталью, а не стеклом. Поцелуй скрадывает тишину. А следом – Леви цокает, заботливо касаясь пальцем кончика её носа, несколькими словами разбивая завесу – просто и ясно. – Тц… Не глупо… Человечно… Их руки сплетаются, пульс уравнивается, делясь ныне на двоих и становясь мягче и медленнее. Устроившись на постели в объятьях, капитаны любовно всматриваются друг в друга. И каждая тень, таящаяся в столь поздний час во всех закоулках комнаты, устрашившись, отступает от них, двух воинов без лат и доспехов. – Спасибо… – бормочет она, расслабленно обмякая, пока Леви сипло возражает без строгости на губах. – Пустое. Помни, чтобы ни случилось – я люблю тебя… – шепчет Аккерман, вкладывая в голос всё, что только было за душой. Тихо, будто бы боясь спугнуть столь важный момент бытия. Неуловимый щелчок, с которым все их тайные надежды запираются в маленький долгий ящик. В смутной вере однажды отпереть его вновь. – Всем своим сердцем люблю… Кáта улыбается, сонно и мирно на заверение, отдающееся в глубине тела фейерверком. Будущее было закрыто неизвестностью – тёмным ажурным кружевом, не поддающемуся разгадке. Однако она была не одна перед лицом пугающего грядущего. Рука об руку с ней шёл тот, кому она отдала своё сердце. И заискивающе плавно отстранившись, чтобы видеть голубо-серые глаза, она кладёт ладонь на грудину Леви, очерчивая золотое кольцо на цепочке – заверение, обещание и нерушимый символ. Откликаясь эхом: – Чтобы ни случилось… И я люблю тебя…Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!