Без сожалений

«Муки и слёзы — ведь это тоже жизнь»

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

Настоящее время, 23 июля 850 года,

56-ая экспедиция Разведкорпуса

      Мир за Стенами похож на театр теней: в бескрайних декорациях, непривычных зашоренному глазу, любой отблеск и малейший шорох отбрасывает гиперболизированные устрашающие силуэты – в каждом из них видится враг и угроза.       Выйдя за пределы колыбели центральных ворот, разведчик всегда обращался в чувства. Слух, зрение, запах, осязание – любая малейшая перемена, предвещающая нападение, становилась навес золота.       Летнее марево солнца с игрой пробиралось сквозь листву, опадая дробным светом на салатовую опушку. Это озорное мелькание золотых предвечерних всполохов то и дело отвлекало внимание Катрины, сильнее вытягивая её внутренности в донельзя натянутую струну. Они снова в экспедиции – лишь каким-то незримым чудом. Весы пользы и недостатков разведки всегда находились в шатком колеблемом балансе, что ценность корпуса открыто обсуждалась в высших кругах: смертность чрезмерно высока, а результатов мало. Всё пошатнулось пять лет назад, когда под неожиданным натиском пала стена Мария. Поначалу народ и власть встрепенулись, ожидая долгожданного триумфа, ведь даже командор корпуса сменился: Шадис оставил пост, передав бразды правления молодому и перспективному Смиту. Вопреки всему, красивой истории не вышло – оставленный радиус земель отвоевать не удалось.       Человечество медленно успокоилось. Одно лето сменялось другим – пять лет прошло, как песок сквозь пальцы. Новых атак титанов не наблюдалось. И постепенно начало происходить неизбежное: количество экспедиций для разведчиков урезалось. Больший приоритет получили Военная полиция, следившая за скученным народом в Стенах, и Гарнизон, эти Стены и охранявший. Эрвин хлопотал: собирал финансирование извне, у состоятельных дворянских родов; выискивал зимнее время для выхода в большой мир – чтобы снизить количество потерь состава; предоставлял рапорты на имя главнокомандующего Закклая; аргументировал, предлагал, даже спорил…       Солнечные зайчики, проскакав через крону деревьев, коснулись прикрытых ресниц Катрины, заставляя веки невольно вздрогнуть и проморгаться – вырывая тем самым из потока бурных мыслей. Итог подвёлся сам собою: лишь упорством Смита они и были сейчас здесь, ведь Шадис сдался бы при втором отказе.       Трава мягко ластилась к земле под армейскими вычищенными сапогами. Эрвин шёл впереди, вслед за ним оставались следы примятой зелени, на которые Кáта, пытаясь отвлечься от тревоги незримой угрозы, вставала сама, будто в игре в классики. Ботинки Смита были больше её обуви раза в полтора, что ступня девушки утопала в очертаниях отпечатков. В этой механической глупости пульсирующий разум ненадолго забывался.       Сейчас, в предвечерний час, когда все манёвры были выполнены, а лагерь – надёжно разбит в новом хорошем месте для ночёвки, Эрвин выказал желание прогуляться к дальнему рукаву реки на Север. Так как по уставу командора при миссиях за Стены должен был сопровождать кто-то из офицерского состава, Катрина оставила свой отряд на лейтенанта и побрела вслед за Смитом. Из-за жаркого лета, упорного труда и миссий в последние дни подобный променад стал почти что традицией.       Руки были сложены за спину под зелёным плащом. Отчего-то ей невольно вспоминается, как раньше, Леви порой шутил об этой привычке, будто когда они оба так делают, то выглядят как пара женатых тюремных охранников. Сейчас ощущавшую напряжение под кожей Катрину эта шутка не веселит, но вызывает блёклый призрак улыбки. Рядом хрустит сухая ветка – капитан второго ударного отряда взвинчено озирается по сторонам, высматривая между деревьями леса угрозу.       Эрвин, видимо, расслышав её движения, оборачивается. Голубые глаза бесстрастно оглядывают подругу, когда он подначивает:       – Если бы это был титан – пустили бы шашку.       Бишоп угрюмо кивает, ловя себя на подспудном желании цокнуть, прямо как Леви – черта супруга, влившаяся в её естество. Поводов для чрезмерной осторожности предостаточно: вчера утром при переходе через брод шестой отряд потерял четырёх человек из-за нападения гигантов.       – Знаю, просто… Просто показалось… – девушка рассеянно-нервно ведёт плечом, сходит с места, нагоняя командора. Добавляет, желая сбить излишнюю шутливость: – И всё же, мы уже ушли слишком далеко от лагеря, чтобы услышать пущенную ракету.       Поравнявшись, Эрвин едва подаётся в сторону, подпихивая Катрину.       – Кáта, научись улыбаться.       Уклонившись, она ответно фыркает, не оставаясь в долгу:       – Научись быть серьёзным.       Смит наигранно уязвлённо вздёргивает подбородок. Солнечная мозаика ложится на его зачёсанные пшеничные волосы, украшает переносицу и щёки веснушками. Мраморное изваяние памятника герою не иначе.       – Я командор Разведкорпуса. Вообще-то, среди рядовых моё имя – синоним серьёзности…       Бишоп закатывает глаза. Хочет парировать прозвучавшее заявление встречным выпадом, однако её навострённые уши, приученные годами к тому, чтобы внимать, улавливают повторный шорох позади. Едва уловимый. Нехороший.       Девушка быстрой переглядкой вскидывается на Эрвина; хмурится, когда не примечает во взгляде друга встречной заинтересованности происходящим – Смит даже головы не повернул.       Она слишком взвинчена? Или ему голову припекло, раз такой беспечный?       Зелёные радужки медленно смещаются, пытаясь выхватить боковой участок поля зрения – без толку, пейзаж неизменен. Разведка гостила в квадрате, обозначенном на картах как “Восточные земли”; местность была богата лесами и живностью. Может статься, за ними увязался обитатель местной фауны – лис, олень или смелый грызун – оттого и крадущаяся походка…       Учитывая, что капитан и командор не останавливаются, а продолжают путь к реке, на какое-то время в воздухе повисает штиль. Мнимый, ведь спустя минуту шорох повторяется – теперь звучный – смесь шуршания ельника и поломанной сосны. Слишком много для случайного природного каприза, слишком мало для гигантского людоеда.       Катрина оглядывается, повернувшись на каблуках сапогов. Ладони расцепляет, но позволяет тем лечь вдоль туловища, словно напряжения в руках не требуется, ведь нет титана – нет и опасности. И действительно, позади у тропы виднеется объяснение загадки – двое солдат. Незнакомые, хотя лица и примелькавшиеся – наверное, в службе уже больше года. Рядовые, если судить по отсутствию нашивок. В полном обмундировании – как полагается распоряжению передвижения вне Стен, где личный состав вечно пребывает в полной боевой готовности.       Она чувствует, что Эрвин тоже останавливается, следуя её примеру. Застывает – высокий и статный, надевая строгую и беспристрастную маску командора. И под ветвями деревьев сгущается красноречивая молчаливая пауза. Бишоп медленно приподнимает одну ладонь козырьком у бровей, прищуривается, разглядывая две фигуры явственнее. Откашливается – летняя сухость даёт о себе знать.       – Молодые люди, – дружелюбно обращается Кáта как промежуточный чин между простыми солдатами и командующим звеном, – отходить в одиночку от лагеря небезопасно: солнце ещё не зашло и титаны активны. Вы получили разрешение на отлучку?..       Высокий мужчина, стоявший по правую сторону, с ухмылкой кивнул. Этот жест вышел плавным, почти аристократическим – с такой непринуждённой грацией люди обычно идут в театральное поприще. Ладонь с изящными пальцами мягко достала из мужественных губ пожёванную травинку, откинув прочь. Его товарищ, крепкий и сбитый, напоминающий в этом тандеме телохранителя, ехидно сощурился, вторя другу.       – Конечно, получили, капитан… – голос с сиплой хрипотцой наливается елейной улыбкой. – К тому же, мы не поодиночке: нас двое, – справедливо примечает Высокий.        Катрина механически кивает на уверение солдата: двое, верно. Сердце должно начать стучать тише – перед ними всего-навсего пара разведчиков…       Ветер, взметнувшись, ерошит листву – сотню маленьких барабанов, поглощающих на некоторое время остальные звуки обступающей их чащи. Таких же разведчиков, как и они сами…       Короткие кудри, взметнувшись, щекочут нос. Кáта сдержанно ведёт рукой, что держала козырьком до этого, зачесывая волосы к затылку. Пульс прыгает, глухо отдаётся в горле, вплетается в виски. Бишоп сглатывает, однако едва ли это приносит успокоение. Позади, где-то за спиной Эрвина, раздаются новые шаги – трёх пар сапогов. Скрип несмазанных ремней и лязганье коробов с клинками…       Разум отказывался воспринимать происходящее взаправду. Если спросить малое дитя, кто главный враг Человечества за Стенами, ребёнок тут же ответит лишь одно – титаны.       Однако почему сейчас глаза улавливают блик – когда Высокий подцепляет рукояткой УПМ лезвие, а его напарник тоже оголяет мечи?.. Отчего сзади слышится бряцание оружия, свист клинков, мешающийся с трелью одинокой птицы, разрезающей небо над каймой леса?..       – Рядовые, отставить, – словно сквозь завесу из воды громыхает Смит, приказ разлетается эхом, впиваясь в саму материю пространства. Театр теней не прекращает представления.       Саботаж.       Ситуация достигает точки кипения. Стиснув зубы, взывая к холодному самообладанию, Катрина сама тянется к рукоятям, обнажая сталь. Её голос холодно разрубает узел тишины и игр в прятки:       – Нападение на офицера при исполнении карается лишением свободы… – Эрвин, откинув край зелёного плаща, одним движением выхватывает меч. Их спины соприкасаются, формируя круговую оборону. Бишоп с упором нажимает на слова: – Нападение группой лиц по предварительному сговору венчается казнью…       Высокий разведчик выступил вперёд. Острый косой наконечник клинка, одним небрежным взмахом пройдясь по траве, срезал верхушки растений, будто серп – пшеничное поле. Танец смерти.       – Карается, если оно доказано, капитан, – бесстыдно, змеем-искусителем, уточняет солдат, хищно щуря ореховые глаза. – Но мертвецы не имеют привычки болтать.       Сердце глухо проваливается под диафрагму, стягивая внутренности клубком. Даже за Стенами одним из главных врагов Человечества оставалось оно само.

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

За месяц до начала

56-ой экспедиции Разведкорпуса

              В штабе задували последние свечи, погружая здание в крадущиеся сумерки, уже обхватившие уютными объятьями район Трост. Высокие стопки бумаг, мерно дремлющие практически на каждом столе, каждой запечатлённой строкой предвещали размеренную подготовку к предстоящему выходу за Стены.       Тем не менее, кажущаяся пустынность дома управления корпуса была лишь обманом. Да, в окнах царила темнота, а ключ в центральном замке был провёрнут последним уходившим разведчиком. Однако никто не мог разглядеть сквозь здание и узреть подвальные кулуары.       Именно там, в подпольном зале собрались те, кого командор Смит мог с лёгкостью пересчитать на пальцах своих рук. Собственно сейчас, обводя полуосвещённую комнату взглядом, Эрвин этим и занимался.       В центре стоял продолговатый стол, за которым расположилась большая часть офицеров: Ханджи и Моблит, не расставаясь со своими блокнотами, продолжали обсуждения новых разработок усовершенствований для поимки титанов живыми; карандаши то и дело что-то перечёркивали, кочевали с листа на лист. Рядом, ежевато сложив руки на груди, качался на ножках стула Мик Закариас – капитан без энтузиазма рассматривал сводчатый потолок, изредка расширяя ноздри, дабы принюхаться к одному ему открытому миру тонких материй. Напротив Закариаса расположилась Нанаба; лейтенант крутила в пальцах пуговицу от плаща, отвлекаясь от общей неопределённости текущего экстренного собрания размышлениями о грядущей иголке с ниткой.       Из всех офицеров, помимо Смита, не сидел только один: Леви принципиально отказывался приближаться к столам и стульям, заявив с порога о чрезмерной запылённости заброшенных катакомб, которые обычно использовались в качестве склада ненужной рухляди. Чистоплотно сторонясь всех грязных поверхностей, Аккерман медлительно ходил взад-вперёд перед столами, выставленными по периметру у стен. На одной из этих столешниц, предварительно счистив с древесины серый слой материального течения времени тряпкой, устроился последний офицер, кому Эрвин мог бы доверить жизнь – Катрина, не доставая до пола на такой высоте, заторможено болтала ногами.       Пока Смит раскладывал последние папки, приготавливаясь к началу речи, все ждали. И ожидание отдавалось неприятным холодом в желудке – каким бы полным он ни был.       Наконец, командор откашлялся в кулак.       – Во-первых, благодарю вас, что решились пожертвовать частью внерабочего времени для данного собрания, – учтиво и церемониально кивнул он, смиряя присутствующих, будто оценщик драгоценных камней. – Во-вторых, хочу заметить, что данное собрание носит… неформальный, однако секретный характер. И всё сказанное в этой комнате не должно просочиться вовне никоим образом…       Мик, снова поведя носом, фыркнул на правах друга начальства ещё с кадетских лет:       – Эрвин, вроде мы все здесь не первый год в рассоле моченные. Можно без дифирамбов – сразу к делу? – утеревшись платком, Закариас ворчливо добавил: – Я скоро начну чихать в таких условиях…       – Поддерживаю, – вклинился в разговор Леви глубоким уставшим голосом. – Мне тоже не доставляет удовольствие находиться в комнате, в которой уборка не производилась со дня основания разведки.       Смит примирительно поднял руки, призывая к негласному принятию. Внутренне вздыхая – как дети малые – он продолжил:       – Хорошо-хорошо. Я буду излагать всё кратко. – Выудив несколько листов, исписанных вдоль и поперёк, Эрвин огласил: – Сегодня утром поступила новая информация, ставящая предстоящую экспедицию под угрозу.       В сгустившемся напряжённом безмолвии это заявление прозвучало громче, чем было произнесено на самом деле – вуаль от молнии среди ясного неба не звучала столь ошеломляюще. Все разведчики медленно подняли головы, отвлекаясь от предыдущих занятий. Только Леви, остановив хождения, едва приподнял бровь, заломив угол. Глаза, прищурившись, выхватили бумаги в руках начальника и друга.       – Эрвин, ты о чём? – выспрашивает Аккерман. – Какие именно сведения? Опять урезали бюджет или…       Командор скупо ухмыляется со странной смесью ноток азарта и скорби:       – Нет, дело не в финансах. Не напрямую, по крайней мере. Полагаю, ни для кого не секрет, особенно для нас, как шатко теперешнее положение Разведкорпуса. В сравнении с Военной полицией и Гарнизоном наша результативность не блистает золотом…       Офицеры переглядываются. Дела – не сахар, однако когда подобные вопросы столь серьёзно поднимает сам Эрвин, становится не по себе. Воздух словно тяжелеет, вливаясь в лёгкие, наполняясь металлическим отблеском тумана.       – Главная тема текущего собрания в другом: я имею основания полагать, – тем временем выдыхает командор, – что в рядах разведчиков есть тайные агенты Полиции. Вероятнее всего, солдаты перевелись в корпус через несколько лет после падения стены Мария. Я бы ставил на три года.         Мужчина замолк, отрываясь от бумаг, которые продолжал ворошить, и картинно обвёл всех глазами. Голубые омуты лихорадочно поблёскивали в тусклом антураже нескольких подсвечников.       – Тайные… агенты? – недоумённо переспрашивает Нанаба, произнося почти по слогам. Пуговица выпадает из женских пальцев, однако разведчица не наклоняется, чтобы поднять швейную фурнитуру из-под стола. От абсурдности ситуации ей вообще хочется только смеяться. – Агенты под прикрытием? Кто-то добровольно перевёлся из Полиции ради… чего? Рисковать жизнью в каждую экспедицию, иметь шанс быть съеденным заживо…       Эрвин мотнул головой:       – Полагаю, поэтому общее количество должно быть больше трёх человек – для повышения шансов, – с рациональной расчётливостью заключил он. Тени заиграли на мужском лице, подтемняя веки и скулы, делая Эрвина устрашающим мороком самой Судьбы.       Молчавшая доселе Ханджи с раздумчивым пылом продолжила всё высказанное тонкой линией, размышляя вслух:       – И точно менее десяти… Найти столько “смертников”, готовых подписываться под почти летальным приговором, пусть и с гарантиями выплат их родным, это задача неподъёмная. К тому же, массовый перевод из Полиции к нам, даже за несколько лет, вызвал бы вопросы и со стороны…       Посуровев, Мик перестал раскачивать стул – висевшие доселе ножки с глухим стуком ударились о каменный пол. Шестерёнки мыслей отразились на его лице, схмуря лоб:       – Ты сказал, они “поставят экспедицию под угрозу”, но чем, если…       Закариас осёкся, не договорив. Холодок пробежался по ногам, взбираясь под одежду – под кожу. Кáта явственно ощутила, как мышцы спины напряглись, следуя маршруту, прокладываемому мурашками под рубахой. Уж лучше бы она жила в сладком призрачном неведении.       Факты ставились друг на друга как малые кирпичики, медленно взвиваясь в башню, вот-вот грозящую рухнуть. Хоть открыто Смит этого и не называл, каждый знал: он – их якорь. Причина, по которой Полиция и Гарнизон ещё не разорвали остатки третьих военных сил  в клочья, поделив между собой ресурсы и почести.       Есть одно действие, которое может не просто сорвать одну экспедицию, а разом пресечь саму деятельность разведки: шахматная партия не завершается с потерей королевы. Шахматы останавливаются, когда рубится голова короля.       Разведкорпус держится только на Смите: поддержание численности путём восполнения из кадетов и других корпусов, инвестиционные увёртки, планирование миссий и целей – Эрвин единолично, полностью вкладывается в это дело. Любой иной, за исключением разве что Аккермана, мог легко замениться другим. Но потеря Смита, головы короля, будет фатальным ударом: не пройдёт одного заката солнца, а корпус уже расформируют за “ненадобностью”, даже несмотря на павшую стену Мария – пять лет более чем достаточно, чтобы запамятовать, как бескомпромиссны людоеды-гиганты, стоящие прямо у ваших дверей. Бронированный и Колоссальный титаны воплотились страшной сказкой, применяемой на непослушных детях, желающих гулять допоздна.       Один ход – и партия будет выиграна.       Кáта неосознанно сжала край кожаной куртки, хрипло заговаривая:       – Почему сейчас? – Эрвин посмотрел в зелёные глаза, едва наклоняя голову набок. Небрежные пшеничные прямые волосы, упав, разрезали его правую бровь. – Если предположить, будто агенты в наших рядах так долго, год или два, почему именно в этой экспедиции?       Леви, едва огладив её плечо, кивнул, всматриваясь в командора:       – Да, хороший вопрос. Как твоя светлая голова решила, будто именно теперь им дадут карт-бланш на твоё убийство?       Смит уклончиво сжал губы в линию, выдерживая тяжёлый взгляд сильнейшего воина человечества.       – Как я уже сказал ранее, это связано с утренним разговором. С нашим разговором.       Аккерман чувствует, как жена перехватывает его ладонь своими руками – словно в просьбе поддержки. И её пальцы впервые намного холоднее, чем его. Глаза супругов находят друг друга – Леви без слов понимает. Всё понимает. Последующие объяснения Эрвина уже ему без надобности.       Пока Смит продолжает что-то говорить, Аккерман подносит женские кисти к губам, пытаясь согреть их дыханием. Тихо целует, заглушая внутреннюю дрожь Катрины.       – Я никогда не стал бы мешать личную жизнь с работой, особенно – чужую историю, – соблюдая приличия, уверяет командор. Нанаба, Мик, Ханджи и Моблит поворачиваются теперь к капитанам.       – Погодите… Я упустила нить диалога, – поправляя очки говорит Ханджи. Она оглядывается на Моблита, горячо спрашивая: – Ты вообще их понимаешь? Утренний разговор… Какой утренний разговор?…       Эрвин перекладывает принесённые папки на центр стола – будто доставая козыри из рукавов.       – Если Кáта или Леви согласятся рассказать, я смогу объяснить более ясно. – Командор устремляет глаза к женатой паре, выискивая на лицах тех признаки благоволения или недоброжелательности к происходящему. – Но в двух словах: Полиция создала досье на каждого из старого офицерского состава и более того – подняла их на изучение…       Развернув первую страницу заметок, выполненных рукой Смита, Мик недовольно ведёт носом:       – Эрвин, при всей многолетней дружбе, но враньё и подвох – не пахнут, – вкрадчиво замечает он, хотя на лбу выступает первый признак скорой мороси пота – напряжённое ожидание в Кáтакомбах сменилось волнением.       Ощущая тяжёлый взгляд начальства всеми фибрами души, а также теплые ладони мужа, сжимающие её руку в жесте поддержки любого её решения, Катрина кивнула:       – Мне нечего скрывать, что произошло вчера вечером…

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

За день до экстренного собрания

доверенных лиц Разведкорпуса

       Тарелки легли на стол с приятным глухим отзвуком наполненности. Запах тушеных овощей с рисом тонким паром устремились выше, приятно обволакивая квартиру уютом.          – Надеюсь, ты уже помыла руки, потому что ужин уже готов. – Шуточное предупреждение настигло её в другой части дома. Катрина улыбнулась, выходя из ванной комнаты, дотирая распаренные руки полотенцем. Сегодня на ней был только чай, а вот ужин готовил Аккерман. Заварник уже теплился на столешнице, насыщаясь чёрными листьями, высушенными под игривым солнцем.          Леви стоял на кухне, раскладывая приборы. Он был в свободных брюках, простой голубой рубахе, рукава которой капитан выверенно ровно закатал до предплечий. Кáта замерла в дверном проёме, пользуясь преимуществом стороннего незамеченного наблюдателя, шкодливо рассматривая мужа: вне штаба, миссий и тренировок, в спокойной обстановке, он выглядел таким… домашним. Тёплым и надёжным.       На женских  губах сама собою расцвела улыбка. Бишоп медленно двинулась дальше, ступая как можно тише, и, подкравшись, скользнула руками от спины к крепкой груди, обнимая Леви сзади. Утыкаясь носом в ворот рубахи, вдыхая запах чистящего порошка и неуловимого мужского аромата.        Аккерман даже не вздрогнул, лишь снисходительно-смешливо цокнул:       – Тц, я слышал тебя ещё от коридора, – закончив с сервировкой, он медленно повернулся, ответно обнимая довольно ухмыляющуюся жену. – Не умеешь ты застигать меня врасплох.       Бишоп едва отстраняется, чтобы лучше разглядеть родные голубо-серые глаза.       – Наверное, оно и к лучшему? – спрашивает риторически, получая в награду короткие поцелуи, покрывающие обе щёки, лоб и кончик носа.       Леви тихо усмехается, опаляя дыханием кожу. Сам смотрит в блестящие зелёные омуты, теряясь и одновременно находясь в тех. В конце долгого нестерпимо напряжённого дня было приятно наконец прийти в тихую гавань.       – Да… Оно и к лучшему, – соглашается, коротко накрывая женские губы своими, а следом – игриво подталкивает бёдрами: – Раз уж мы разобрались с этим, давай поедим, пока не остыло.       Кáта смеётся, клюя его в щеку и, отбросив озорную перепалку в сторону, по-любовному нежно благодарит:       – Спасибо за ужин…       – Пустое, – отмахивается капитан, чуть ероша кудрявые волосы жены на затылке. – К тому же завтра готовишь ты.       Расцепив руки, они садятся за стол. Чашки наполняются чаем, комната – мерным разговором. Их идиллия переливается подобно крупинкам в песочных часах: плавно, спокойно, изредка прерываясь молчаливой комфортной статикой. И где-то между концом трапезы и началом тихого вечера ворвался стук в дверь.       Катрина оглянулась, между бровей легла тонкая складка.       – Эрвин должен был зайти? – спросила она Леви, но, встретив отрицательный жест мужа, собирающего тарелки на мытье, задумчиво сжала губы. – Я пойду открою.       Путь к коридору дал ей время поразмыслить: кто мог явиться к порогу в такой поздний час? Ни Ханджи, ни Нанаба не подходили сегодня к Бишоп с новостью о визите. Смит – тоже имел обычай предварительно “рапортавать” о прибытии, хотя за ним всё чаще приводилось примечать странности…       “Быть может, Мик?” – мелькнуло в голове, когда девушка взялась за ключ, чтобы отпереть. За последние несколько лет, как пала Стена, Закариас стал нередким гостем в их доме – в конце концов, только Катрина могла понимать, через что он проходил. С потерей стены Мария они оба лишились важного: он – лучшего друга детства, она – старшего брата. В столь стремительных обстоятельствах – навряд ли существовала более изощрённая пытка для разведчика.         Дверь отворилась без скрипа – страшные деяния всегда происходят с благоволения кромешного полотнища тишины. Глаза, привыкшие к свету внутри, не сразу выхватили из полутьмы улицы лицо посетителя.       Однако стоит взгляду сфокусироваться – её сердце, замерев, ухает в пятки.       Разум, как в лихорадке, напрягает мышцы, импульсно призывая подготовиться к атаке. Завидя, что ботинок непрошенного гостя почти делает шаг, заносится, чтобы переступить порог, Катрина, заполошно взвесив ситуацию, решается – резко подаётся вперёд, ладонью упираясь в широкую грудь мужчины. Отталкивает того от двери, выходит на улицу, дёргает ручку, запирая за собой дверь – последнюю линию обороны её настоящего от подступившего прошлого. Она не впустит его внутрь.       – Что ты здесь делаешь?! – казалось, эти слова не принадлежали капитану – до того ледяно, отстранённо и гневно звенел тембр, будто заточенный клинок.       В воздухе дегтярно растёкся запах алкоголя. Мужчина, отшатнувшись по остаточной инерции её толчка, грубовато хмыкнул, с остаточной солидной манерностью оправляя смятую куртку.       – Что за тон, Кат-ри-на? – девушка стискивает челюсть, отчаянно следя, как бы лицо не исказила гримаса – не то отвращения, не то остаточного детского ужаса. Этот голос, весь скользящий сальной насмешкой, подвохом, она пыталась забыть слишком много лет. И теперь, даже теперь, когда за её плечами насчитывались сотни сражений с плотоядными титанами, множество экспедиций за Стены и даже офицерский чин – даже теперь она не могла унять дрожи отвращения внутри. Мужчина осклабился: – Разве так дочери встречают отцов?       Кáта втянула по-вечернему свежий воздух через нос, остужая зашедшееся в скачке сердце. Зелёные глаза, сощурившись, неотрывно следят за возвышающейся перед ней фигурой.       – Что. Ты. Здесь. Делаешь? – повторила девушка с расстановкой и нажимом.       Маркус Бишоп лишь шире ухмыльнулся. Его лицо запрокинулось, выхватилось из темноты подвешенными фонарями, открываясь для Катрины во всей красе: всё такое же широкое, с мощными желваками, оно казалось высеченным из непробиваемого камня. Тёмные глаза, залитые привычной поволокой спиртного, окаймлялись тонкими бровями, сходившимися над носом в вечно недовольном выражении. Он был выше дочери на добрую голову, и, несмотря на длительный нездравственный образ жизни, ещё сохранял прежнюю юношескую мощь: даже под обрюзгшей кожей чувствовались корпулентные тяжи натренированных мышц.       Но алкоголь всё-таки оставлял отпечатки: то тут, то там на лице и других участках кожи виднелись мелкие сосудистые звёздочки, вены шеи периодически вздувались, становясь полнокровными.       Их пути разошлись так давно – едва Кáта доросла до минимального возраста для вступления в кадетский корпус. Со справок, наведённых лет шесть-семь назад, она знала: отец растерял былое величие в Военной полиции, скатившись к должности захудалого майора, которого перевели в дальний мелкий округ с сохранением звания лишь из уважения к выслуге лет и давним заслугам. Видимо, топя судьбу в бутылке, он продолжал влачить неопрятное существование.       И всё же… Кáта соврала бы себе, если бы сказала, будто не испытывала страха, всматриваясь в этого быка.       Маркус тем временем разглядывал её в ответ.       – Да, вырасти ты так и не выросла, пигалица, хоть нынче и “капитан не пойми чего”. А вот твой непутёвый брат…       – Не смей даже произносить имя Виктора вслух! – праведным пламенем вскидывается Катрина, обрубая отца на полуслове. Про неё Бишоп мог говорить всё, что душе угодно, если у того вообще имелась душа. Однако попирать славное имя погибшего брата при падении стены Мария – подобного Кáта допустить не могла. Не простила бы в первую очередь себе.       На языке крутилась тысяча слов, множество вопросов. От остаточного шока Бишоп ещё было трудно скомпилировать холодные суждения.        “Почему он пришёл сюда только сейчас, раз поминает Виктора? Брата уже пять лет как не стало под завалами при нападении гигантов. Чего хочет?.. От него вдобавок и алкоголем разит на милю… Как он вообще нашёл адрес этого дома?!.. Припугнуть его, что ли?..”       – Довольно юлить, – выцеживает она. – Этот район отведён под размещение разведчиков. Что ты здесь делаешь?             В полутьме улицы слышится усмешка, слетающая с уст Маркуса. Он нетрезво пошатывается, и на мгновение Катрине чудится, будто вот-вот их неожиданная встреча и словесная перепалка закончится на этой ноте. Однако она едва успевает понять, когда внезапно, мелькнув вспышкой, мужчина заносит ладонь и следом – наотмашь бьёт её по щеке. Сильно – Кáту аж отбрасывает к двери.       Во рту появляется отрезвляющий металлический привкус. Скулу сводит запоздалой болевой реакцией. Это придаёт импульс к ответу.       Девушка отбивает другую руку, целившуюся в противоположную щёку. Тренировки, реакция, скорость – первоначальная пелена слепого гнева спала, и капитан понимала, как себя защитить.       Они схлёстываются, и их столкновение походит на волны, разбивающиеся о речной причал. Или на камень, рассекающий водную гладь. Кáта не отдаёт отчёта, кто она: волна или камень, но знает одно. Больше не позволит этому человеку причинять ей боль – ни в каком возможном виде.        Крупные ладони ложатся на её плечи и толкают к стене. Кáта увёртывается в сторону, хлёстко, уперевшись спиной в дверь, отталкивает мужчину. Ночь поглощает их общное потяжелевшее дыхание, скрадывает звуки, даруя кажущееся спокойствие.       – В тебе бурлит вечная обида за детство, – сипло прорычал Маркус, заторможено распрямляясь. – А вот твоя мать меня бы простила…       Катрина сглатывает и презрительно щурится, всматриваясь в тёмные глаза того, кого называла когда-то отцом. “Твоя мать”. Не мама. Не жена. За несколько минут он попрал все святые для неё имена.       Её злит этот презрительный тон, отсутствие благоговения или хотя бы крохи уважения к женщине, что положила жизнь на капище его счастья и комфорта. Что погибла из-за беспечного и халатного отношения возлюбленного к ней, который не удосужился даже позвать врача во время вторых родов.       Открывшееся послеродовое кровотечение заметили не сразу, а когда подошедшая соседка указала на промокшие простыни и матрас – было уже поздно. После смерти мамы, все заботы о новорожденном комке в пелёнках легли не на законного отца – пока майор полиции выпивал бутылку за бутылкой всё её детство, воспитание о малютке взвалились на плечи сына – Виктора.       На Виктора, что всегда подставлялся на наказание вместо нашкодившей сестры. На Виктора, что перечил отцу, снося за то побои. На Виктора, который в день совершеннолетия сбежал из дома, тяня сестрёнку за собой – в лучший мир. На Виктора, которого поймали, расцепив их руки и отправив его в свободное плавание, её – обратно, “домой”.       Кáта смотрит на Маркуса, сжимая кисти в кулаки. Потому что знает: это не есть любовь. И никогда не была любовью. Теперь точно знает, благодаря Леви, каковыми бывают настоящие, истинные чувства. Нельзя пытаться удержать дорогого тебе человека силой, приковав ребёнка к четырём стенам, свив прутья из террора – любовь никогда не идёт против воли, она исходит из неё. И звонкая пощёчина, которую залепил ей Маркус, их возня после – лишь тому доказательства.       Бишоп с удивлением находила перемену в себе. В последний раз, когда она видела Маркуса – буквально сбегая из дома, чтобы вступить в кадетский корпус и навсегда забыть отцовский порог – она ненавидела его. Сколько раз, в казематах, ютясь на двухъярусной кровати, в мыслях и красках размышляла о том, как разотрёт его в порошок. Как любым доступным способом уничтожит, унизит того, кто столько лет пренебрегал ей и братом, из-за кого погибла её матушка. Она ненавидела Маркуса каждой фиброй души.       Однако сейчас… Кáта коснулась ударенной щеки, вслушиваясь в биение сердца. Она ощущала к нему лишь пренебрежительное равнодушие. Беды, даже создание собственной рукой, для Маркуса, не приносили ей удовольствия или упоения…       Будто освобождённая, больше Катрина не пыталась латать разрушенный фундамент, переданный ей по наследству.       Вместо избрания пути ненависти и всепоглощающей мести, Бишоп ушла, ища собственную дорогу. Сама обосновалась на новом месте, заслужила какое-никакое уважение из-за физических навыков, умений и стратегических данных. А потом – соединила свой фундамент с другим, с фундаментом дома по имени Леви. И дом жизни встроенный ими, так сильно отличался от пути Маркуса, что… она даже испытывала налёт жалости к этому существу, растерявшему человеческий вид.       Ветер подкрадывается, минуя крыши, омывает их лица хладным раскатом. Кáта чувствует, как праведный гнев расплёскивается из чаши терпения. В детстве она сносила всё, что отец ей давал: и жалкие крохи внимания, и жестокую требовательность, и разительные оплеухи за самые малые проступки.       Но сейчас всё иначе. Она знает, что может быть иначе.        “А вот твоя мать меня бы простила…”       Какой бы матушка ни была, Катрина холодно выцеживает, отвечая на его выпад:       – Я не она.       Маркус отступает на полшага, мешая вдохи с хриплым смехом.       – Да уж… Не она. Ты всегда была не в меру зубастая, девочка. Вечно пыталась доказать, будто чего-то стоишь…       – Я скажу один раз и более не повторю. Я больше не твоя дочь, а ты больше не мой отец. Ты никогда им не был. Уходи… – Зелёные глаза лишь хмуро всматриваются в искарёженного судьбой человека. – Подойдёшь ко мне снова – сдерживаться не стану. И видят Стены, я не шучу.       – У тебя кишка тонка действительно поднять на меня руку, Кат-ри-на, – сплёвывает Маркус.       Даже её имя, много годов старательно омытое и очищенное другими людьми теперь казалось Кáте смешанным с грязью. Снова. В который раз. Кат-ри-на.       Дёрнув плечом, стряхивая с себя саван, она пресекает любые дальнейшие слова:       – Не советую проверять. Уходи. И никогда, никогда больше сюда не возвращайся.       Полупьяный майор полиции вдруг резко распрямляется и, склабясь, делает пару широких шагов вперёд. Кáта машинально чертит ногой линию по дощатому полу, ставит руки в боевую стойку, прикидывая замах заранее. Маркус с рыком заносит кулак, и Катрина, резко выдохнув, готовится к бою, как вдруг прямо перед ней быстрее молнии появляется Леви.       Встаёт прямо, заслоняя полностью собой.       – Ещё один шаг и я не буду считаться с тем, что вы её отец, – сухо и безэмоционально проговаривает Аккерман. Его поза пряма, а глаза пышут леденящей стужей. Пусть если бы он грозно кричал или устрашающе шипел – даже это не произвело бы столь пугающего эффекта, чем вкрадчивый морозный тон, кромсающий пространство каждой буквой.       Маркус застыл с занесённой рукой. Что-то ёкнуло за грудиной – не инфаркт, не невралгия, а предчувствие опасности, сохранившееся в остатке инстинкта к самосохранению. Он пьяно ухмыльнулся, пытаясь успокоить нервы шуткой:       – Кто это у нас тут? Маленький защитник, погрозишь мне кулачком?       Ни один мускул не дрогнул на лице капитана. И может именно потому кровь в жилах майора полиции вдруг резко остыла.       – Дверь этого дома для вас закрыта. Дорогу настоятельно рекомендую забыть.        – Думаешь, такой особенный? – заскрипел мужчина сквозь зубы. – И если спишь с ней, то можешь раздавать команды родственникам? Кем ты себя возомнил, ты…       – Моя жена явно выразила, что не желает более видеть вас. И не считает вас за отца. Убирайтесь.       Маркус нетрезво икнул, сделал пробный выпад, пытаясь то ли в шутку, а то ли всерьёз задеть Леви по лицу. Аккерман резко отбил ладонь, что мужчина попятился, отряхивая ударенную руку.       – В военной полиции, – как гадюка на углях зашипел майор, – в полиции на тебя, подземного выродка, имеется весьма интересное досье, Ле-ви. Как и на тебя, Кат-ри-на… На всех вас, чёртовых смертников…       – Тогда из этого досье вы должны многое знать. Например, что мне доводилось убивать. – Аккерман смиряет мужчину презрительным взглядом. Голубо-серые глаза мерцают сталью. – Если ещё раз приблизитесь к ней или подумаете навредить моей жене, то узнаете, что подобные навыки сохраняются в совершенстве на всю жизнь.       Их переглядки завершаются. В подобной дуэли довольно быстро становится ясен победитель. Бишоп разражается неприятным смехом, как побитая собака цепляясь за перила рядом стоящей лестницы. С усталым видом человека, выпившего шестую бутылку, он наваливается на ограждение всем тучным весом и постепенно – шаг за шагом – скатывается вниз…       Кáта помнит лишь то, что ноги не слушались, застыв деревянными, как у марионетки с оборванными нитями кукловода. Её внесли в тёплую и светлую квартиру, а сзади – закрылась дверь. По щекам полились слёзы, однако она едва могла придумать тем оправдания. И мир вдруг разом потонул в крепких объятьях.       Амбре алкоголя окончательно растаяло. На душе стало легче. Она рвано всхлипывала и вдыхала аромат чистящего порошка, заботы, уюта. Того, что называла своим домом.       Она вдыхала запах Леви…

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

За месяц до начала

56-ой экспедиции Разведкорпуса

      Бишоп медленно подняла голову, обводя собравшихся в катакомбах тусклыми глазами. Теперь история была рассказана без утайки, и, проговорив произошедшее вслух, повторив и прокрутив в голове ещё раз, она сопоставляла факты и предположения Эрвина.       Их с Леви руки ещё были сцеплены, пальцы Аккермана нежно выводили бессмысленные узоры на коже. Лицо капитана помрачнело, и с одного взгляда Кáта осознала: он тоже сложил получившийся пазл.       Эрвин откашлялся, призывая всеобщее внимание:       – Итак, наш промежуточный результат таков: Военная полиция явно имеет досье на офицерский состав. Это секретные документы, имеющие разные уровни доступа. Спрашивается, как майор дальнего округа стены Роза мог увидеть эти досье?       Ханджи, протерев глаза под очками, схмурилась:       – Вероятнее всего, эти досье были подняты вышестоящими чинами… И волей случая или по старому знакомству Маркус мельком выяснил адрес… К тому же, следуя из вашего рассказа, он явно был нетрезв. В пьяном угаре часто ведущими эмоциями становятся жажда мести и гнев… – она остановила саму себя, нервно сжимая в пальцах карандаш. – Стоп, а почему досье вообще подняли?       Рядом сидящий Моблит откликнулся без энтузиазма:       – Профильные анкеты обычно поднимаются при одном условии – планирование операции…       Мик с гневным сопением ударил кулаком по столу, вызывая над столешницей облако пыли:       – Ты должен был собрать нас утром, Эрвин, как только сложил два плюс два, титан тебя дери! Если всё действительно так, то эта вылазка может стать последней и для тебя, и для всего корпуса!       Вторая раскрытая папка приземлилась на столешницу, сбивая разгоревшийся пыл командующего отрядом. Смит, разложив листы перед их глазами, рационально мотнул головой:       – Давайте откинем эмоции в сторону и расчётливо предположим план действия противника. Итак, досье подняты за месяц до предстоящей экспедиции. Следовательно, нападение произойдёт за Стенами – это даёт нам фору на подготовку…       – Чёрта с два это даёт нам фору! – опять вскинулся Закариас, которого возмущал сам факт, что его другому лучшему другу тоже угрожала опасность скорого смертного приговора.       – Мик, отставить. Это приказ, – строже отсёк Эрвин. – Вернёмся к нашим баранам… Во-первых, за Стенами проще объяснить исчезновение человека.       – Тем не менее, – громыхает Мик, теперь уводя фокус внимания к предлагаемой ситуации, убрав все личные возмущения, – они не станут нападать в бою, при столкновении с титанами: ты всегда находишься в гуще событий, руководя операциями. Значит, нам нужно выработать тактику для “мирного времени”… Допустим, установив тебе офицерский тент с тамбуром – тогда один из нас всегда будет дежурить там…       Нанаба схмурилась:       – Как мы станем объяснять подобное своим отрядам? Предположим, ты, Моблит или Леви спокойно можете остаться у командора на правах давних друзей и вообще общего братства. А вот я, Ханджи или Катрина не сумеем задержаться, не влипнув в сплетню. Даже в разведке любителей злословить много – это не сыграет на руку, чтобы провернуть план-перехват тихо. Просто вообразите, сколько будет разговоров: с чего это вдруг, к примеру, замужняя капитан Бишоп спит в палатке командора?       – Резонное замечание, – кивнув, Зое покрутила карандаш между пальцев, перекидывая грифель с одной фаланги на другую. Ей определённо нравилось находить новые ключи к подобным многогранникам-загадкам. – Значит, нашим снабженцами придётся “случайно” недобрать общее количество палаток. Вопрос решится сам собою: два офицера будут вынуждены ютиться в милости командующего чина, палатка которого имеет просторный тамбур. За Стенами щепетильность приличий в сравнении с комфортом всегда уходит на второй план. Так мы покрываем ночное время…       – Главная проблема в том, что Эрвину не сидится на месте, – цокнул Леви, неприязненно морщась от множества факторов, которые требовалось учитывать одномоментно. Он встретился взглядом с другом, продолжая: – Ты вечно покидаешь лагерь: выискать источник, оглядеть местность, проверить карту. Вот именно в таких условиях легче всего навалиться на тебя скопом и убить, а потом приманить какого-нибудь титана, чтобы в лагере сказать, будто бы командующий “погиб во время атаки”.       – Согласно уставу, при выходе за Стены командор обязан иметь сопровождение – хотя бы одного солдата в чине не ниже офицерского, – откашлявшись, Кáта вернулась в стезю разговора. Их переплетённые с Леви руки всё ещё ютились на её коленях, даруя тепло и успокоение. – И технически, Эрвин редко уходил в такие вояжи в одиночку, ведь кто-то из нас или младших офицеров всё равно его сопровождал. Просто теперь мы выработаем систему сопровождения.       – По одному в конвой? – предлагает Моблит. – Сможем чередоваться в течение недели…       Смит, усмехнувшись, качает головой:       – Мы сделаем лучше… Мы переиграем их… – Тусклый свет, гнетущая тяжесть вышерасположенных этажей и ощущение, будто вас вот-вот обманет уличный ловкач – именно так выглядел Эрвин для всех офицеров. Сводчатый потолок сам напоминал напёрсток – тот самый, играя в который шулеры разводят простых прохожих. – …Текущий маршрут всей экспедиции проложен через земли на Востоке – там сплошные леса с редкими долинами. Высокие деревья – это отличные условия для использования УПМ. – Мужчина, взяв из рук Ханджи карандаш, быстро начертил на чистом листе схему из имён, соединив их в пары. – Один человек будет идти рядом, второй – страховать сверху.       Все устремили взгляд на получившиеся дуэты. На бумаге значилось:        “Ханджи – Мик,       Моблит – Нанаба,       Леви – Кáта”       Все офицеры “двоек” состояли в разных отрядах, должно быть, чтобы при отлучке хотя бы кто-то оставался в подразделении. Оставалось гадать: был ли данный критерий ведущим в голове у Эрвина.        Мик недовольно сморщил нос, оборачиваясь к Смиту:       – Пояснишь? Чисто по-человечески, я бы не считал такую расстановку рациональной или честной. Ни себе – ни людям…                                         Но, прежде чем Эрвин открывает рот, вмешивается Леви. Голубо-серые радужки, выхваченные огоньками редких свеч, блестели в сумраке, будто вострые клинки на солнце.       – Это меньшая из наших забот. Существеннее другое… Всё же, мы должны предположить, что нападение произойдёт. Рано или поздно в эту вылазку… – указав на листок, он озвучивает большую вероятность, медленно оседавшую осознанием уже по мере произнесения слов. – И раз мы будем сопровождать тебя, то заговорщики нападут в смену, когда в подстраховке будет кто-то менее надёжный в их понимании.       В комнате повисает завеса звенящей тишины, обволакивающая всё тягучим киселём. Само время плавится, потакая общему напряжённому застою, звеня осколками будущных проблем. Смит медленно кивает, соглашаясь с выводами Аккермана.       Леви продолжает:       – Кто-то не слишком “сильный”. – Это замечание разом отметает Закариаса и сильнейшего воина человечества, оставляя на шахматной доске лишь четыре игровые фигуры.       – Не высокий… – призадумавшись, добавляет Ханджи. – Рост играет психологический акцент, делая противника более устрашающим.       Ладонь Кáты невольно сжимает руку мужа. Вот и всё – шахматная экспозиция готова. Капитан, понимая, блёкло улыбается. Ловит на себе взгляд Эрвина, и хмыкает:       – Не будем питать иллюзий, по росту вам всем уступаем только Леви и я. А выбирать по силе между нами двоими не приходится – ясно как день. Стало быть…       – Стало быть, – перебивает Эрвин, не давая договорить, – нападение произведёт во второй половине экспедиции, когда агенты поймут сменяемость конвоирующих. И нападут они именно в смену Катрины…       Столкнувшись с холодными глазами Леви, Смит добавляет, отвечая на более ранний вопрос Закариаса:       – Именно поэтому в паре с ней всегда будешь выступать ты…    

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

Настоящее время, 23 июля 850 года,

56-ая экспедиция Разведкорпуса

      “Карается, если оно доказано, капитан. Но мертвецы не имеют привычки болтать…”       Кажется, фраза прозвучала давно, однако слова замерли в воздухе красной лентой, петлёй перерубив солнечный день, прогулку по лесу и мнимое спокойствие. Кáта не знала: плакать или смеяться, что они так легко сумели раскрошить план Военной полиции. Ведь даже подготовившись к возможному нападению заранее, сейчас всё равно было нестерпимо трудно принять тот факт, что перед ней за Стеной стоит враг – и он не пожирает людей, а носит форму разведчика, числится под чьим-то командованием и, возможно, они не раз оказывались в бою плечом к плечу.       Клинки взметаются, становятся наизготовку – один её против двух. За спиной слышно, как другие нападающие тоже оголяют сталь, хотя Эрвин предупредительно приказывает во второй раз отставить злонамеренные планы и сдаться.       Битва не разгорается, как головка спички, напротив – медленное кружение напоминает долгоиграющий, ползущий змеёй, фитиль запала Катрина схлёстывается взглядом со своими оппонентами, внимательно анализируя их стойку, манеру держать оружие, глубину вдохов. Высокий с ухмылкой едва покачивается вперёд, совершая мечом приглашающее движение, будто бы вокруг – полигон для тренировок, а происходящее здесь – игра, и на кону нет жизней.       – Дамы вперёд, – ядовитым мёдом смеётся аристократичный мужчина. Его приземистый крепкий напарник медленно идёт в сторону, делая разброс обзора для капитана шире.        “Меньше времени обдумать защиту или нападение. Хорошая стратегия: работа на два фронта в сражении всегда губит…”       Краем глаза пересчитав заговорщиков, обступивших Смита, Кáта кисло кривит губы, держа клинок прямо на уровне груди. Локоть чуть согнут, мышцы тверды – долгие тренировки выковали навык. Её всё же хватает на колкую ремарку:       – Пятеро против двоих – не очень честно, не находите?       Плечи Приземистого парня встряхиваются. Он ухает, будто сова в ночи леса – смеётся. В общей совокупности с внутренней дрожью это даёт жуткий эффект. Тем не менее, Высокий поддерживающе кивает:       – Жизнь – вообще не честная штука, капитан. – Возразить на подобное ей нечем. – Ничего личного, но век разведки закончится сегодня. Давайте вы не будете особо сопротивляться, чтобы не заляпать нас своею кровью: нам с ребятами потом ещё нужно оправдания придумывать, как двое славных солдат были убиты титаном…       “Поразительно… Может, мне с Эрвином ещё лечь плашмя, чтобы вам было удобно?!”       Бишоп медленно выдыхает, продолжая не мигая следить, ожидая первого выпада с их стороны. Танцы с мелкими шажками вперёд-назад – подобное случается в подворотнях на кулачных боях, когда оппоненты, пружинисто перемещаясь, стараются уловить ритм друг друга – чтобы в нужный момент сломать тональность и сокрушить нотный стан.       Она намеренно колеблется, как и Эрвин. Ужимисто ведёт плечами, переставляя меч то на Высокого, то на Приземистого. Перед кучей-малой им всем нужно определить самое главное – кто здесь главарь, с кого по завершении бойни придётся взыскивать щепетильные ответы на пылающие пламенем вопросы.       Во рту пересыхает. Кажется, этот миг тянется бесконечно… Однако с очередным вздохом позади Бишоп остро, будто шип розы, проносится якорь УПМ. Воздух взметается, сражённый молнией, мешается с пылью ельника. Карта джокер из колоды.        Леви вклинивается в центр начинающейся битвы, уравнивая шансы. Трое против пятерых звучит уже более воодушевляюще.       – Первый с правой стороны, – Аккерман говорит скоро и только по делу, с лёту обнажая клинок и схлёстываясь с названым солдатом со стороны командора.       Солнце мельтешит в взъерошенных ветром листьях, разбивается на мозаику, когда Катрина тоже заносит меч, отбивая выставленное оружие от себя. Теперь битва разгорается фейерверком – стремительно достигает пика, взрываясь мелкими вспышками и уколами острия. И раз глава заговора находится не с её стороны – осторожничать не приходится.       Сталь гудит, запевает тягучую песню с рваным мотивом. От ударов рукоять УПМ вторит клинку – гудит, принуждая прикладывать в удары и блоки больше силы. Обменявшись любезностями, Бишоп с размаху откидывает новым выпадом Высокого. Из-за кинетической энергии его меч уходит в сторону, уводя следом и держащую его руку, что мужчине приходится чертыхнуться и попятиться, восстанавливая позицию.       В это короткое скупое мгновение Кáта бросается к Приземистому – с точки зрения тактики тот представлял для неё большую угрозу в виду одинакового роста, но разной мышечной массы. Серией коротких хлёстких столкновений клинков, капитан подначивает противника замахиваться острее, свирепее с каждым разом.       Танец, состоящий из шквала движений, завершается когда Катрина, резко припав на колено и уперевшись сапогами, стремительно возводит свой клинок вверх – перпендикулярно разящему удару.       Лезвия встречаются, лязгают, между ними выбивается искра. А следом – клинок Приземистого ломается пополам. Место приложенной силы крошится, раздрабливаясь на зеркальные осколки. И пока противник недоумённо тянется к рычагу, чтобы сбросить испорченный меч и заменить его новым из короба, Кáта отталкивается от травы, ударяя того под дых и добавляя по шее.       Когда-то она была на этом месте, испытывая удивление, когда её капитан, Дункан, во время тренировки сломал её лезвие одним единым ударом. Старая школа знала не только, как не испортить клинок в бою, чтобы тебя не сожрал титан; та закалка ведала искусством намеренного повреждения, если по какой-то неизъяснимой причине доведётся схлестнуться врукопашную – мечи для убийства гигантов не рассчитаны на подобное.       “Дыши…”       Пока Приземистый упал, кряхтя, Кáта мотнула головой, стараясь принудить себя не радоваться раньше времени – второй солдат уже летел на неё.       Сжав губы сильнее в тонкую линию, девушка распрямила плечи, вновь подняла руки, покрепче перехватила рукоятку клинка, приготавливаясь. Левая нога впереди, правая очерчивает дугу и становится в бок. Чуть согнутые колени для манёвра.       Замахнувшись, она отражает первое касание. Высокий наносит удар, рубит как в последний раз – с надсадным рыком. Кáте приходится постоянно крутить клинок, меняя плоскость, чтобы хоть как-то доминировать в схватке. Парирует. Их оружия скалятся. Серия стычек сменяется упадом сил – надолго солдата не хватает при подобной интенсивности.       И тогда она наседает.       Меч, неестественно пригнув лезвие противника к груди, ложится на плечо. Кáта давит, следуя движению схватки, упирается второй рукой в грудь солдата, отталкивает того к ближайшему дереву, изо всех сил впечатывая того спиной. Её клинок, разбив труху, входит в ствол дуба.       Она быстро освобождает рукоятку, подцепляет новое лезвие, когда солдат, очухавшись, ударяет её в колено. Короткое шипение сквозь зубы побуждает действовать скорее – Кáта неуклюже ведёт клинком, отшатываясь назад. Её новое острое лезвие не без сопротивления, но разрезает рубаху и ремни на корпусе мужчины. Справа. Из-за его поднятой руки и её замаха удар приходится между рёбрами.       “Печень… Может, и лёгкие…” – рвано дыша, думает она, заторможенно фокусируя взгляд от боли в колене. – “Плохая рана, чтоб тебя, очень плохая…”       Высокий, выругавшись, обмякает. Руки отпускают меч, прижимаются к ране. Солдат оседает, скользит по древесине вниз.       Позади ещё раздаются остаточные звуки битвы Леви и Эрвина. Кáта, сморщив нос, сглатывает скудную от волнения слюну.       “Остался втор…ой…”       Не успевает додумать, оформить мысль – девушку сбивают с ног, обхватив за живот. Падение с высоты собственного роста выходит глухое, тяжёлое. Бишоп мечется, дёргает ногами, пытаясь вырваться из-под придавившей её массы. Солдат вжавший Кáту в траву остервенело хватает за грудки, сминая рубаху. Встряхнув, он несколько раз прикладывает капитана о землю, выбивая воздух из лёгких. Слишком сильный.       Сипло засопев, она начинает брыкаться, пытается отпихнуть – сбросить с себя, но всё тщетно.       Приземистый солдат заносит кулак, сокрушающе опускает. Попадает по поставленному блоку из предплечий, но по касательной всё же задевает скулу. Звон растекается в ушах.       Его массивные крепкие руки скользят, смыкаются на горле и сжимаются.       Паника волной обвивает позвоночник, холодеющими иглами впивается в сердце, что заходится в галопе. Кáта рвано распахивает губы в безмолвном крике и протесте. А мужчина склоняется прямо над её лицом. Она видит так ясно и его карие глаза, в которых не различимо – где зрачок, а где радужка, и сведённые орлиные брови… Сжатые обветренные губы, тронутые искривлённой судорогой… Шрам на лбу, пересекающий левое верхнее веко…       Воздуха нет – и эта агония лишь подхлёстывает смуту в сознании. Бишоп несколько раз хватает противника за пальцы, пытаясь разжать мёртвую хватку, натужно ударяет по мощным предплечьям. И задыхается.       В глазах темнеет.       Где-то на периферии возникает образ Леви: когда они с ним собирались утром на сопровождение. Завязанный белый платок на его шее, их перемолвки у таза при мытье рук. Шнуровка ботинок…       Аккерман у самого выхода подцепил лацканы её куртки, останавливая на короткое мгновение. Нежно поцеловал, пощекотав дыханием лицо.       “Что бы ни случилось сегодня – не смей умирать. Хорошо?”       В этой экспедиции он говорил это каждый день. И конечно, она отвечала: “Хорошо”, ведь по-другому быть не могло.       “Хорошо… И ты тоже…”       Это эхо действует отрезвляюще. За те мелкие секунды, что происходила возня на земле, Кáта передумала так много – пугающе много, а на деле на циферблате часов, обхватывающих руку её душителя, секундная стрелка дёрнулась лишь пару раз.       “Хорошо…”       Нет, она не могла умереть сегодня. Не могла. Не должна.       Бишоп расслабила пальцы, перестав противиться солдату. Уронила руки, позволив тем распластаться у туловища.       Кисть скользнула к поясному ремню, воровато, на ощупь находя кобуру. Кожаное крепление привычно щёлкнуло. В ладонь легла рукоять ножа.       Из последних сил напрягшись, Катрина вскидывается и вонзает остриё противнику в шею. Ловит, как удивлённо вздрагивают, распахиваясь, ресницы карих глаз. Он был так уверен, что победил – теперь на его голову будто вылили ведро ледяной воды.       Кáта надавливает, заставляя нож войти глубже в плоть и вырваться, оставив рваную рану. Артериальное кровотечение пульсирующей струёй взметается и заливает её рубаху крупными алыми пятнами. Капитан бессильно отталкивает обмякающее тело, скидывая с себя солдата, и жадно вдыхает давно желанный воздух. Нож падает рядом.       Горло горячо саднит. Катрина кашляет, пытаясь отдышаться. Она сворачивается клубком, елозит, перекатывается, становясь на четвереньки, и глубоко-глубоко втягивает ртом кислород.       Тогда едкий металлический запах и попадает в нос. Это ни с чем нельзя перепутать – шлейф Смерти запоминается однажды и навсегда.       Катрина оцепенело моргает, поднимает глаза, обводя взглядом поляну. Пытается не смотреть по правую сторону – знает, что там лежит приземистый солдат – и от смеси стыда и страха ей не хочется вновь напоминать себе о совершённом.       На поляне уже завершилась всякая битва: Леви стоял в тени, протирая клинки уже бардовым платком. Его волосы были небрежно растрёпаны, зелёный плащ задрался на одно плечо. Эрвин – живой Эрвин – склонился у одного из деревьев. Только потом Кáта разглядела за командором мужчину, которого Аккерман в начале сражения обозначил главным в группе заговора – с высоты незамеченному было легче всего определить, кто раздавал задания и координировал перемещения.       Солдат сидел, раскинувшись облокотившись о ствол ели. И уже не дышал.         В руках Смита блеснул нож. Он холодным движением вытянул пальцы и прикрыл солдату веки.       Кáта слепо волозит ладонью по мокрой траве, пытаясь найти и свой нож. Наверняка, тоже мокрый. Пытается прийти в себя, она пересчитывает количество тех, кто обездвижено лежит и уже никогда не встанет. Выходит пятеро…       Рядом раздаются скорые шаги. Голоса. Кажется, это Мик и Ханджи.       Запах крови ещё витает над землёй. И на очередном вдохе Бишоп разом сворачивает в узел. Вся жизнь была пропитана драками: в них Катрина ввязывалась быстрее, чем пух слетал с одуванчиков под гнётом скорого ветра. И всё же… Ни разу ей не доводилось убивать. Угрожать – да. Вспоминая сейчас все бесчисленные моменты, когда нож ложился в руку будто бы жалящая змея – например, когда она сломя голову бросилась за вором накануне подготовки к свадьбе, тогда Бишоп тоже угрожала смертью… Однако никогда она не видела внутри себя того рычага, той печати, которые могли бы убедить её сделать это. Действительно оборвать чью-то жизнь…       Она медленно поднимается, заторможено шагает к разведчикам. Слышит, как Мик говорит о лопате, а Эрвин что-то комментирует. Пробуя сохранить голову, Бишоп занимает руки – на ходу вставляет нож в кобуру на ремне, затем подцепляет болтающееся на шнуре лезвие УПМ и в отчаянии сжимает рукоятку.       Смит оглядывается, оценивающе смотрит на неё. И видит хладнокровную стойку и прямую спину, то, как Кáта сжимает челюсть и складывает губы в тонкую линию. Он решает, что она в порядке и, проходя мимо, хлопает капитана по плечу.       Леви смотрит на неё и видит блеск в напуганных глазах. Он словно сам ощущает дрожь, шарящуюся под кожей жены. Словно сам чувствует, как материал рукояток мечей впивается в не его кожу от более сильной хватки, что пытается тщетно вернуть хозяйку в реальность.       То, что произошло на этой поляне – тайна. Ни единая душа не должна знать об этом. Разведке не требуется внутреннего волнения, они и так в слишком шатком положении для подобного излишества. Погибших по отчетам запишут по инциденту с титаном – она и Эрвин…       – Ханджи, Леви, возьмёте тех двоих. Мик, поможешь мне с этими, – голос гудит рядом, но будто бы через многослойный туман. Бишоп различает приказы Смита, его рациональную предприимчивость в текущей ситуации. И так как её имя не звучит в приказном тоне – не звучит вовсе, она оборачивается.       Прочищает горло и хрипло спрашивает, всё ещё смотря ничего не видящим взором на убитого ею приземистого солдата:       – Эрвин, я могу… – что-то в ней ломается, как заклинивший механизм. Мысль теряется и Катрине приходится начать заново: – Разреши сходить к реке, чтобы вымыться и почистить клинки?..

⊱⋅ ──────  • ✿ •  ────── ⋅⊰

      Путь к реке ощущался странным сном – чудны́м и долгим … Будто бы чужим.       Всплеск мерного водоёма пришёлся кстати. Бишоп ускорила шаг, ощущая всё больше и больше, как мокрая рубаха липла к груди. Она спрыгнула на песочное дно, запоздало осознавая, что забыла снять сапоги, а в них уже залилась вода – река была медленной, но с крутым входом. Да и короба с лезвиями постигла та же участь.        “Пустое… Потом…”        Влажные ресницы подрагивали. Кáта нервно сжимала губы, пытаясь взять себя в руки, но подбородок предательски дрожал всё больше и больше, как и пальцы, и плечи, и всё её существо. Поэтому, не пройдя двух шагов, она рухнула на колени, поэтому пуговицы поддались не сразу и пришлось долго возиться, снимая испачканную форму.       Сжав рубашку, в помутнённом отчаянном порыве Катрина принялась полоскать её, пытаясь смыть яркие рубиновые пятна, которые медленно и злословно растекались по ткани в воде и пропитывали ту струйками, будто кисть из-под акварели. Это казалось насмешкой Судьбы: чем больше капитан тёрла материю, тем краснее та ей чудилась.       Рядом, махнув хвостом, рыба в камыше взволновала солнечную гладь рябью. Бишоп заполошно дёрнулась, осматриваясь. И тогда краем глаз заметила, что нагрудные бинты тоже заляпались кровью. Она замерла.       Полутишье притока и шёпот леса, нависающего над рукавом, резонировал с этими отметками смерти беспредельно жутко. Река казалась безмятежным потерянным уголком, и Кáте вдруг почудилось, что в покойной глади воздуха на многие мили раздаётся набатом, во всеуслышание, стук её загнанного сердца.       Всхлип, слетевший с губ был оглушительным громом. Катрина скривилась, жмурясь и беспорядочно пытаясь отстирать рубаху, полоская ту в воде, но тщетно. Душу уже захватила буря. Ткань должна снова стать чистой. Просто оливковая рубаха – такие все в разведке носят. Чистая. Свежая. Опрятная…       В разведке… Да, в разведке, которая перед выходом за Стены скандирует “Во благо Человечества”.       Человечества…       Сердце бьётся о грудину – его не обмануть, не задобрить. Не станет ткань чистой уже никогда. Не станет и Бишоп прежней. Не отстирывается такой грех, не смывается водой. Она убила. Убила. Вложив в руку нож, сознательно пересекла чьи-то жизни, навсегда убрав из видимого мира этих солдат…       От полоскания речная гладь искажается, преломляет отражение, но даже в этом кривом зеркале Бишоп разглядывает свои зелёные глаза. Слишком чётко. Слишком ярко. Слишком живо. Живот скручивает пустым вывернутым узлом. Потеряв всякое терпение, Кáта, сжав потяжелевшую от влаги рубаху, скомкав её, рьяно бьёт по переливающейся воде в бессильной злобе.        Спазмически всхлипнув, она зарыдала, сгибаясь пополам.       Убила. Убила. Убила этими же руками, которыми каждый день надевала форму, каждый день касалась Леви, которыми держала сына Виктора или трепала по плечу Ханджи… Убила…Убила… Убила…       Позади, сквозь шелест камыша и листвы, раздались вкрадчивые шаги. В общном отчаянии Катрина различила их слишком хорошо: гудящая пульсирующая тревога в груди будто бы намеренно усилила её слух. Бездумно, руководствуясь то ли выверенной привычкой, а то ли отчаянным древним инстинктом, капитан быстро выхватила рукоятку, подцепила лезвие, по которому каскадом сбежала вода, и косой дугой развернула руку, оглянувшись на незваного гостя.       Меч, звякнув, ударился о такое же лезвие. Мышцы разом ослабли, и клинок Кáты с жалким звоном отлетел в сторону, натягивая трос УПМ.       – Я догадывался, что ты на взводе… – на губах Леви мелькнула робкое подобие сочувственной улыбки. Мужчина, чуть прищурившись, всмотрелся в неё, едва наклоняя голову. – Просто скажи мне, можешь ли ты быть одна, и я уйду.       Кáта почувствовала, как медленно ком подступал к горлу, сжимая то изнутри. Она садняще сглотнула, распахнула губы, пытаясь заговорить. Но не смогла. Слёзы вновь затянули мир мутной пеленой, а отчаяние вплелось во всякий нерв. Слова твердели на языке, как камни на шее утопленника. Из последних сил, девушка протянула мужу дрожащую руку, едва шепча:       – Не… уходи…       Короб с лезвиями ударяется о землю, стоит Леви быстро расстегнуть крепление. Не теряя времени и не стаскивая сапоги, он спрыгивает в воду, быстро оказываясь рядом. Катрина безвольно всхлипывает, стоит его ладоням взять её в мягкий замок и потянуть на себя. Ближе.       – Тише, Кáта… Тише, моя любимая… – голос Аккермана раздаётся над ухом. Мужчина осторожно обнимает жену, касаясь её спины и зарываясь пальцами в мокрые кудри. Её интенсивная дрожь отдаётся болезненным уколом в его сердце. Леви хмурится, коря себя за промедление: ей так была нужна поддержка, а он промедлил, сплясав под дудку Эрвина, у которого всем находилось задание снова и снова. – Я здесь, Кáта … Ты здесь… Всё хорошо любимая, просто дыши вместе со мной…       – Я у… – она запинается, утыкаясь носом в его ключицу и снова спазмически всхлипывая. Будто рвя душу на части. Леви чувствует, как его рубаха пропитывается влагой: её слезами и потом. Он мягко ласкает её волосы, пытаясь унять, вытянуть эту разрушающую тёмную отчаянную боль, но в этот миг голос Кáты ломается и переходит в скулёж: – Я у…убила-а…       – Просто дыши со мной, – увереннее продавливает голосом капитан, мажа ладонью по мокрой щеке. Отвлекая. – Дыши со мной, хорошо?       – Л-леви… – сардоническая скорбная улыбка кривит её губы, предвещая новый приступ плача. Аккерману приходится зачерпнуть воды из реки и, обливая и себя, и её, хлёстко отрезвить обоих.       – Мы оба убили сегодня. Просто ты убила впервые. И я понимаю, Кáта, понимаю, что тебе плохо. И знаю, что осознание этого поступка трудно. Но сейчас необходимо собрать себя по частям, любовь моя. Обещаю, мы поговорим, поговорим чуть позже, но обязательно. А сейчас просто дыши. Дыши. Дыши…       Она отстраняется, безвольно дёргает руками, когда Леви перехватывает её запястья. По щекам ползут свежие блестящие дорожки слёз. И Кáта сдаётся, вновь обмякая в его объятьях. Таких уютных, таких заботливых… и живых…       – Я знаю. Я знаю, любимая… – шёпот медленно обволакивает. Леви оставляет мимолётные поцелуи на лбу и висках, осторожно поглаживает спину. Холодная ладонь касается её лица, и прохлада отрезвляюще сбивает морок, клубящийся в сознании. Она вдыхает, подражая ритму его вдохов, и выдыхает вместе с мужем, чтобы следом, через несколько секунд, вновь размеренно наполнить лёгкие кислородом. И ей действительно становится легче. Медленно, но верно.       Ветер, взволновав сень деревьев, спускается к реке, опаляя прохладой влажные щеки.       – Случившееся не то, чем можно гордиться. Но я хочу, чтобы ты запомнила: я не виню тебя, Кáта… Мы поступили соразмерно приказу. Ты исполняла свой долг… – Леви осторожно запечатлевает поцелуй и, отстранившись, ободряюще улыбается, заглядывая в зелёные слёзные омуты. – Ты проявила себя как хороший солдат…       – Я… Когда я начала отстирывать кровь… Его кровь… – губы, будто деревянные, не поддаются на уговор говорить. Кáта болезненно морщится, пытаясь вновь: – Я вспомнила наш девиз… Девиз разведки. “Во благо Человечества”… Во благо… Что, если за Стенами у них остались семьи? У них ведь наверняка было столько мечт и стремлений, а я… А мы… Разве то, что я сделала, может идти на благо? Как нам жить с этим, Леви, милый, как?..       Аккерман смотрит на неё, и сочувственность взгляда наполняет молчание мягкой проницательностью. Капитан успокаивающе кивает, давая понять: он точно услышал и уловил эти слова. А следом его голос звучит иначе, чем раньше: вибрирующе наполняется стойкостью, сплетённой с мягкой любовью.       – Я не оправдываю нас… Ничто не может оправдать убийство… – осторожно начинает Леви, переводя взор на вьющиеся змейки крови в воде, что растекаются от рубашки Катрины, и от его одежды, сплетая вокруг капитанов паутину в медленной реке. – Но если мы погрязнем в унынии, это тоже не сыграет на благо Человечества. Уже давно по этой причине я пришёл к простому решению: понять. Понять, почему поступить так, как было, являлось необходимой вехой моего пути. Понять, что могло произойти, прими я иное решение. Это не залечит рану в твоей душе, Кáта… Это не оправдает их смерти… – мужчина нежно касается её ладони, сплетая их пальцы. Чтобы напомнить: он рядом. Для неё. – Но это поможет порезу затянуться и стать рубцом. Уроком…       Река мерно течёт. Где-то квакают лягушки. А двое убийц, повязанных клятвой семьи, смотрят друг на друга.       – Теперь твои руки тоже в крови… – Заблудшая в старый рукав реки рыба бьёт хвостом, возмущая гладь всплеском. – Но если бы мы не поступили так, как поступили, эти люди точно убили бы Эрвина. А со смертью Смита пришёл бы конец всему Разведке. И ты это понимаешь. Мы спасли нашего командора и друга, который готов посвятить своё сердце во благо Человечества. Поэтому мы обнажили клинки. Поэтому мы сражались сегодня. И поэтому Эрвин жив…       – Один за пять…       Леви осторожно поправляет:       – Пять за Человечество…       Сердце начинает биться тише. Полнее. Бишоп выдыхает, утыкается в его грудь, трясь носом о белёсый платок. Она чувствует его поцелуи, расцветающие макушке, и тихо шепчет:       – Тебе не кажется странным, что ты держишь меня плачущую уже второй раз за один единый месяц?       Теряясь в запахе чистящего порошка, заботы, уюта, в том, что называла своим домом, Кáта различает, как Леви мягко цокает, мажа губами по влажному лбу:       – Я не вижу странного в том, чтобы поддерживать свою любимую жену, когда она нуждается во мне. Запомни это, хорошо?..       Солнце мерцает золотым маревом близящегося заката, поглощая ответное:       – Хорошо…