Перешёптывание сердец

      «Меня неверным другом не зови. Как мог я изменить иль измениться? Моя душа, душа моей любви, В твоей груди, как мой залог, хранится. Ты — мой приют, дарованный судьбой. Я уходил и приходил обратно Таким, как был, и приносил с собой Живую воду, что смывает пятна. Пускай грехи мою сжигают кровь, Но не дошел я до последней грани, Чтоб из скитаний не вернуться вновь К тебе, источник всех благодеяний.

Что без тебя просторный этот свет? Ты в нем одна.

Другого счастья нет…»

      Первый снег пришел с северным ветром, что медленно устремился с суши в безбрежный океан. Соленый берег и пучина ещё не примёрзли, и волны продолжали шептаться, окатывая мелкий песок новыми пируэтами. И хоть Вин здраво понимал по объяснениям родителей, что вода сейчас холодная, ему всё равно нравилось озорно подбегать к открывшемуся участку из-под отступившего морского покрывала, чтобы украсть ракушку или выдающийся камень. Благо, теперь было для кого – уже несколько месяцев, как Эрвин Аккерман именовал себя никак иначе как “старший брат”. И в этом для него крылось нечто особенно прекрасное.       Cнег грянул нежданно: Вин и не загадывал о таком зимнем чуде, когда утром, забравшись на специальную лестницу-подставку, помогал замешивать тесто для блинчиков в большой таре. Четырёхлетний юнец с важным видом орудовал венчиком, пока Леви подбавлял муки, просеивая белую крупу через сито. Где-то рядом слышался мягкий шорох страниц, и мальчик, даже не оглядываясь, знал: это мама, сидя за столом, мягко переворачивает страницу книги, чтобы вновь зачитать им вслух детское стихотворение. Эрвину нравилось слушать, как слова, перетекая друг в друга, рифмуются на манер бойкой чёткой песни; и в последнее время он специально учил четверостишья, а потом – подбегал к Катрине, прислонялся щекой к её большому животу и наизусть пересказывал маленькому брату или сестре строфу за строфой.       Подобное стало уже традицией: Вин ощущал это частью своих чрезвычайно важных обязанностей старшего брата и выполнял ежедневно с особым искренним душевным рвением.       Вообще, растущий живот матери вызывал в мальчике большее любопытство. Вин ещё смутно представлял, как возможно, чтобы целое дитя помещалось там, хотя родители несколько раз объясняли ему в доступных словах, откуда берутся дети. Леви даже нашёл в книжной лавке небольшую старую брошюру, где наглядно рисовался развивающийся по стадиям эмбрион, выглядевший, по мнению Эрвина, неправдоподобно. И хотя подобные изображения, показывающие в срезе расположение ребёнка в утробе, конечно, укрепили осознание в младшем Аккермане, всё же жизнь четырёхлетка представлял по-своему. Не так давно, гуляя с родителями в парке, он увидел коляску с недавно рождённым малышом. И представить, будто бы подобное создание сейчас находилось в животе у мамы, Эрвину возможным не казалось. Разум больше рисовал маленького человечка – такого же, как взрослые, только ростом едва выше сервизного заварника. И кроха жил в маме на манер игрушечного домика, имея там и спальню, и кухню, и даже библиотеку – Вину казалось, что без книг его младший собрат навряд ли проживёт.       “Интересно… а сестра или брат?..”       Сделав ещё один оборот венчиком в получившемся тесте, Вин вдруг ощутил, как чьи-то пальцы коснулись его кудрявых ежевично-чёрных волос. Вздёрнув нос, мальчик столкнулся взглядом с отцом. Леви заботливо улыбнулся, отчего мужские глаза невольно прищурились. И в груди Эрвина разлилось почти ощутимое физическое тепло, похожее на мурчащего кота, греющегося на солнце. Он любил, когда его папа так улыбался.       – Молодец, ты отлично справился. – Отец перехватил венчик, убирая тот в раковину, и взял миску с тестом. Три пальца и две культи на повреждённой некогда руки ловко уложили донышко на ладонь, обхватив по мере возможности стенки – Вин невольно издал восхищенный вздох и обнажил ряд ровных молочных зубов.       – Ух ты, папа, ты фокусник! Так ловко и просто, – мальчик радостно засмеялся, когда бывший капитан вновь ласково взъерошил макушку сына, всё так же крепко балансируя миску.       – Просто долго тренировался, никакого мошенничества, – подмигнув глазом с лейкомой, Аккерман отошёл к плите, зачерпывая половником то, из чего скоро получатся восхитительные блины. – Пока сходи к маме, расскажи, что ты уже большой мальчик и сам замешал тесто.       – Да, я са-ам! – повторил Вин, с довольством шире растянув губы. Прочно ухватившись за бортик лестницы-подставки, он без помощи слез на пол, вновь становясь самым маленьким в этом доме. Краем взгляда мальчишка всё равно заприметил, как отец оглянулся и проследил за его действиями. Видимо, Леви был наготове резко податься и подхватить сына в случае необходимости. Подобное обстоятельство сложилось в неизвестное чувство, окатившее Эрвина с головы до пят. Позже, немного вырастя, он осознал, что это купаж: счастья, нежности и щепотки гордости.       Позади раздалось ворчливое шкварчание сковороды, на которой уже вовсю готовился завтрак. Аромат корицы ярче наполнил воздух. Вприпрыжку подойдя к обеденному столу, Эрвин широким жестом обнял ноги матери и уткнулся носом в её колени.       – А я мешал! – весомо и напыщенно заявил ребёнок, игриво смотря снизу вверх на Катрину. Он уже ожидал её ответа и предчувствовал звонкий искрящийся смех, крутящийся на голосовых связках. Эрвин походил на взрывной фейерверк из счастливых эмоций и восхищённых реакций, который взрывался вновь и вновь каждый день, не теряя запал. И родители были лишь счастливы тому обстоятельству: дети и должны быть такими – звонкими непоседами, настойчивыми первооткрывателями, не страшащимися познавать этот мир. Мир без титанов.       Кáта отложила раскрытую книгу на стол. Её ладони – ладони матери – огладили щёки Вина, пока большие пальцы коснулись вздёрнутого милого носа.       – Так ты меша-ал? Кому мешал? – с ответным задором переспросила она, делая упор на двойное значение слова. И ответом ей посулил подступающий заливистый ребячий хохот – сын был таким умным и сообразительным сокровищем. Мальчик снова подался ближе, ластясь к мягким прикосновениям, и Бишоп наклонилась навстречу, сгребая кудрявое чудо в охапку, прижимая к груди и горячо шепча: – Ты большой молодец, Вин. Уже помогаешь мне и папе по хозяйству…       С кухни, под размеренные звуки готовки, раздался оклик:       – Тц, не наклоняйся так сильно вперёд, – с небольшой опаской предупредил Леви, сведя брови к переносице от беспокойства. Всё же, несмотря на то, что Ката носила под сердцем уже второго ребёнка, а её здоровье и физическая форма былого капитана не вызывали у докторов опасений, Аккерман продолжал беспокоиться, складывая в голове сюжеты из всевозможных “а что, если”. – Пожалуйста… – более вкрадчиво и мягко добавил мужчина.       Катрина перевела несколько укорительный взгляд на мужа, прервавшего её объятья с сыном. Едва сощурилась. Но уступила.       – Хорошо-хорошо. – Кáта медленно распрямилась на стуле, решая не искушать судьбу. Сейчас, когда до предварительной даты родов оставалось несколько недель, её живот был немалых размеров, не так давно начали происходить тренировочные схватки… В общем, нервировать Леви лишний раз ей не хотелось.       “Совсем скоро…”       Руки невольно легли на живот, стоило лишь немного помыслить о будущем ребёнке. Это вышло так рефлекторно, что когда маленькая ладошка похлопала её кисть, Бишоп не сразу осознала, в какой позе она сидела.       Вин, встав на цыпочки, глядел широко распахнутыми невинными голубо-серыми глазами прямо в лицо матери.       – Мама, малыш шевелится? – с разжигающейся искрой любопытства спросил мальчик, переводя взор на живот, прикрытый свободной хлопковой рубахой.       Мягко рассмеявшись, Катрина покачала головой:       – Нет, пока нет. Наверное, твой брат или сестрёнка спит.       – А можно я поговорю с малышом? – подпрыгнув от нетерпения, затараторил он, горячо шепча просьбу как большую тайну.       Отказать в подобном Кáта находила сущим преступлением – Вин уже столь отчаянно старался быть заботливым старшим братом, даже не видя своего подопечного, что укреплять эти семейные узы Бишоп было лишь в радость. Огладив взъерошенные волосы, она шире улыбнулась, подбадривая:       – Конечно, попробуй. Быть может, ты и разбудишь наше спящее чудо.       Эрвин осторожно поднял обе ладошки и, растерев те между собой – как то часто делал отец – приложил к тому месту, где, по его воображению, сейчас дремал родич.       – Приве-ет, – пробно нараспев произнёс мальчик. – Это снова я, Эр-вин. Эр-вин. Помнишь меня? Но ты зови меня Вин. Уже утро, мы завтракать будем. А ты будешь? Будешь за-втра-кать?        Он доверчиво наклонился ближе к животу матери, прикладывая к тому ухо. Даже зажмурился, старательно обращаясь в слух, пытаясь уловить хотя бы в этот раз смутный далёкий голосок – не так давно один соседский мальчишка хвастался, будто говорил со своим братом, пока тот находился во чреве. Без умолку болтал!       Но ни приветствия, ни даже намёка на бессвязную речь Вин так и не расслышал. И не ощутил.       Юный Аккерман немного разочарованно сжал губы, складывая тонкие брови домиком: ему нравилось чувствовать, как малыш брыкается и двигается в своём “домике”.       Не желая отчаиваться, мальчик поводил ладонями по животу, прикладываясь ртом ближе, чтобы кроха внутри отчётливее расслышал:       – Солнце встало. Ну ты и соня! Даже я столько не спю, как ты…       – “Сплю”, Вин, правильно говорить “сплю”, – поправил сына Леви, вышедший с кухни с двумя тарелками: с блинчиками и с порезанными фруктами. Несмотря на стихнувшие боли в протезированном колене, бывший капитан в силу привычки и предупредительной “терапии” всё также ходил с тростью в одной руке – когда-то ползающий Вин любил ловко хвататься за древко отцовской вещи.       Поставив всё на стол, мужчина ласково коснулся маленького плеча Эрвина, слишком увлечённого беседой с младшим членом семьи.       – Да, я сплю, – исправившись, гордо повторил мальчик. – Но меньше сплю. Это потому что я большой. – С надеждой замерев, вжавшись щекой в рубаху, Эрвин чуть заискивающе поделился: – И я мешал тесто. Сам мешал. Штукой такой особенной… веником!       – Венчиком, милый, – Кáта чмокнула сына в лоб, успокаивающе накрывая маленькие руки своими, передавая тому тепло и поддержку в провалившихся переговорах. – Ты такой старательный, моё солнышко. Не переживай, кроха скоро снова начнёт… – и вдруг, уловив знакомое внутреннее напряжение, слегка поддавившее кишечник к спине, она быстро переместила ладони Вина в нужную сторону, выдыхая: – Вот… чувствуешь, пинается?       Эрвин замер, широко распахнув глаза. От долгого напряженного ожидания теперь, наконец-то ощутив вновь родственные толчки, он даже распахнул губы и радостно взвизгнул.       – Привет, привет! – подавшись ближе и обняв маму, мальчик засмеялся, когда его скулу чуть подтолкнули изнутри. Но теперь сдаваться Аккерман не собирался – упорство было в его крови.       И продолжая ощущать тёплый аромат блинчиков, руки родителей и мягкие движения внутри “домика”, Эрвин вдруг восхищённо задержал дыхание: напротив, в окне, медленно кружась, летали белые крупные хлопья.       Он знал, что это такое – это был снег. Мир явно улыбался ему, ответственному и сильному старшему брату.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Дом семьи Аккерман стоял в спокойном районе разрастающегося города. Когда-то давно, через месяц после битвы Неба и Земли, взвесив все за и против, Леви начал отстраивать здесь фундамент будущего здания, сосредоточенно сверяя чертежи и кладку. И хотя тогда они ещё не планировали увеличивать численность своего семейства, всё же, согласовывая план дома, Бишоп и Аккерман условились сделать парочку свободных комнат.       Теперь две из них были детскими, остальные – гостевыми, в случае если бывшие сослуживцы решат навестить “стариков”.       Просторный задний двор был весь припорошен лёгким белёсым покрывалом. Эрвин с энтузиазмом и неиссякаемой энергией бегал от качелей к деревьям и обратно, восхищённо смотря, как вслед за ним остаются маленькие следы на свежем снежном пласте. В руках мальчик держал маленькую лопату, которой скоро вознамеревался чистить полянку – как взрослый. Вин был старательно укутан в вязаный шарф, что в совокупности с шапкой делало его лицо скорее небольшим участком наподобие шлема древнего рыцаря. Тёплое пальто с подкладом надёжно защищало ребёнка от холода. И, не ощущая оскала зимы, Эрвин куролесил со всей кутёжной детской отдачей – до раскрасневшихся щёк.       Катрина, тоже одетая по погоде, прогуливалась вдоль кромки кустов, поддерживая руками в перчатках живот. Периодически она бросала взгляды на сына, следя за безопасностью мальчика, и призрачно улыбалась в шарф, выпуская тонкие облачка теплого воздуха со вздохом – в моменты, когда сердце наполнялось особенной радостью.       Однако сознанием она будто бы была не здесь. В силу природы, а также отблеска материнского инстинкта, за полы её пальто тёмными пятнами цеплялась тревога. Мысли путались клубком нитей без начала и конца. Казалось, жужжащий улей в разгар роения пчёл был тише, нежели нарастающая буря в сознании Катрины. Из тысячи осколков она складывала мозаику, вернее – будто бы кто-то складывал мозаику за неё, ловкой рукой, заставляя всё глубже проваливаться в водоворот бесконечного предположения о прошлом, настоящем и будущем.       Близились роды – переломный момент, с которого вновь пустится отсчёт нового этапа. Несмотря на то, что с новорождённым крохой, после опыта с Эрвином, будет проще, Кáта понимала, на сколь тонкий лёд ступала: в суматохе заботы о только-только появившемся ребёнке ей потребуется также и не допустить, чтобы Вин ощутил себя хоть сколько-нибудь брошенным…       Если задуматься, сколько “если” вообще присутствовало в их жизни нераздельной красной нитью, грозно нависая над каждым из витков. Сердце сдавленно и глухо застучало в висках, идя вровень с тревожной тенью.       “А если…”       Слишком долго и упорно занятая внутренним, Бишоп вздрогнула, ощутив, как к её спине прижалась крепкая грудь. На плечо лёг острый подбородок, щёку обдало тёплым дыханием, смешавшимся с паром на воздухе, пронизанном заморозками. Обе руки Леви так просто и бесхитростно скользнули под основание выступающего живота, сплетаясь с её ладонями, и, кажется, только поэтому ребёнок внутри вновь попытался сделать кульбит или приветственно помахать отцу. Рядом, на землю, с металлическим стуком упала трость.       – Как ты себя чувствуешь? – заботливо спросил Аккерман, даже не оборачиваясь на упавший предмет – сейчас он ощущал, что по какой-то из причин Ката нуждается в его объятьях больше, чем он – в металлическом костыле.       – Хорошо… Правда, хорошо…       – Хочешь поделиться, что творится в твоей смышлёной и красивой голове, любимая? – сиплым шёпотом уточнил он, продолжая смотреть вперёд, на то, как Эрвин старательно перекладывал снег с одного места на другое игрушечной лопатой.       И в этот момент шторм стих. В звенящей тишине сердце забилось ровнее.       – Леви? – спросила Катрина тихо, позволяя голосу вплестись в шёпот и затеряться где-то в складках оливкового, повязанного на шее.       – М-м?       – Я… Иногда я… – она запнулась, морща нос. Произносить вслух то, что вертелось пластинкой последние несколько минут, казалось ещё более странным – в купе с той переменчивостью ощущений, что дарила беременность, Кáте было труднее вдвойне.       Губы Аккермана мягко мазнули по краю женской челюсти, заискивающе оставили расцветающие поцелуи на щеке. Он не давил, но просто предлагал возможность быть выслушанной и понятой… И, теряясь в нежности, Кáта тихо договорила начатое:       – Иногда я думаю, что было бы, если бы я не встретила тебя… Не пошла в разведку… Не влюбилась и не полюбила… Не решилась сознаться тогда, под звёздами, и испугалась, когда ты решил поцеловать меня у костра при всех… Или не ужилась бы с тобой под одной крышей, или… – в зелёных радужках проскальзывает толика шутки – Леви чувствует это кожей, даже не видя лица жены. – …Или разбила бы тот сервиз…       – Нет. – Мягко возразил он, обрывая лавинный поток всех предположений и крутых поворотов, с которых завязывался узел их крепких отношений. Расцепив руки, Аккерман положил их на плечи жены и повернул Кáту лицом, осторожно накрывая её щёки ладонями и проводя подушечками пальцев по едва холодной от мороза коже. – Не беспокойся обо всём этом, любимая…       Она слабо рассмеялась, интуитивно касаясь его предплечий и разглядывая столь знакомые глаза, что с теплотой смотрели в ответ.       – Я знаю, это уже свершилось и не изменится, ведь это прошлое… Но просто представь: вдруг мы никогда бы не встретились?!       Его губы, тронутые краями шрамов, пересекающих лицо, изогнулись из полуухмылки в улыбку.       – Я не могу себе этого представить – вот в чём дело. – Леви дотрагивается до неё так осторожно, будто она самая редкая и хрупкая фарфоровая чашка. Пальцы скользят в кудри, нежно ерошат волосы на затылке под шапкой. И прежде чем она улыбается, он ощущает, предугадывает этот порыв. – Теперь не могу себе это представить, – сокровенным шёпотом повторяет мужчина. – Когда-то давно, едва ты появилась в моей жизни, я и сам долго думал об этом, – признаётся он тише. – И знаешь, к чему пришёл за все эти годы?       – К чему?       – При любых “если” рано или поздно наши пути бы сошлись. Не пойди ты в Разведку и сбеги с братом, я наверняка в один из увольнительных набрёл на вашу пекарню, ведь Виктор продавал не только выпечку, но и чай… Или ввяжись ты в драку на рынке…       Кáта едва слышно фыркнула, пытаясь не засмеяться и не подбодрить подобное “оскорбительное” предположение, не далёкое от правды, чтобы не подбодривать мужа.       – …Я бы полез разнимать. Точно полез бы, – замечает Леви, получая мягкий щелчок по носу и смеясь.       – Что бы ни случилось, сама Судьба всё равно свела бы нас. Мы нашли бы друг друга даже родись я марлийцем, а ты элдийкой и наоборот. Даже если бы ты пошла в Военную полицию, я всё равно нашёл бы тебя. Потому что ты, Катрина Бишоп, любовь всей моей жизни, высеченная где-то внутри моего сердца. Моя женщина, мой друг, моя жена… И мать наших двоих детей…       Глаза увлажнились, бисерены слёз, затрепетав, скользнули по щекам, когда Ката, счастливо всхлипнув, прижалась к его сильному и такому надёжному плечу, улыбаясь. Широко и открыто.       – Моё сердце всю жизнь искало тебя – равную по силе, упорству… Может, упрямству… Ту, что не отступит и поддержит… – обняв жену крепче, Леви ласково целует её в лоб, пока руки выводят на спине успокаивающие круги. – Ты дала мне так много, что отдавая я тебе то же в ответ – всё равно остаюсь в вечном неоплатном долгу. Так что это, если не Судьба, соединившая сердца вопреки всему?..       Снежинки, закружившись, легли на дрожащие мокрые ресницы, пока Катрина тихо и глубоко дышала в тёплом кольце родных рук. Ей стало так покойно – сродни тому, что испытывает экипаж корабля, после долгих мытарств в шторме, выйдя в тихую гавань.       – Спасибо, что всякий раз находишь для меня те слова… – наконец бормочет она, приятно жмурясь на новые поцелуи.       – То моя прямая обязанность, ответственность и удовольствие, – сипло смеётся Аккерман, аккуратно упираясь своим носом в кончик её. – Делись со мной всем, хорошо? Глупым, умным, странным и весёлым… Страстным и плаксивым – каждый пазл этой мозаики важен… А на двоих любая ноша будет легче. Хорошо, любовь моя?..       Кивнув, Бишоп отстранилась, заглядывая в голубо-серый и белёсый глаз. Леви снова был без шапки – только в наскоро повязанном шарфе, на манер того, что он носил ещё со времён Разведки. И, как всегда, без варешек или перчаток.       Порой Катрине казалось, что ей стоит привести в действие свою давнюю угрозу и связать ему варежки, чтобы муж не мог отвертеться. Или вшить ему перчатки в рукава, как Вину…       Она слегка укоризненно свела брови, взъерошив его заснеженные волосы.       – На улице мороз, а ты без шапки. – Аккерман чуть цокнул, когда её руки скользнули к его затылку, чтобы подцепить капюшон его куртки и натянуть на голову, но сопротивляться не стал. – Вин ровняется на тебя…        – Просто глупая привычка… Чтобы лучше слышать приближение титанов… – он оборвал сам себя, недовольно фыркнув на это неактуальное оправдание.       Кáта мягко улыбнулась, подавшись чуть ближе, и, запечатлев на его губах лёгкий поцелуй, прошептала:       – Любимый, титанов больше нет…       Не сговариваясь, но повинуясь чему-то свыше, они оба оглянулись, находя глазами Эрвина. Мальчик уже успел сгрести часть выпавшего снега в одну кучку и сейчас старательно заканчивал приминать податливую влажную крупу в башенки замка. Сосредоточенное выражение маленького лица явственно отражало глубокую поглощённость ребёнка – малыш не обращал внимания ни на румяные от мороза щёки, ни на заснеженные руки. На самом деле, откровенно говоря, Вин был весь облеплен снежинками.       Тихо рассмеявшись, Катрина покачала головой:       – Да… У нас завёлся юный строитель… Но мы уже гуляем слишком долго, надо бы уговорить его прерваться и пойти в тепло… – она нежно улыбнулась мужу. – Ты пойдёшь?       – Чуть позже. Захвачу дрова для растопки и приду к вам, – ответил Леви, всё также не отводя взгляда от сына. Он очнулся лишь ощутив, как Катрина шагнула в сторону – медленно в силу уже поздних сроков беременности.       Аккерман осторожно потянул её за руку, не отпуская – прося оглянуться.       – Я хотел сказать… – поймав взор зелёных глаз, Леви скоро, лавиной, протараторил облаком пара остаток, теплящийся в душе: – Никогда с того дня, как понял это, что ты – моя судьба, я не воспринимал тебя как должное. И никогда не буду…       Солнце, пробравшись сквозь завесу из пелены снежных туч, мазнуло по земле светлыми раскосыми лучами. Мягкий золотистый свет пересёк лицо Бишоп, выхватывая из предвечернего сумрака теплющуюся улыбку.       – Я знаю, любимый…       Их руки расцепились. Леви неспеша нагнулся, поднял упавший костыль, чуть придирчиво отряхнул тот от снега и привычно опёрся на металл. Голубо-серый глаз неотрывно следил за женой и сыном: как Кáта наклонилась к мальчику, как лицо Эрвина озарилось радостью при упоминании чая, и как кудрявый малыш с видом статного джентльмена протянул маме руку, желая спародировать отца и помочь ей идти. В попытках быть взрослым четырехлетний мальчишка был очаровательно прекрасен.       Покрепче натягивая капюшон, Аккерман шире улыбнулся – за будущее сына ему переживать не стоило.       В прихожей Вин быстро стянул сапоги и, так и не раздеваясь, пробежал в гостиную, желая увидеть отца через окно. Ката рассмеялась на малую шалость, но возражать не стала. Сняв обувь, она проследовала за сыном, неосознанно повторяя в сознании сказанное Леви.        “Ты дала мне так много, что отдавая я тебе то же в ответ – всё равно остаюсь в вечном неоплатном долгу…”        “Никогда с того дня, как понял это, что ты – моя судьба, я не воспринимал тебя как должное…”       Он мог и не говорить последних слов – Бишоп всё знала, уже давно. Краше слов Леви глаголили его поступки. И теперь, стоя позади Эрвина, взобравшегося на подоконник, слыша звонкий смех, чувствуя лёгкое ворочание ребёнка под сердцем, Катрина ощущала твёрдую почву. Это был не только утёс, о край которого, разбежавшись, лизали волны прибоя; то был фундамент и опора из бесконечной неизмеримой вереницы действий, связавших их сердца. Одни – сгладили их острые углы, другие – умолили гордость, третьи – уверяли в не безосновательности слов. Шаг за шагом их заинтересованность перетекала во влюблённость, а после – в любовь.       Безусловную, яркую и тёплую, прямо как морозные солнечные лучи, оглаживающие лицо Кáты.       Леви, тем временем, снёс заблаговременно наколотые дрова к аппарату, что отапливал весь дом, находившийся в небольшой пристройке. В печке, свернувшись колачиком, почивал податливый огонь, и новые поленья лишь заставили это “домашнее животное” слабо встрепенуться, обрамиться снопом искр и утихнуть с лёгкой сварливой перессудой.       Воздух затеплился, волной накатывая и вздымаясь ввысь. Аккерман невольно задержался у открытой створки, с задумчивой медлительностью разглядывая танцующие языки огнища. Когда-то, в начале постройки дома, Леви повёл себя чересчур беспечно и, как результат, опалился при подобном манёвре – не так сильно, чтобы получить ожёг, но достаточно, дабы усвоить урок осторожности. В моменте было больно, однако сейчас… это воспоминание вызывало лишь сиплую усмешку…       “Было больно…”       Снег не переставал, однако северный ветер был медленным и мягко огладил щёки вереницей снежной крупы, когда мужчина возвращался к крыльцу.       Услышав стук маленького кулачка по стеклу, бывший капитан резко вздёрнул подбородок, замечая их – двух, нет, трёх самых дорогих ему людей.       Эрвин, взгромоздившись в многослойном образе из пальто и шарфа на подоконник, будто упитанный снегирь, счастливо и по-детски раскосо улыбался отцу. Периодически мальчишка оглядывался на мать и упрашивающе указывал на замок, затворяющий рамы.       А Леви, выдыхая ещё тёплый от печки воздух, продолжал думать о боли. О всей боли, что довелось перенести.       Хотелось бы ему отмотать время назад?       Леви сжал трость, смотря на Кáту через окно, которое Бишоп всё же открыла, поддавшись на уговоры сына. Занавески игриво трепал северный ветер, просачивающийся в дом.       Облизнув высохшие губы, Аккерман в душе честно признался, что отчаянно желал отмотать время… и убрать из их жизней всю боль, абсолютно и навсегда. Но это – грёзы, сродни магии. И оттого, как бы странно и парадоксально то ни звучало, он желал бы оставить всё, как есть.       Сейчас он счастлив. Счастливее, чем когда-либо. Хотя после встречи с Катриной ему всегда казалось, будто быть более счастливым невозможно. Но она всегда доказывала ему обратное. И Леви был ей благодарен и старался отдать всё полученное в десятикратном размере.       Он не жалел ни о едином выборе, сделанном ради неё или по любви к ней. Если бы кто-то, ненавязчивый голос, раздающийся не над ухом, но в самой голове, шепнул, как в Путях: “Ради жизни с ней тебе придётся пройти весь круг заново”, Леви не задумываясь бы согласился. Пусть так. Снова Подземный город, жизнь впроголодь, убийства и грабежи, снулость и апатия. Пусть Разведка, сплошные потери, смешанные с передышками и смутными надеждами. Пусть разрушение стены Мария, нападение Марли и падение Стен. Пусть взрыв громового копья, травма и боль… Гул Земли… Битва… Прокусанное колено…       Но ради её улыбки, ради этого счастья – слышать, как смеётся Вин, и ощущать, как толкается их второй ребёнок, наверняка такой же вредный, как и отец – ради этого Леви прошёл бы всё снова. Перетерпел бы всю боль, испил бы всё счастье. Потому что в этих страданиях обрёл всё, о чем даже боялся загадывать в самых смелых снах.       Оконная рама бесшумно открылась шире, и как только в створках появился зазор, Вин со смехом поднял ладошку и скоро-скоро замахал отцу, зовя того подойти ближе. И на такую бесхитростную улыбку и безмерную радость Аккерман потянулся, как бабочка – к свету.       Мужчина подходит ближе, слыша шелест травы, какой-то короткий стук позади. Но глаза прикованы лишь к окну, к жене и сыну, что, обнявшись, сидят на подоконнике и смотрят на него. Ожидая его.       Леви протягивает руки и даёт Вину ухватиться за обе ладони, крепко вцепиться. А ещё – замечает внимательный, едва настороженный взгляд Катрины.       – Леви… тебе не больно? – спрашивает она с заботой, доверительно наклонив голову на бок. Холод улицы, кажется, совершенно пропадает, когда сердце начинает биться чаще. И Аккерман чувствует острый щемящий душу смех на языке.       “Больно…”       Ему не было больно.       – Мне счастливо, любимая. Мне совершенно не больно, – улыбается он ей. Новый порыв ветра взметает повязанный шарф на шее, и краешек ткани коротко взметается к носу, чем вызывает взрыв серебряного хохота Эрвина.       И только в этот момент Леви, будто очнувшись, смотрит на свои руки. Две руки. Обе в воздухе, держатся за Вина. Бывший капитан сглатывает слюну, ставшую вмиг очень вязкою, и, моргнув, заходится в ответном смехе.       Он прошел без трости. И трость ему более не требуется. Колено не болело. Не тянуло. Не сжимало. Оно не требовало какой-то поддержки. Абсолютно и совершенно.       Вечерние сумерки очертили его мужественное лицо, когда Леви с улыбкой поднял глаза, чтобы посмотреть на Кáту. Зная, твёрдо зная: она всё поняла правильно. Как и всегда.