Лес гигантских деревьев

«Никто никогда не знает, что боги готовят смертным

Они способны на всё: и одарить несметным,

и отобрать последнее, точно за неуплату,

оставив нам только разум, чтоб ощущать утрату.

Многоязыки боги, но с ними не договориться.

Не подступиться к ним, и от них не скрыться:

боги не различают между дурными снами

и нестерпимой явью…

И связываются с нами»

      Влажный воздух немилосердно подмёрз под вечер, стоило лишь солнцу ускользнуть за высокие кроны сосен. На скатах брезента палаток собиралась редкая роса. Огонь, разведённый в лагере несколькими кострищами, потрескивал с ехидным заискиванием. Изредка в стороны нет-нет да и вылетал мелкий столб искр, затухающий буквально на глазах быстрее звука. Мандариновое пламя упрямо обхватывало паленья, и деревянные поленья, постепенно обугливались, уступая натиску.       Кáта чувствует, как огненное марево неспешными волнами оглаживает лицо, волосы, отросшие за это время по плечи. Спускаясь ниже, тёплый шлейф прогревает и ноги, что очень кстати: с сумерками от земли тянуло холодком, пробиравшимся даже сквозь форменные сапоги. К этой поре её глаза уже не слезятся, просто ощущается лёгкая сухость, но лучше так, чем дрожать от продроги на деревьях, подобно другим солдатам отряда. Всё же, в чине капитана были и свои привилегии, хоть порой их становилось сложно разглядеть под грудой с именованием “Ответственность”.       Вдыхая смешанный воздух и кутаясь в оборки зелёного плаща, Бишоп жалела сейчас только о двух вещах: что взглядом нельзя убивать и что она не может выхватить лезвия и зарубить человека напротив прямо сейчас. Сколь бы Катрине не претило убийство, но Стены свидетели – Зик Йегер заслуживал смерти за все совершённые грехи. Это молчаливое сожаление плескалось в ней уже третью неделю – что они охраняли Йегера-старшего в лесу Гигантских деревьев – безбрежным штормом, накатывающим на совесть.       А Зик сидит на ящике с самым непринуждённым видом рядом, у костра. Греется, пока охраняющие его рядовые и младшие офицеры дежурят на ветках сосен. Поза расслабленная, ноги расставлены, в руках – книга. Периодически он с важным видом поправляет свои очки, украдкой переворачивает страницу-другую. Порой, даже чуть шевелит губами, шепча слова в белёсую бороду.       Катрина поднимает взгляд, невольно прищуривается – челюсть стискивает. Старший Йегер вызывает в ней слишком сильные эмоции, что от этого аж тошно. Впрочем, младший в последние года тоже стал “радовать”. Видимо, семейная черта... Кáта тихо выдыхает, пытаясь обуздать внутреннее, и оглядывает лагерь, сменяя приевшуюся картинку.       Серые палатки разбиты шахматным узором, неподалёку устроена импровизированная конюшня с дежурным солдатом. На южной стороне, на второй поляне, разбита походная кухня и склад, ещё одно кострище. Бишоп неосознанно выискивает среди отдыхающих после постовой службы Леви: тот стоит у кухонного навеса и, кажется, забирает чайник, чтобы идти к центральному костру. На мгновение прямая статная фигура приходит в движение: Аккерман спонтанно поворачивает голову и ловит её взгляд. Едва заметно кивает. Кáта, не сдерживаясь, расплывается в мягкой улыбке.       “Пересменка… Как кстати…”       Просидев около Зика четыре часа, Бишоп неизменно возвращается мыслями к битве за стену Мария. Это тот вираж, который сознание не могло избежать, даже если дать себе зарок. Высокая Стена, весь Разведкорпус – все разведчики, готовые отдать свои сердца Человечеству и четыре противника-титана…       День, когда погиб Эрвин Смит. Когда погиб почти весь её отряд. Когда она чуть не потеряла Леви. Когда сама чуть не погибла. Ужасающее сражение, растоптавшее корпус до жалкой горстки выживших. В ту пору Бишоп казалось, будто к концу третьего десятка ей уже довелось пережить слишком многое, чтобы расплакаться. Но в тот день она потеряла счёт своим слезам. Есть чаша, которую никогда не захочется испить, ведь каждая капля её прожигает всё: кожу, мышцы, нервы и душу.       Если бы об исходе можно было знать заранее…       Заранее… Катрина отчаянно желала покрепче обнять Смита на прощание, когда отряды покидали стену, а ещё сказать соратникам верные слова… Нужные слова.       С той битвы всё изменилось. Каждый месяц, когда Разведкорпус оставался в Стенах, она ходила на кладбище: к серым камням, что безмолвно, но громко напоминали о тех, кого больше нет. В место, где по ухоженности и цветам можно видеть, по кому скучают более всего, а кто стал рябью на воде, которая забылась, как только прошла – лишь живые могут вложить смысл в смерть павших.       Кáта смывала едкие надписи, приписывающие Смиту все грехи мира. Таковые мерзкие строки писали многие – потерявшие кого-то в разведке. Иногда приходилось даже шлифовать поверхность надгробия, чтобы вывести особо изощрённые оскорбительные слова. Бишоп разгребала подгнившие букеты, убирала прошлые цветы, зачахшие под дождём или снегом. Иногда с ней приходил Леви. Он чаще всего хранил молчание, тщательно вычищал участок и наводил порядок с присущей ему дотошностью. Аккерман скупо поджимал губы, будто боясь сказать слово, но Кáта видела: Леви не всё равно. И когда Бишоп отходила, чтобы выкинуть сор, она украдкой замечала, как капитан преклонял колено и что-то тихо шептал некогда живому другу. И Катрина старательно искала предлог оттянуть момент возвращения, ведь сама знала, какого это. Порой она тоже так делала: садилась напротив камня и говорила Эрвину всё, что так отчаянно лежало на сердце, как порой говорила на собраниях или на посиделках за чаем. Однако командор всегда хранил молчание. Мёртвые никогда не отвечают.       В те минуты Бишоп лишь хотела верить, что слова Леви правдивы: их павшие товарищи действительно смотрят на них, ещё живых, желая знать, что было сделано с помощью их сердец, ибо борьба ещё не окончена.       Далеко не окончена.       Мир оказался больше, чем жители Стен могли вообразить. И этот мир, оказавшийся таким же жестоким, как и тот, что они знали доселе, не увидел тот человек, который отчаяннее всех тянулся узнать. Эрвин погиб раньше вскрытия подвала в доме Йегеров…        Погиб…       Одно слово отражает то, как чья-то жизнь была перечёркнута разом. Катрина сжимает руку в кулак, сминает полу плаща, ощущая как горечь подкатывает к горлу снова. Она жалеет, что не сказала столько всего. И не прояснила многих вещей.       Эрвин, несмотря на всю свою собранность, организованность и прагматичность, глубоко в душе был простым романтиком, мечтателем – мальчишкой, что просто жаждал узнать, есть ли ещё люди далеко за Стенами. Мальчишкой, который не научился должно признавать чувства и собственную чувствительность. Смит умел держать непроницаемую маску на публике, расставлять соратников и врагов, будто шахматные фигуры на доске. Однако он никогда не справлялся в кругу самых близких; скрывать в должной мере свои привязанности у него не выходило. По крайней мере, не от неё и не от Леви.       Кáта точно не помнила, в какой момент вечером на кухне, переговариваясь с мужем за готовкой обеда, они заговорили о странностях поведения Эрвина. Но она точно помнила, как поперхнулась смехом, оглянулась на Леви, с лица которого медленно сползала улыбка. И тогда они оба прозрели…       “Молчаливый влюблённый дурак…” – Бишоп морщится на последнем слове и хмурится снова. Самый гениальный главнокомандующий, Эрвин Смит, не был дураком… и в то же время, подобрать иного слова Кáта не могла.       Зачем, спрашивается, он вдруг полюбил её? К чему были все эти хождения вокруг да около, если она вообще уже была замужем? И если и он, Смит, сам был женат – на своей работе в корпусе?..       После того разговора на кухне, больше ни Катрина, ни Аккерман не могли развидеть столь очевидных знаков: голубые глаза Эрвина стали открытой книгой, а все слова и поступки – бесхитростными уловками. И эта глупость недосказанности, стагнации и упущенности объяснения ранят больше, чем великие обстоятельства, приведшие к такому печальному исходу.       Более того, Эрвин Смит мог сделать ещё очень многое для Человечества, благу которого он посвятил своё пламенное сердце, отбросив заветную мечту познания. Однако тринадцатый Главнокомандующий Разведкорпуса погребён в земле по милости всего одного титана. Говорят, время лечит. Но оно лишь затягивает раны, покрывая эту пустоту рубцовой тканью. Шрам может забыться, но он не перестанет болеть, если его невольно бередить. Эта метка останется навсегда, сопровождая своего хозяина и напоминая. Катрина знает, что кожа Леви изранена намного больше, чем её, а за каждым рубцом стоит своя история потери. И если они оба так порублены внешне, страшно вообразить, как выглядят их души, с печатями боли.       Кáта смаргивает жар костра, не позволяя глазам увлажниться более чем нужно – он не увидит её слёз.       Эрвин мёртв. А Зик Йегер, эта мерзкая Обезьяна, сидит тут как ни в чём не бывало, книжечку читает в твёрдой обложке. Чистый, опрятный, в очках – интеллигент. И не скажешь, что у него руки по локоть в крови. Будто бы не он убил ту скрепу, что держала Разведку на плаву все эти годы, уничтожил нечто большее, чем просто человека – вождя, вселяющего надежду; друга и свидетеля…       Катрина буравит взглядом этого блондина, дабы тому было как можно более некомфортно впитывать смысл слов. Когда-то Смит сказал, будто бы у неё талант к игре на нервах. Бишоп смутно надеется, что хотя бы сейчас всё делает правильно.       – Проверь караул по периметру, я за ним присмотрю, – доносится вдруг из-за спины.       Катрина с благодарностью оборачивается, встречаясь с родными голубо-серыми глазами. Леви – её прямой начальник в этой миссии – подчиняться его приказу особенно сладко. Аккерман сдержанно ухмыляется на её реакцию; может, для Йегра это просто игра теней, но Бишоп явно замечает, как губы Леви приподнимаются, а взгляд чуть щурится. Он добавляет:       – После можешь отдохнуть, часа через четыре приходи на чай меня сменить.       – Вернусь после проверки постовых. – Она пружинисто поднимается, зачесывая назад всё ещё непривычно длинные пряди, выбившиеся из косы. Берётся за рукоятки. Ровняясь с Леви, быстро клюёт его в щёку, вдыхает запах хвойного мыла, потираясь о его висок лбом – как кошка. И тут же, опять-таки точно как кошка, выскальзывает – пускает якорь вверх, в ствол высокого дерева, натягивая трос.       – Ты меня очень обяжешь, – просто и ясно отвечает Аккерман, следя за взметнувшимся силуэтом. Плащ развевается от встречного потока воздуха, “Крылья свободы”, кажется, трепещут будто живые.       Зик осторожно кашляет в кулак, шкодно улыбается, складывая книгу.       – Она такая милая женушка, да? – расслабленно с толикой наглости спрашивает “подопечный” конвоя. Леви впивается взглядом в Йегера, не без удовлетворения замечая короткий вздрагивающий блеск в очках в тот миг – короткий, но достаточный. – Как ты вообще её подцепил?       Ответом служит молчание – Леви давно ввёл себе за правило, если и говорить с этим бородачом – то только на своих условиях. Особенно – не срываться за подначивания в сторону Катрины. Это тонкий лёд, но пока Аккерман умело обходил опасные участки, сохраняя холодную голову и трезвый разум.       Безмолвно наливая себе чай из фарфорового заварника в хрупкую кружку, капитан устраивается на ящике с припасами. Спокойно выдыхает, медленно отсчитывая в голове от одного до ста: стоит проявить немного выдержки и Зик угомонится. Йегер тем временем продолжает мусолить второго капитана, изредка оглядываясь в чащу, где слышится короткий звук зацепок УПМ и шум газовых баллонов.       Леви же всматривается в костёр: ему не требуется видеть, чтобы понимать, где находится его жена. Катрина методично описывает полный круг по диспозиции лагеря, проверяя патрульных. Изредка останавливается, видимо, переговорить с солдатами. У неё коммуникации, даже короткие, всё ещё выходили лучше.       А Зик стихает, кажется, ему не особо нравится ощущение, что кто-то почти настолько же быстрый, как и Леви, находится где-то в неизвестности – за его спиной. И Аккерман, откашлявшись, наседает, начиная партию, как и желал. На своих условиях.       – Расскажи, что произошло в деревне Рагака, – хлестко и негромко командует он, всматриваясь в линии на лице Йегера-старшего, очерченные светом кострища.       – Это допрос? – тактично обождав, кривит собеседник губы в усмешке.       – Посмотрим.       – Я полагал, что нахожусь здесь на правах гостя и старшего брата… – Зик робко улыбается шире, стараясь задавить добродушием назревающую тему. Но выражение глаз Леви неизменно. Да и странно разыгрывать из себя настолько простачка: как только Йегер сошел с корабля на остров, его буквально передали из рук в руки. Сейчас он сидит в стратегически выгодном лесу разведки под опекой сразу двух хороших солдат и отряда в тридцать человек… Не очень-то похоже на гостеприимный приём.       Глубоко и устало вздохнув и мысленно выругавшись, Зик осторожно переворачивает несколько верхних карт из своего рукава:       – Как тебе известно, Марли искали способы эффективных атак, особенно – против эльдийцев. В той деревне было применено химическое оружие: газ, в котором содержится немного моей спинномозговой жидкости. – Йегер задумчиво потирает ухо, всё же аккуратно замешивая карты иной колоды с видом заправского шулера: – Вдохнув его, потомки Имир оказываются парализованы. Теряют контроль над телом, сознанием – и через несколько мгновений уже готовы исполнять приказы… Мои приказы, стоит только подать нужный знак. Вот почему, став гигантами, люди из той деревни выполняли мои…       – У неё было имя, – остро перебивает монолог грубый голос Леви, как клинок – канат. И от того, что произносит это капитан без капли эмоций, по спине невольно пробегает холодок. – Деревня Рагако. Не смей забывать название деревни, что ты уничтожил, бородатая сволочь.       Вот оно – камень преткновения. Зик невольно сжимает ладонь на ткани брюк, успокаиваясь. Ему нужно соблюдать баланс беседы любой ценой, чтобы не перегнуть палку и не потерять крупицы “образа” сложенного за эти долгие недели.       – Я бы тоже хотел этого избежать. Однако, откажись я выполнять приказы командования, стало бы очевидно: я на стороне Эльдии. И тогда плакала надежда этого острова на будущее… – он позволяет себе едва усмехнуться. – Знаешь, мы ведь говорили об этом, когда я сошёл на берег: какой толк ворошить прошлое, если его уже не исправить?       “Какой толк… Да, действительно, “какой толк” – ты же изничтожил эту деревню…”       – Я хочу понять, чувствуешь ли ты хоть толику вины за содеянные преступления. – Леви отпивает чай, беззвучно возвращая чашку на блюдце, покоящееся на ящике с припасами. – Тц, хочешь ты спасти Эльдию или нет, но жизни тех людей тебя точно не волновали.       Зик устало фыркает, сводя брови:       – Полагаю, люди от тебя не в восторге. Даже удивительно, что ты женат. Никто не любит тех, кто мнит, будто может влезть другому человеку в голову.       – Я могу, – всё также серьёзно отвечает капитан на шутку. И, поднеся фарфоровую чашку к губам, он невольно оглядывается в тьму окружающего опушку леса, где мелькает знакомая тень в плаще.       С толикой ехидства, в мыслях проносится вторая фраза, которую Леви оставляет себе, чтобы погреть сердце:       “И да, я женат.”

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Вечерний воздух полнится влаги, должно быть, к дождю – Кáта ощущает это с каждым вдохом, пока маневрирует от дерева к дереву. Первый круг она совершает без остановок, просто чтобы освежить голову от многочасового пребывания в виде конвойного надзорного за Йегером.       На втором круге капитан уже передвигается короткими зацепками, останавливаясь то на одной, то на другой ветке – проверяя постовых. Сейчас в Лесу Гигантских деревьев находился специальный отряд, сформированный аккурат под задание: двадцать восемь рядовых, два лейтенанта и два капитана. Тридцать два человека денно и нощно следили за одним единственным, кто пока находился в пограничном состоянии. Всё должен был решить уже скорый приказ от старшего чина – либо Зика приговорят к казни, путём передачи его силы титана кому-то из добровольцев армии, либо просто попросят устранить. Последнее – крайняя мера, но и подобного исключать не стоило. Эльдия ввязалась в войну с Марли, не прикрыв тыла: Эрен Йегер, атакующий титан, играл свою партию в оркестре, не подчиняясь никому.       Проскользив по древесине, Бишоп с прыжком приземлилась у лейтенанта, перешедшего после объединения из Военной полиции, по имени Варис. Впрочем, за эти три года они уже настолько притёрлись, что мысленно Кáта именовала его не иначе, как разведчиком.       – У костра всё также, капитан? – звучным басом уточняет он, цепким взглядом окидывая начальство.       Катрина кивает, напуская на себя деланно спокойный вид – боевой дух терять из-за четырёх часов с Зиком она не собирается допускать:       – Да. Причин для беспокойства пока нет.       Варис снуло чешет за ухом, поправляет капюшон плаща – видимо, тоже предчувствует скорый дождь. Едва слышно хмыкает:       – А здорово главнокомандующий Закклай, храни его Стены, придумал. Куда этот проклятый титан ни дёрнется – всюду его ждёт верная смерть. Здесь целых тридцать разведчиков да ещё и вы. И капитан Леви – он целого отряда стоит, если не двух…        “Или трёх…” – чуть было не договаривает Бишоп, но вовремя скрадывает всё в смех. И правда – что-то она распереживалась, а повода особого ничто не предвещало.       – Верно подмечено, лейтенант… – и, желая отступить от темы, которая её всколыхнула, Кáта добавляет: – Кстати, сегодня в походной кухне хороший суп – ваша пересменка через час, – напоминает она, уже выкручивая регулёры на ручке УПМ, готовясь к новому взлёту. И позади раздаётся тёплое и уважительное “Так точно, капитан”.       Сорвавшись вниз, Кáта позволяет себе пролететь пару метров без страховки – подобное часто случается в бою, хороший солдат должен уметь выкручиваться и из подобного. Ей нравится испытывать собственное тело даже в простые дни, вне тренировок, оттачивать мастерство, которому никогда не будет предела – человеческие возможности скорости и пластики не имеют высот.       Перевернувшись, Бишоп зацепляет якорь и специально вдумчиво оценивает, как рефлекторно одни мышцы напрягают корпус, а другие, для баланса, сбрасывают тонус.       Выйдя из петли, капитан снова с удивлением отмечает непривычность – волосы не лезут в лицо, как раньше… Всё-таки и правда последние месяцы во всей кутерьме подготовки к атаке Марли и плавания в международной политике она себя запустила… Хотя Леви с улыбкой повторял, что ему нравилась и такая причёска.       Лес тихо шуршит, обволакиваясь в предночную скупую песнь, когда, выровняв курс, Катрина заходит на третий круг, продолжая играть со скоростью и высотой полёта. Так она пытается вымотаться – проще будет уснуть. Потому что глубоко в душе знает: затишье, наставшее на фронте “с Йегерами” – не долгожданный мир, а лишь предвестник бури.       Но как ей предугадать, как рассчитать неизбежную молнию?..       Вираж на повороте выходит лихим: трос УПМ знатно натягивается, верёвка издаёт натужный скрип – а потом баллоны поддают газ и Кáта снова взмывает птицей, всматриваясь в мельтешащий трафарет лунных теней из-за раскидистых веток высоких сосен.       Обманываться бессмысленно – ей слишком не спокойно. Это вообще походило на длительную изнурительную пытку с искусным палачом в качестве дирижёра. У разведки, находившейся в наилучшем месте для атаки, всё же были связаны руки – убить Зика нельзя. Сила титана просто передастся одному из недавних новорождённых эльдийцев и затеряется – безрассудный ход…       И самое утомительное здесь было ждать – ждать весточки от главнокомандующего всех сил королевства Закклая. В лагере жизнь будто бы и не текла. Тягучее, как карамель, ожидание снедало внутренности жаром тлеющих горячих углей.       Леви и Катрина уже в первый день осознали: радоваться общному назначению не придётся.       Создавался целый ворох проблем. Им, как самым старшим офицерам, приходилось высиживать у Зика всё время, обеспечивая непрестанный контроль подопечного. День делился на смены по четыре часа, составляя шесть подходов: капитаны менялись, через час после – сменялся караул на пятнадцать отдохнувших солдат. Подобная задержка обеспечивала новый свежий взгляд и повышенную концентрацию… И всё же самое неприятное для Бишоп крылось в ином: чтобы хотя бы немного быть вместе, им с Леви приходилось жертвовать своим отдыхом. А иначе не получалось.       Четыре часа перерыва включали в себя обязательный перекус, смену газовых баллонов, проверку УПМ и клинков в коробе, и тренировку – два раза в день. Где-то между туалетом и обходом лагеря затерялся сбитый прерывистый сон. Сон в офицерской палатке на двуспальном мешке, чья вторая половина теперь всегда была холодной…       Эмоциональное отдаление делало Бишоп всю сложившуюся ситуацию лишь хуже. Уже четвёртую неделю подряд всё, чем она обладала – это взгляды, короткие касания и быстрые поцелуи. Лишь пару дней назад, оставив в дозоре целых шесть человек, они с Леви впервые уснули в спальнике в обнимку…       Однако наутро, разлепив глаза, Катрина ощущала лишь подавленность и вину за невыполненную работу.       Уклонившись от очередной ветки, пройдя в коротком зазоре между листвой, Кáта наконец остановилась. Замерла и упёрлась лбом в шершавую кору, покрытую испариной леса. Выпустив рукоятки манёвренного устройства, она выдохнула, заставляя загнанное упражнениями сердце сбавить стук о грудину. В каждодневной рутине караула все чувства притуплялись, и ей было до леденящего ужаса страшно упустить что-то фатальное…       Огладив горящие щёки и виски холодной ладонью, вновь оглянулась вниз – на главное кострище. Стоит заприметить Зика, и брови снова хмуро сходятся к переносице, а всё передуманное находит на неё новой волной: его шутки и шпильки, вечное напоминание о погибшем Эрвине, удаление от мужа…       У каждой монеты – две стороны. Но на этом задании будто бы и орёл, и решка выпадали плохими. Кáте требовалась не физическая близость, не страстная ночь – сколько раз до этого в экспедициях, длящихся месяцы, они с Аккерманом не касались друг друга с подтекстом. Ей жизненно необходимо было иное – всего-навсего напоминание, как тихо дышит Леви во сне… Как безмятежно бесхитростно и открыто его лицо, когда он прижимается лбом к её ладоням утром, кряхтя о пяти заветных минутках… Как приятно обнять его и просто спать, ощущая тёплое щекочущее дыхание в волосах…       Караул Йегера отбирал у неё даже это – простые супружеские моменты, не связанные с сальными шутками Зика.       Из потока мыслей её вытянул инстинкт – сродни охотничьему. Краем глаза в зазоры череды ветвей Бишоп заприметила движение на подходах к дороге лагеря. Тень была малая, не тянула на титана и передвигалась с отзвуком, а не грохотом… Человек.       Перенеся центр тяжести в фигуре полёта назад, Кáта выкрутилась и перецепила якори УПМ ниже, чтобы начать спуск. Пикирование обдало кожу прохладным воздухом, что кучился у земли. Катрина, сжав губы, быстро раскинула несколько сценариев: если придётся запускать шашку и оповещать весь отряд о вторжении или если противник окажет слишком молниеносное сопротивление и…       Перекрепив тросы в последний раз, капитан резко затормозила напротив заприметившего её солдата на коне. Скакун взвился на дыбы – и от натянутых поводьев, и от резко появившегося “препятствия”.       Бишоп слабо усмехнулась – благо, тревога оказалась ложной:       – Вам пора ввести новые опознавательные знаки. Я приняла тебя за какого-то самозванца. – Она кивнула в ответ рядовому-посыльному, который в спешке приподнял козырёк своей кепки, указывающей по отличительным значкам с боку о принадлежности к почтовой службе связистов.       Они поздоровались. Однако что-то в глазах солдата выдавало напряжённость, не спавшую после первоначальной шутки – Кáта без удовольствия сложила рукоятки в ножны, подходя ближе к уже спешившемуся разведчику, внутренне подготавливаясь к отнюдь не радостным новостям.       – Я прямиком из столицы, капитан, – отрапортовал юноша, выуживая из-за пазухи небольшой треугольный свёрток – даже без сургучной печати, которые так обожал верховный главнокомандующий.       Глубоко и беззвучно вздохнув полной грудью, Катрина заставила себя взять бумагу не дрожащими руками. Лист неприязненно скрипнул, раскрываясь.       Глаза пробежались по строкам, и Бишоп сжала зубы – хуже придумать новости было невозможно…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Первый намёк на дождь просочился сквозь тучи, пробарабанив по листьям и брезенту песню грядущего. Кострище всколыхнулось от новых дров, лёгших поверх обуглившихся в угольки поленьев. Леви скрупулёзно переворошил золу на дне, чтобы скомпоновать огонь и дать топу прожарить свежее топливо, когда заметил приближающуюся Катрину.       Бишоп шла со стороны, скрывающейся за спиной Зика – позади, между зазорами палаток, Леви увидел и новую лошадь со спешившимся путником в фуражке.       “Почтовый? Лёгок же Закклай с распоряжениями на помине... Но уж лучше так: раз прислали, значит, уже вынесли приговор Зику… Кáта молодец, конечно, провела новичка с другой стороны, чтобы бородач не заметил перемен в лагере и не решился на какую-нибудь глупость. Лучше и правда оставить его в неведении…”       Катрина, перекинув косу за спину, садится рядом с Леви. Как ни в чём не бывало подцепляет пальцами вторую фарфоровую чашку с ящика – заготовленную для неё мужем – и отпивает чай, пока сердце немного шумно колотится внутри. Известия из штаба её не порадовали: Дариуса Закклая убили, взорвав его кабинет, Эрен Йегер – непутёвый мальчишка – сбежал из тюрьмы, будто бы показательно усмехаясь и жеманно подмигивая, мол, видели, как могу? Одним пальцем и вас раздавлю…       Корона, возведённая на престол в лице Хистории под чутким руководством Смита, в опасности. Пиксис – начальник Гарнизона, снисходительно переваливший дело покойного Закклая на свои плечи – тоже. Должно быть, самое рациональное, что они могут предпринять сейчас: побыстрее передать силу Зика кому-либо из доверенных лиц…       “Хоть чай язык не обжёг – уже радует” – иронично подбадривает себя Бишоп, ощущая, как напряглись плечи Леви – он уловил её настрой и явно заметил почтальона. – “Да, любимый… Не будет нам спокойной жизни…”       Зик щурится на прибывшую, расплывается в улыбке, которую едва отметишь под пшеничной бородой:       – С возвращением, милая.       – Я тебе не “милая”, Обезьяна, – в который раз за эти три недели замечает Кáта, сцеживая подкатывающую удушливую злость в формированный выдох над чашкой.       – Как грубо, я вообще-то со всей душой. – Мужчина чуть откидывается назад, опираясь руками на ящик, лениво окидывает лагерь взглядом. Спустя пару минут его голос наполняется заискивающими нотами: – Вы наводите тоску, господа. Не осталось ли ещё вина?       Леви цокает, подавляя желание картинно закатить глаза: партия вина, любезно предоставленная кем-то из штаба для всего отряда, при сборах обеспечила Аккерману самую настоящую мигрень. Каждый первый из набора чуть ли не слёзно просил капитана взять с собой этот напиток – сторожить носителя силы титана, действительно, предстояло долго, да и к тому же вдали от городов, общества и иных развлечений – настоящий суровый поход. Все солдаты являлись “пришлыми” – из других корпусов – и не ведали экспедиций, который проделывала разведка долгие годы: ни вина, ни спокойствия; только вечная боевая готовность и урывистый отдых в ожидании титанов… А сейчас…       “Капитан, ну давайте возьмём вина – хоть какое-то веселье. Мы же с ума сойдём сидеть там, вокруг этого бородатого...”       Вино…       Но, несмотря на раздражение, Леви уцепился за мысль о вине. Зик спрашивал о запасах, и, хотя Аккерман точно знал: то вино выпили ещё полторы недели назад, простое “Пойти и проверить” становилось лучшим предлогом, дабы не вызывая подозрений отойти переговорить с посыльным.       – Вино? – ворчливо повторяет капитан, переглядываясь с женой и едва кивая.       – Да, знаешь, такой приятный расслабляющий напиток на основе винограда, который маячил на кухне в кружках у солдат. Все пили… – огоньки от кострища отражаются в круглых стёклах очков, стоит Йегеру мотнуть головой и вновь взглянуть на сидящих перед ним. – Все… Кроме вас, снобов.       – Тц. – Леви фыркает себе под нос, поднимаясь и резко оправляя плащ. Но играет правдоподобно: даже шагает в сторону полевой палатки. Кáта провожает его, не сводя глаз. Ей отчаянно хочется верить в сказку: Аккерман сумеет придумать хороший план, и они все выйдут из сложившейся патовой ситуации живыми… и полезными…       – Ничего себе… Раз в год и палка стреляет, – тем временем подшучивает Зик, хохотнув. Прищурившись, Катрина впяливается в него пустым презрительным взглядом – концентрируясь на вдохах и выдохах, чтобы сохранять спокойствие. Йегер, восприняв это как вызов, решается пояснить: – Сидел мне тут расписывал, как убьёт меня, если я дёрнусь в сторону, а тут встал и за вином пошёл. Или, стало быть, есть, что праздновать? На троих разопьём, милая?..       Она молчит, не сводя зелёных омутов, как холодная статуя: руки сложены на груди, корпус прям. Ей хочется парировать, что и она сама срубит голову этому титану, если тот дёрнется. Время податливо течёт, складываясь в минуты. Под треск костра, изредкое шуршание бумаги Бишоп всё более и более цепко выжигает во лбу Йегера дыру.       – Может, перестанешь сверлить меня взглядом, милая? – проговаривает Зик с самой невинной улыбкой. Ветер перекидывает в книге на его коленях несколько страниц. – Вся хмурая – твоему красивому личику это совершенно ни к чему…       – Может, перестанешь говорить, когда не спрашивают, и будешь читать свою книгу, Обезьяна? – в тон ему ядовито, но сладко язвит она, вновь беря чашку чая с ящика, упокаивая сердце в ощущении фарфора в пальцах. Ей вообще мало приятно, что заключенный вдруг так… оживился. Поза, движения, озирания – уж не мог ли Зик… увидеть почтальона и догадаться?..       “Нет, глупости… Почтовый мог принести какую угодно весть: от простуды Закклая до атаки Марли на наш остров…”       – Ох, кажется, теперь я точно понимаю, что Леви в тебе нашёл, – Зик расслабленно отклоняется, на губах играет довольная и сальная улыбка. – Такая... волевая. Да и за словом в карман не лезет. Его это заводит, должно быть? Укрощать кого-то сильного, строптивого. Подчинять своей воле... – запрокинув голову, обращается он пустословие в небо, но его вдруг настигает обухом голос Каты.       – Зик, ты глухой?       Чуть вздрогнув, Йегер несколько удивлённо смотрит на неё вновь.       – Нет, конечно, милая.       – Тогда напомню, я сказала: "Перестать говорить, когда не спрашивают".       – И читать свою книгу, – кивает Зик, добавляя в тон обидчивые ноты: – А ещё ты назвала меня “Обезьяной”. Это не очень вежливо, милая.       – "Не очень вежливо" было уничтожать деревню Рагака. Или убивать почти весь Разведкорпус. Именовать вещи своими именами, Обезьяна, именуется констатацией.       – Какие же вы оба моралисты… Два сапога – пара… – заключённый скучающе откладывает талмуд, в последний раз всматривается на соседнее дерево, и, наконец, кивает на стопку у ящика капитана. – Милая, можешь дать мне новую? Вон ту, коричневую, пожалуйста. Эту я читал уже в седьмой раз… По части развлечений у вас, в корпусе, конечно всё на троечку…       Кáта пилит его взглядом, но сейчас новое препирательство выше её сил. Новости из столицы – просто ужасные. Она смутно слышала, как где-то в кронах лейтенант Варис, видимо, присутствующий на переговорах Леви и посыльного, удивлённо переспросил: “Убит?..” Катрина уловила это, ведь сама ещё задавалась вопросом: а точно ли убит Закклай или есть надежда… Всё положение Разведки и конкретно их – Леви и Катрины, отряда – становилось карточным домиком. Шатко, как никогда. Водоворот власти и интриг стягивался над головами, и разогнать его, увы, не представлялось возможным.       Книга. Что ж, по крайней мере, Зик снова уткнётся в буквы и замолчит, перестанет смотреть по сторонам и греть уши, а это – уже хороший результат. Кáта устало жмурится, распаренная теплом от костра. Нехотя ставит фарфоровую чашку – аккуратно, почти нежно. Сползает с ящика, поднимает накидку и оценивающе смотрит на корешки книжек. Огонь за спиной потрескивает, деревья шуршат, переливаясь от накатившего ветра с моросью.       – Тебе пора сменить очки, Обезьяна. Тут нет коричневой… – Катрина мельком оглядывается на Йегера, ожидая новые излияния о несчастном заключённом и несправедливых условиях содержания, когда вдруг понимает, что Зика и след простыл. Ящик напротив был пустым. – Что за…       Резко поднявшись, она замечает убегающего уже у колышков дальних палаток.       – Титан подери! – не раздумывая, Кáта тянется к сигнальной ракете, спрятанной в сумке на бедре. Заряжает, взводит курок и выстреливает вверх. Быстро хватается за рычаги, собираясь подняться в воздух, когда по поляне разносится крик титана.       Жуткий, не похожий ни на что животный вопль Зика вводит в ступор, заставляет спину покрыться опасливой парестезией – так кошки становятся дыбом, щетинятся, предчувствуя опасность… Опасность… Но откуда?       Катрина запинается, не успевая оформить эмоции и увиденное даже в короткую мысль. Внутри всё завязывается холодным узлом, а затем колко пустеет. Будто цепь, связующая все события, разрывается, оставляя один на один с бездонной пропастью. Болезненная растерянность вынуждает её оглянуться в поиске Леви.       Зелёные глаза сталкиваются с голубо-серыми, она находит его на одной из веток высокого дерева. Видит, как искажается лицо любимого, а его губы распахиваются в каком-то предупреждающем звуке. Тишина, наступившая после окончания крика Йегера, ломается.       Над головами мелькают молнии, слышатся громовые раскаты, хруст многовековых ветвей, что под весом тяжести устремляются вниз. А затем землю сотрясает дрожь.       Все тело обращается в рефлексы, мышечную память. Кáта едва успевает увернуться от первого упавшего титана. Затем от другого.       Взлетев на УПМ, Бишоп загнанно дышит, чувствуя липкий пот, что покрыл лоб испариной. Так страх цепляется за солдата, ехидно нашёптывая о радостях жизни: она парализовано замирает, бессильно всматриваясь в жутчайшую картину некогда разбитого лагеря. У затоптанного центрального кострища виднеются осколки битого фарфора… Мирного фарфора.       Теперь всё сплошь усеяно телами титанов, чьи черты лиц до ужаса напоминают товарищей.       “Зик Йегер… Трус… Подлый ты трус!”       Вот, почему он так одобрял упрашивания солдат о вине… Вот почему хмылился в бороду, видя, как на кухне откупоривается новая бутылка, а рядовые и лейтенанты – весело чокаются и возносят к Стенам тосты… Почему вечно приставал к ней с расспросами: “Дама сердца капитана не пьёт?” – а Кáта лишь мельком отмахивалась, не желая посвящать совершенно не приятного ей человека, насколько действенно и навсегда Бишоп отвратило от алкоголя – от одних воспоминаний об отце…       Их обвели вокруг пальца. Большее удовольствие Йегеру они могли бы доставить, только если бы выпили и сами… И превратились по щелчку в его марионетки…       Титан с лицом Вариса вдруг быстро цепляется за кору дерева, на которое опиралась Кáта. Как голодный дикий хищник неизведанных пучин джунглей, он рвётся и скалится, подбираясь ближе и ближе. С боку, воровато и неловко взобравшись на ветку, прыгает другой титан. Бишоп спасает прыжок.       Перезацепляя якоря, она поднимает взгляд и видит Леви – в паре метров над ней, тоже в полёте. Катрина извращённо остро слышит: он выкрикивает имена, будто отказываясь сразу принимать правду. И, почему-то надеясь на чудо, девушка сжимает рукоятки УПМ, жадно ожидая просветления в этой тьме. Секунда замирает в незримых песочных часах, замораживая стук сердца и всё происходящее.       “Мы были отрядом целый месяц… Это мы, мы – ваши капитаны, ваши соратники… Отзовитесь. Очнитесь...” – молит она небо. Однако титаны лишь с ещё боле изощрённым усердием кидаются к ним.       Выдох покидает побледневшие губы заиндевевшим облаком пара. Отбросив эмоции, Кáта цепляет клинки, почти вырывает их из коробов, рассекая воздух.       Приготавливаясь к неизбежной битве.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Дождь взаправду начинается, огодя четверть часа. Он окатывает Лес Гигантских деревьев скорбными слезами, просачиваясь в самые низины и размывая испаряющуюся кровь. Кровь титанов. И ещё не до конца утлевшие, будто угольки, тела тех, кто некогда имел человеческий вид.       Водянистый грунт размывает скоро – Кáта, не открывая глаз, понимает, что под коленями скопилась грязь. Дождь всё льёт и льёт… Но она не находит в себе смелости подняться с травы и перестать повторять их имена. Пока не может…       За спиной раздаётся скрип телеги; недовольное ржание лошади, которую Леви запрягал второпях, и, видимо, не до конца проверил степень затяжки подпруги. Лязгает меч – должно быть, Аккерман закончил с Зиком и спрыгнул с повозки – вот сталь и брякнула.       Действительно, огодя, позади раздаются приближающиеся шаги.       – Натяни капюшон, – строго замечает капитан, фыркая от капель, попавших на лицо.       Кáта открывает глаза. Но не оглядывается. Отвечает хрипло – голос сорвала в сражении, когда пыталась крикнуть мужу бросить оставшихся титанов на неё и идти преследовать Йегера, чтобы эта Обезьяна не ушла и от этого преступления перед ответом.       – С мёртвыми не прощаются с покрытой головой, Леви...       Он подходит ближе. Молча замирает рядом с ней, кладёт руку на плечо, едва сжимает, но не более. И то, что муж не лезет поднимать её с земли, не вступает в спор из-за мокрых волос и возможности заболеть… значит сейчас слишком много, дабы выразить словами.       Кáта вжимает ладонь в грудь, над сердцем. Шепчет имена. Перебирает их, будто мелкую гальку – каждый камешек восхитителен и уникален… а ещё каждый из которых падает – неизменно падает в бурлящую реку под названием Жизнь, исчезая. Пропадая. Умирая.       Последнее имя слетает с губ, отдаваясь непереваримой горечью. Тридцать человек. Два отряда. Тридцать горящих сердец, что посвятили себя Родине. Вот скольких обратил Зик в ничего не смыслящих титанов, подчиняющихся лишь единому приказу “Убить”. Ровно столько убила чета Аккерманов – собственной рукой их же соратников.       Ирония отдаётся болью в сердце. Бойне в Лесу нет оправдания. Как не было и иного выхода.       Поднимаясь, Бишоп наскоро утирает щёки, покрытые то ли слезами, а то ли дождём. Натягивает капюшон, наконец оборачивается, встречаясь глазами с Леви. На секунду они замирают, словно всматриваются, пытаются обоюдно прикинуть нужды друг друга: хотелось ли одному кричать от бессилия или, топнув по размягчённой земле, сокрушённо упасть, как ребёнок; или требовалось отстраниться, вновь уйти в одиночество, так и не перебросившись и парой слов. В конце концов, после стольких лет брака Аккерманы умели понимать внутри их собственного малого мира ту погоду, что закручивала штормы и устраивала штили на небосводе. Нечто скорбное закисляет воздух, делая беспробудную серость осадков ещё более тяжёлой.       Леви ломает всё, просто притягивая её ближе, заставляя вжаться грудью в грудь. Она вздрагивает, замирает, но затем… дышать будто бы становится легче. Дождь, как рокот незримой силы, нависшей над ними полотном, усиливается, осыпается по капюшонам плащей. Но даже древнее буйство не властно над этим мужчиной и женщиной. Соприкоснувшись лбами, капитаны тихо трутся холодными носами, будто кутаясь друг в друга.       – Мы со всем справимся, любимая… – осторожно шепчет Леви, нежно подаваясь ближе, скользя губами по её скуле. Его обещаниям, сказанным таким вкрадчивым и надёжным голосом, волей-неволей, а так хочется верить. – Хорошо?       Кáта кивает – тянется к мужской руке, переплетает пальцы. Сжимает. И улыбается.       – Да… Как и всегда…       Раздаётся нетерпеливый топот лошади, запряжённой в телегу. Ливень, вопреки всему, усиливается, почти затмевает горизонт, смазывая контуры далёких лесных массивов и берегов неба. Шаги скрадываются в белом шуме разверзшегося водного плача облачных ангелов.       И путь начинается.       Жаль, что нельзя изначально предугадать всего…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Дорога выходит неблизкой, особенно когда пути размывает от ненастья. Иногда приходится спрыгивать с повозки, подталкивать, чтобы дать уже измотавшейся лошади шанс сдвинуть телегу из широкой и неровной колеи грязи. Иногда – доставать меч из короба и вновь лишать Зика конечностей, предотвращая очередной побег. Пусть у него в животе громовое копьё – снизить любые риски казалось капитаном здравым решением. Монотонность и однозадачность будто бы нарочно и благостно выкрадывают из сознания тысячи тяжёлых мыслей о произошедшем побоище.       Звуки поскрипывающих колёс, слякоть и хриплое сбитое дыхание Йегера, квёлое цоканье уже вымотавшейся лошади – всё сливается в единый гул, оплетающий голову заторможенной апатией.       Пока Леви сидит на передке телеги, правя поводьями, Кáта, забившись в угол досок теребит край порванного зелёного плаща, съедаемая лишь одним прожигающим насквозь словом.       “Почему…”       Почему он всё ещё жив? Почему, вопреки собственной ненависти к нему, убившему почти всю разведку, погубившему Эрвина и теперь, обагрившему их руки кровью товарищей, почему вопреки этому ни Леви, ни Кáта не зарубили его там – прямо на поляне, лишь нагнав и выдрав из затылка титана?..       Разве Леви не давал клятву Смиту, перед самой смертью друга, что убьёт Звероподобного?.. Разве сама она не клялась сквозь слёзы у могильного камня прибить Йегера-старшего, если найдёт?.. Получается, всё сокровенное, пламенное стало пустыми словами?..       Дождь заливает сильнее, нещадно обволакивает. Бишоп запрокидывает голову, подставляя лицо под барабанящие капли, и тяжело вдыхает скомканный туманный пар, отгоняя морок сомнений. Есть личные эмоции, а есть долг: перед своими близкими, перед начальством и Родиной. И сейчас, проворачивая в голове сотню причин сорваться, махнув рукой на сотни смертей, и просто убить человека, причинившего море боли не ей одной, Катрина неизменно осекается. Перед ней возрастает стена – выше Сины, Марии или Розы. Нельзя. Убить Зика – непозволительная роскошь, которую Эльдия не может себе позволить. Его силы, силы Звероподобного титана могут стать козырем в битве с Марли и её соратниками… или Эреном…       Это слишком большая игра, чтобы единый человек был способен просчитать все возможности и вероятности одного принятого решения. Оттого и Бишоп, и Аккерман делали всё возможное в рамках заданного начальством приказа. Есть вожди и вершители судеб, а есть они – шестерёнки в гигантском механизме королевства. Пусть и очень хорошие, стойкие и битые, но шестерёнки.       – Как вы не понимаете… – вдруг сипло, с надрывом просипел Зик, вжимаясь лбом в древесину повозки. – Единственное спасение для эльдийцев – тихая смерть…       Бишоп сглатывает, поднимая глаза со своих сцепленных пальцев на лежащего связанного мужчину. Хмурится, смотря, как тот немного двигается – леска между его горлом и громовым копьём с запалом на хороший взрыв то и дело натягивается и ослабевает, будто на рыбалке, когда рыба пытается сорвать наживку с крючка.       Леви, воспринимая любую болтовню Йегера как сигнал, что титан восстановился достаточно, дабы предоставлять угрозу, останавливает лошадь и спрыгивает с передка телеги в короб.       – Не советую тебе задумываться о глобальном, Зик, – холодно и бесчувственно сухо проговаривает Аккерман, вынимая рукоятку УПМ и зацепляя лезвие. В его словах ощущается острая расчётливость – Катрина чувствует это скорее, чем понимает осознанно: Леви запугивает Зика. Рисует самое страшное, в намерении сломить дух заключённого, разошедшийся в пылу почти удавшегося побега. – Ты скоро сам умрёшь в пасти титана под звучный аккомпанемент хруста собственных тщедушных костей. Хотя это ещё не самая страшная смерть… Учитывая, как ты отобрал жизни наших товарищей.       – Я не отбирал… – Йегер, сглотнув, почти тянет губы в усмешке, будто бессловно замечая: “Вы сделали это сами”. – Я не отбирал… Наоборот… Спасал. Жизни, которые они породили бы, вошли бы в мир, полный жестокости…       Сердце на мгновение осекается. Кáта моргает, когда капли дождя попадают под ресницы и щиплют глаза. Зик и раньше, во время долгих недель заключения, любил разглагольствовать, пытаясь утянуть то её, то Леви в беседу о великой истине бытия. Но вместо диалога, всегда выходило чтение монографии, пока собеседник или собеседница, не вслушиваясь, индифферентно пили чай из фарфора. Ныне разбитого фарфора.       Мысль Йегера-старшего выходила простой, как клинок: человеческая жизнь переполнена страданиями и жестокостью. И хоть с этим было сложно не согласиться, далее Зик приходил к внезапному и самому грубо-топорному решению уравнения: чтобы спасти эльдийцев от страданий, их необходимо стерилизовать. Лишив возможности заводить потомство, заставить медленно вымирать. И тем самым, смертью последнего, перечеркнуть цикл боли.       Холодный разум. И всё же… как это претило сердцу. Кáта, слушая раз за разом вывод не могла не ощущать боль в рёбрах. Мир был ужасен и жесток… но даже в этом месте она находила смысл.       “Смысл… в любви…”       Она медленно поднялась со своего места, подталкиваемая подспудным предчувствием какого-то перелома. Пульс участился, когда Йегер, перевёл взгляд голубых глаз на неё и со сдавленной улыбкой пробормотал, словно пытаясь пробраться в сам мозг:       – Вот ты… Ты же женщина. В тебе есть материнский инстинкт… Ты должна понять меня: эту цепочку недоразумений надо прервать. Раз и навсегда. Допустила ли бы ты детям родиться в мире, где творится такое? Где приходится убивать собственных подчинённых просто потому…       – Не смей. Даже не пытайся заводить эту шарманку, – цедит Бишоп, натягивая капюшон на лоб. Она так и остаётся стоять, не понимая, зачем встала: сменить мужа и править лошадью или просто размять затёкшие ноги…       Леви тем временем вытаскивает лезвие, решая прекратить завязавшийся разговор: у Зика снова отросли ноги, стало быть, чтобы он не обратился в титана, это нужно поскорее исправить. А потом – как можно быстрее ехать к штабу. Силу звероподобного титана требовалось передать кому-то из разведчиков. Жертвы в Лесу не должны были стать напрасными…       И в этот миг что-то поменялось. Доля секунды, перемена в мимике. Зик неестественно выгнулся, натягивая леску, истошно крича:       – Господин Ксавьер, вы видите?!       Душа ушла в пятки. На единых рефлексах, отбросив всё, Кáта сорвалась с места. Практически впечатавшись в Леви, она инерционно сталкивает их обоих с повозки, и почти тут же позади раздаётся мощный взрыв. И в мареве пыла и осколках щепок, Бишоп ощутила, как медленно проваливается куда-то… В глубокую-глубокую бездну, теряя понимание, где реальность, а где иллюзия…       Пламя жжёт руки, поясницу, лопатки, плечи. Кáта с шипением стискивает зубы, падая в тьму, вслепую пытается маневрировать, ощутить механику полёта, но мышцы содрагает судорога. Ей больно. Ей так больно. Это похоже на ад. Это и есть ад.       Катрину выбрасывает в спиральный вираж – она отчаянно барахтается, рефлекторно пытаясь попасть в поток, но воздух раздувает пламя и боль пронзает её с новой силой. Куда она падает? Сдавленный крик теряется в окружающем массивном вакууме. Всё происходит так быстро и стремительно.       Больно. Огонь прожигает форму, лижет кожу с сардоническим удовольствием. Слёзы скользят по щекам, но их тут же слизывает хлёсткий ветер.       Бишоп неожиданно ударяется о водную безмерную гладь. Голова становится ватной, вода схлёстывается над телом. Экипировка тянет на дно. Но тут её пронзает новая волна боли – соль въедается в свежие ожоги, раны, порезы и ссадины. Она пропитывает Катрину целиком – девушка раскрывает рот в безмолвном крике, в который выливается всё. Пузыри воздуха уходят вверх, к темному зеркалу морской глади, поглощающей её сознание. Иллюзия будто пожирает все мольбы и стенания, выливающиеся в отчаянном выдохе.       Боль пронзает мелкими иголками и рубит мечом. Она... везде... Просто везде...       Кáта задыхается, жмурится, дёргается. Её встряхивает новая волна судороги, капитан барахтается. И на мгновение боль внезапно растворяется и затухает – как огонь, сожравший весь лес и растопивший угольки. Резь затухает с горечью, словно в Бишоп больше и нет живого места, чтобы ощущать это жгучее страдание.       Холод липкими щупальцами окутывает изнутри. Сдавливает. Темнота, восходя со дна океана обморока, чернилами вьётся вокруг. И вдруг свет над водой становится ярче. И… ближе…       Катрина всматривается в это белёсо-синее полотно, мерцающее и пульсирующее, и ей кажется, что в этом облаке она видит силуэты. Множество серых теней, что постепенно наливаются цветом. И, огодя, проморгавшись, Бишоп готова поклясться – на неё смотрит… Эрвин.       Эрвин. Эрвин Смит. Её милый командор, её смелый друг, герой и человек… Его черты всё такие же мягкие и прямые. Такой, каким он выглядел вне битв и сражений. Сильный, надёжный. Глаза цвета безмятежного неба ласково смотрят прямо в её душу.       Он улыбается, и эта улыбка словно обещает, что всё пройдёт, а боли больше не будет.       Эрвин протягивает ей ладонь. Нежно и открыто. Его сильная рука – обещание и защита. Никакой боли. Больше нет.       Кáта смотрит за плечи Смита, и пузырьки воздуха снова вырываются ввысь. За ним появляется Виктор… Её брат стоит об руку с женой и держит на руках смеющегося Морана. Рядом возникает призрак Дункана, поодаль различаются лица солдат её погибшего отряда в битве за стену Мария… Взгляд скользит, выцепляя других. Кáта давится вздохом, закашливается водой, видя Мика, Нанабу, Петру, Дирка, Оруо…       Все, кто был частью её пути. Все, кто так и не дожил до этого дня. Потерянные посвящённые сердца, убитые жизни. Те, кто заслуживал жить, но Судьба распорядилась иначе.       Силуэты разрастаются, переливаясь подобно пламени свечи. Их много, и становится всё больше и больше. И все мерцают в ослепительном свете мира и счастья.       Эрвин с улыбкой наклоняется к ней ближе, и Кáта, ведомая потоком радости, невесомости, тянется в ответ. Так просто и ясно: вся боль растворится и смоется, будто написанное на песке слово прибрежной волной, тягость падёт, оковы рассыплются и страдания – неисчислимые страдания прекратятся. Перечеркнутся…       Катрина чувствует, как этот саван беззаботности почти укутывает её, стоит потянуться выше и почти коснуться пальцами ладони Эрвина, когда вдруг приходит осознание. И Бишоп замирает.       Рука отдёргивается от широкой ладони.       С её губ слетает пузырёк воздуха, забирающий самое дорогое. Самое сокровенное.       – Леви?       Эрвин медлит, моргает. Затем с улыбкой качает головой.       “Нет…”       Кáта повторяет это в мыслях снова.       Нет. Леви там нет. Леви жив. Жив. Он жив!       И сердце снова разгорается теплом, неудержимым и нежным. Бишоп резко отстраняется, прижимая протянутую руку обратно, к груди. Сердце бьётся вновь, разгоняя кровь по артериям и венам, наполняя пульсирующей живительной силой истощённое тело. И следом неописуемая боль разливается в каждой клетке, усиленная в сто крат в сравнении с той, что была раньше. Однако, вопреки всему, на губах Катрины играет улыбка.       Свет мерцает, колеблется. Эрвин тоже улыбается в ответ и кивает, отстраняется в это яркое безбрежное счастье и покой. Катрине кажется, что он слышит её мысли. И наверняка смеётся её упрямству, как и раньше.        “Тогда я ещё побарахтаюсь…”       “Я выживу…”       “Я буду жить…”       “Жить!”       Боль захлёстывает её всю, пробирается в каждый нерв – ярче, острее. Но Кáта резко стискивает зубы, жмурится. Руки через силу делают первые гребки вверх, преодолевая тяготение дна. И тело нехотя, скованно, но всё же поддаётся.       Сердце мучительно пульсирует, но разрывая водную гладь, Кáта упрямо делает вдох и кашляет. Дышит сбито, но дышит. По щекам бегут слёзы, её трясёт – но на сей раз не от боли. Оттого, что она не хочет умереть. Что она хочет жить. Отчаянно жаждет. И не дастся в лапы смерти так просто.       Распахнув глаза, Катрина видит близкое марево костра. Высокую траву, перекрывающую небо. А под щекой – брезент плаща.       Бишоп потерянно оглядывается, ещё подвластная остаточному мороку предсмертной грани. Всё болит, особенно спина… Но если болит, значит, она жива.       – Кáта? – голос раздаётся сверху. Женский. Знакомый. – Ты меня слышишь, Кáта?       Бишоп заторможено поворачивает голову, фокусируя взгляд.       – Хан…джи…       Боль между лопаток усиливается, снедает горечью мышцы. И лишь сейчас Кáта понимает, на что это похоже – нить. Ханджи зашивает её рану на спине, вот отчего агония электричеством проходится по коже вглубь.       – Прости, я знаю, что больно… Но почти все ампулы ушли на Леви… Кáта, пожалуйста…       Бишоп сопит, стискивая зубы. Сжимает кулаки, чтобы короткие ногти почти впились в ладонь и отвлекли.       – Он жив, Ханджи? Леви жив? – спрашивает полушёпотом.       Зое разлепляет сухие губы, перебирая в руке иглодержатель и пинцет, будто пытаясь ими ухватить незримые нити жизни.       – Жив, – выговаривает командор, едва всматриваясь в абрисы человека на соседней лежанке. Леви весь убинтован с головы до пояса: она шила его первым, испугавшись, что кровопотеря и повреждения окажутся фатальнее, нежели раны Катрины.       Уловив твёрдость в голосе подруги, Кáта слабо выдыхает. Ей становится покойнее. И она робко улыбается. Леви жив. Действительно жив. Этого знания достаточно, чтобы отчаянно попытаться выкарабкаться вслед.       – Хорошо, – дрожаще откликается Бишоп, утыкаясь носом в плащ и тихо выдыхая. – Тогда шей, сколько нужно. Я вытерплю. Я всё вытерплю…       Мягкие переклички ночных птиц сменяются мирным шуршанием хирургической нити, пинцета и скальпеля. Бинты плавно окутывают рану на спине, защищая свежие швы. Закончив, Ханджи осторожно оглаживает теперь вновь короткие, обгоревшие при взрыве громового копья волосы подруги, замечая, что Кáта успела задремать вымотанным сном.       Но даже поверхностный сон приближал Бишоп ближе к цели.       Леви был жив. Её муж был жив. И она будет жить.       Много раз она обещала ему выжить. Как и он ей.       И выходит, оба сдержали своё слово…