Сердечные тяжбы или неловкие ухаживания

“В судьбе нет случайностей;

человек скорее создаёт,

нежели встречает свою судьбу”

      Первый вдох утром, стоит переступить порог, кажется почти ледяным, но Кáта знает: всего за пару часов всё прогреется и наполнится зноем.       Когда солнце проскальзывает сквозь занавески, по-летнему рано оглядываясь в квартире лейтенантов, то находит постель Бишоп уже заправленной. Подушки вздуты и прихорошены, накрыты одеялом и пледом. На скромной кухне медленно остывает чайник, а на подносе покоится перемытая посуда. На столе ещё чувствуется свежий запах чернил, и даже виднеется две случайно пророненные капли. Кáта клятвенно обещала себе оттереть их, когда вернётся со службы, да вот только к той поре краска уже въестся в верхний слой и навсегда останется воспоминанием об этом утре, когда лейтенант, не проснувшись толком, впопыхах дописывала прошение от имени своего капитана на оборудование и оснащение для отряда. Дункан редко это делал сам.       Июньский воздух свеж в рассветных потёмках. Чтобы согреться, даже будучи в кителе, Катрина поначалу пружинит на каждом шаге, а потом и вовсе – срывается на бег, не желая выносить мышечную дрожь от утреннего холодка. После минувших лет в кадетском училище и армии трусца на работу кажется чем-то сродни детской забаве.       Улицы этого района Троста – почти что сплошь квартирующие офицерские дома. Казармы рядовых раскинулись напротив, по другую сторону от штаба. Будто крылья, окружающие дом Разведкорпуса на карте. Но ещё ранний час, свет, достигнув высот, едва начал блистать через стену Роза, и на тротуарах пусто. Бишоп скользит, плавно летит, теплея всё больше и больше, беспрепятственно лавируя в беззвучном пространстве, захваченном началом дня.       По дороге в штаб она старается не думать. По крайней мере, намеренно прямо. В голове мелькают всполохи вчерашнего: ремни от УПМ, тренировки, тонны документов, сиплые шутки Дункана, когда капитан с ленцой выводил на листке перечень из необходимого для отряда… Потом мысли утекают дальше, за пределы “привычного круга должности”: как она ловит на себе строгий взгляд Эрвина, засидевшись в обеденный перерыв с Нанабой и Ханджи, и как Зое, не боясь, приторно-сладко журит начальника за излишнюю “деспотию” под смех подруг… Как упрямый Бурун вскидывает голову, препятствуя хозяйке коснуться его длинной морды и, тем паче, почесать ухо… А ещё Кáта вспоминает его.       Леви. Ни на кого не похожий и ни с кем не сравнимый. Тот, кто именуется “Сильнейшим воином Человечества”: слава об Аккермане давно просочилась за пределы корпуса в Полицию и Гарнизон. У него почти всегда индифферентно-серьёзное выражение лица и безупречный внешний вид – один платок на шее чего стоит… И всё же, это мужчина, которому с каждым днём в сознании Бишоп отводится новый и новый акр. Так незатейливо и просто.       В первые разы Кáта видела его украдкой – оба рядовыми были, ничто ничего не предвещало. Пересекались на построении, во время экспедиций, тренировок и в штабных кабинетах – не здоровались, не представлялись. Повода не подворачивалось будто бы – так и крутились в собственных заботах. На перемены много времени не потребовалось: Эрвин Смит высоко оценил талант новобранца, а командор Шадис – уступил своей правой руке, и Аккермана повысили до капитанского чина сразу, будто шаг через ступеньку. А Катрине должность лейтенанта предложили лишь после плохой вылазки, на третий год службы: заместитель капитана Дункана погиб при манёвре на титана. Дункан почему-то в рапорте указал новым лейтенантом её – быть может, не признается, но отметил старательность… Или надёжность – Кáта не знала.       А следом, их с Леви свела судьба – по-другому и не скажешь. Аккерман в ту пору помогал Эрвину с документами. И по воле бумажной волокиты требовалась подпись капитана второго ударного отряда. Леви отыскал Дункана на полигоне: мужчина был в компании своего давнего друга – капитана Гарнизона. Офицеры разных подразделений, явно потягивая крепкие напитки за методичной беседой, следили за рукопашным боем между своими “подручными". Приход Аккермана породил гениальную затею: пусть три солдата сразятся за офицерскую честь. Так Леви столкнулся сначала с самодуром-Дунканом, а капитан уже столкнул его лоб в лоб с Катриной.       Кáта замедляется: сбавляет темп бега, переходя в скорый шаг. Оттягивает расстёгнутый ворот рубахи, мажет касанием по шее, то ли охлаждаясь после физической активности, а то ли вспоминая, как также утиралась в тот день от пыли. Ведь Бишоп проиграла – проиграла сильнейшему воину Человечества, очутившись на лопатках спустя семь минут хорошего боя…       В подобном проигрыше она даже не ощущала обиды: жульничества не было, всё произошло честно… Тем не менее, тогда в ней проснулся порыв. Интерес, подогретый внутренним огнём. И, проглотив гордость, Катрина нагнала Аккермана и попросила о новом бое – тренировочном. И… закрутилось.       Они сталкивались в штабе, на полигонах, у палатки снабженцев. Позже, когда Бишоп оставалась разбирать документы допоздна за своего капитана, Леви стал приносить ей чай…       И эта тонкая линия, вырисовывающаяся в воздухе пока что невидимыми чернилами, неощутимыми нитями, медленно касалась их кожи, проникала в них и неумолимо медленно, но верно связывала. Сердца искали встречи, мысли – полнились друг другом. А на прошлой неделе их руки и вовсе соприкоснулись робко, но правильно… На следующий день Леви вручил ей подарок – короткий нож.       Иные мужчины выбрали бы цветы – Катрина это более чем осознавала и хотела лишь усмехнуться. Много понимают эти “иные”. Именно подобный жест, казалось бы, малый, стал ключом к её сложному сердцу.       Бишоп входит в ещё не многолюдный штаб, коротко приветствует знакомых солдат, отдаёт честь по уставу старшим офицерам. Пока есть время до общего собрания, лейтенант взбирается на последний этаж: здесь, под крышей, обитает офис, отведённый её второму отряду.       На столе она находит помимо папок со вчерашними бумагами ещё и новые – почерк на них знакомый, ровный и каллиграфический. Сама Кáта подобным не пишет – мороки много. Рядом с документами на пробковой подложке стоит кружка, от ободка которой медленно поднимается свежий дымок горячего чая. Впору бы удивлённо оглянуться, ища в комнате магического помощника, но Бишоп не тратит времени, знает: бесполезно. Зачинщик операции по поднятию её настроения наверняка уже в собственном кабинете, занят делами командира…       Но от единого осознания простого жеста внимания ей хочется глупо мечтательно улыбаться. За грудиной разливается приятное покалывание, словно множество мерцающих светлячков: они клубятся и кучкуются, подныривая под рёбра и обвивают их гирляндами. И, наконец, свернувшись клубком, устраиваются где-то глубоко в сердце.       Губы трогает мягкий изгиб. Катрина не просила Леви заварить ей чай или заполнить бумаги вчера, когда они оба задержались – каждый с собственным поручением от начальства. И всё же, тёплый напиток ожидал утром, на этом столе, становясь ещё одним звеном в цепочке “знаков внимания”…       – Ты сделала документы на оснащение? – раздаётся позади голос Дункана вслед за тяжёлыми шагами по лестнице – его массивные ботинки предвещают появление начальника заранее. Капитан входит широкой поступью, одёргивая китель и взъерошивая свои короткие волосы на едва тронутом лысиной затылке.       С особой чуткостью касаясь подушечкой пальца стенок стакана, ощущая лёгкий пар от воды, Бишоп задумчиво кивает, и лишь потом оборачивается, саркастично салютуя:       – И вам доброго утра, капитан.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      День потихоньку разгорается, входя в привычный ритм. Катрина прячется за тысячами поручениями, то высиживая за столом несколько часов, чтобы завершить все архивные приготовления, то носясь по лестницам штаба в соседние кабинеты для согласования тех или иных вопросов. Офицерская кутерьма позволяет ей навести порядок и в голове: урывая между работой сокровенный минуты покоя, Кáта медленно, старательно придирчиво и, быть может, капельку мечтательно оценивает утреннее происшествие.       Всё же отношения – тоже своего рода стратегия на карте.       Вслух не скажет, но Катрине нравится ощущать, как всякий раз при этом тихо теплится в сердце огонёк лампадки – он там, за кожей, мышцами и костями. Уже будто бы часть её. Бишоп не тушит фитиль, однако и не потакает – если слишком увлечься, маленькая свеча может породить пожар. А стихийное бедствие, что вскружит ей голову, Кáте без надобности – слишком тонкий это лёд. И она, и Леви служат под начальством Разведкорпуса, где смертность порой слишком часто превышает количество новобранцев. В подобных условиях мечтать о “долго и счастливо” – вершина наивности. Счастье в разведке – эфемерная ткань, которая вот-вот может быть разрезана ножницами в руке незримого портного. И всё же…       Кáта прикусывает щёку, отгоняет фантазии. Ей не привычно загадывать дальше ближайшей экспедиции, и изменять подобный ход мыслей девушка не собирается.       Но когда выпадает небольшая передышка перед выходом на полигон, Бишоп, нервно теребя край манжеты рубахи, подходит к кабинету Аккермана. На ходу придумывая причину, чем именно объяснить свой визит, Кáта поднимает руку и негромко стучит о холодную древесину. Раз. Потом второй.       На третий стук Бишоп вздыхает, а затем ощущает, как на её плечо опускается широкая ладонь. Резко вывернувшись, она рефлекторно вскидывает кулаки, но почти тут же напряжение спадает, раскалывается и разлетается мелкими осколками смеха.       – Эрвин, титан тебя дери…– фыркает Катрина, всматриваясь в начальника с допустимой долей угрюмости. Смит же, будто и не замечая реакции коллеги, дёргает ручку кабинета Леви – дверь отворяется, даруя лицезреть пустоту.       – Значит, ещё на полигоне, – смурно бурчит командир. Взгляд голубых глаз задумчиво блуждает, останавливаются на Бишоп. Следом, Эрвин вскидывает ладонь, протягивая ей исписанный листок. – Кáта, будь другом, положи на его стол, на видное место. Это задание на вторую половину дня – Леви поймёт.       Лейтенант медленно перенимает документ, сжимает в пальцах слой бумаги. Кивает, но ответить не успевает: Смит, как молния, растворяется в коридоре, видимо, следуя списку собственных многочисленных забот. Однако теперь у неё есть поручение, разрешающее войти в кабинет Аккермана. И Бишоп проскальзывает за дверь.       Оглядывает кабинет, неизменно примечая чистоту и порядок. Даже на столе, заваленном стопками документов, царит скрупулёзная педантичность – отдельные ряды, папки, листки с номерами…       На ходу Кáта раскрывает записку Эрвина, вчитываясь в витиеватые, но быстрые буквы.       “В связи с предстоящей проверкой снабжения со стороны Центрального командования, прошу произвести полную сверку поставок амуниции и медикаментов, поступивших специальному отряду за последние три месяца.       Необходимо поднять архивные накладные и сравнить их с текущими итоговыми ведомостями потребления и списания имущества. Обратить особое внимание на:       – несовпадения по количеству или типу снаряжения;       – неполные партии;       – списания без объяснительных;       Если в процессе будут обнаружены расхождения – составить список с примечаниями и предложениями по корректировке. Срок выполнения – один день.             Командир отрядов, Эрвин Смит.”       От прочтённого ей хочется цокнуть на манер Леви: где это видано, чтобы на такое объёмное задание срок выполнения давался в двадцать четыре часа?       Угрюмо вздохнув, она кладёт бумагу на стол, мельком оглядывает папки на столе Аккермана. Замечает в правом верхнем углу как раз архивную стопку – должно быть, Леви по беседам с Эрвином догадался заранее поднять архив.       Взглянув на часы и прикинув, сколько ещё осталось до тренировки на полигоне, Катрина потянулась к перу…

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Небо над площадкой раскинулось широкое и спокойное. Второй ударный отряд, вопреки нумерации, заступает на тренировку одним из последних. Капитан Дункан нехотя проводит разминку, словесно призывает солдат к растяжке, а потом – поручает Кáте произвести круговой забег.       Сам же маэстро садится на обзорной площадке в компанию других старших офицеров. Но винить начальника в халтуре никто не вправе, Катрина первая эти разговоры и пресекает: Дункан старше и её, и всякого в отряде. Он ветеран разведки и, кто бы что ни рассказывал, всё ещё может срубить титана на раз-два.       Пыль поднимается из-под тяжёлых ботинок, ритмичный топот множества ног сливается в глухой марш, как биение одного общего сердца. Почти медитация. Каждый следит за дыханием, остаётся в строе, мимикрирует под темп. Один и тот же пейзаж, сменяющийся по часовой стрелке. Кто-то фыркает, кто-то кашляет в кулак – но никто не жалуется вслух. Потому что Бишоп, хоть и не железная, но никогда не жалуется сама, лишь порой ворчит или спорит с начальством, когда тренировка затягивается сверх меры.       Спустя несколько кругов, что солдату, как ребёнку – конфетки, капитан ожидаемо требует заводить речёвки. Подобное часто практикуется во всех отрядах разведки и иных корпусах королевства, даже в кадетском училище рядовых уже приучают к бегу под песни. Это имело целый ряд благостных эффектов: поднимало боевой дух и даровало сплочённость – речёвки часто придумывали скопом, собравшись все вместе; иной раз, получившиеся экспромты заучивались и передавались иным отрядам из уст в уста. Также практика развивала выносливость, устраняла “молчаливое задыхание” – нередкую беду новичков, которые по незнанию дышали слишком скоро и поверхностно. Песня имела свои паузы, свой ритм – не поддаться её задору было сложно.       Как глава построения, лейтенант коротко салютует, сигнализируя вслед бегущим о начале речёвок, и запевает пробно первое сочинение их товарища:       – “Плащ зелёный, свист металла и походный быт.        Мы к титанам в гости ходим,        Так пусть же ни один из них не будет сыт!”       Отряд ожидаемо подхватывает, слоги – то растягиваясь, то дробно сжимаясь в чёткую кучку – разносятся над полигоном, заставляя Дункана гордо улыбнуться перед коллегами-капитанами.       Бишоп, заходя на новый круг, выуживает из памяти недавнее об их капитане:       – “Капитан Дункан – бравый вояка,        Хоть рéзок, грýб и остёр на язык.        В его отряде мы всегда начеку        – он криком «Вперёд» разгоняет тоску”…       Утоптанная земля полигона простиралась перед ними. Дыхание шло в такт шагам – отрывистое, ровное, будто натянутый канат. Один вдох на два шага, один выдох – на следующие два. Если сбивался – лёгкие моментально отдавались жгучей болью, как будто внутри вспыхивало пламя. Воздух входил резко, прохладный, обжигающий гортань, но уже на выходе становился тяжёлым, влажным.       Чтобы не давать отряду теряться, Катрина решила взбодрить всех шутливой остротой, родившейся на прошлой неделе в казарме между тренировками:       – “Раз-два, ни-ког-да        Ко-ман-дор спуску нам не даст:        На наказания Шадис, старик, горазд”…       – Бишоп, отставить крамолу! – сердито поднявшись со своего стула на обзорной площадке, Дункан строго пригрозил бегунам кулаком. Между рядов за спиной Кáты, будто звезды на небосводе, вспыхнули короткие рассредоточенные смешки. Кто-то из старших офицеров вокруг капитана тоже смеялся, однако Дункан стоически зыркал, будто коршун правосудия.       Катрине пришлось вспоминать из оставшихся запасов, не желая повторятся:       – “Командир Смит – взгляд суров и строг,        В сердца наши вкладывает долг,        Чтоб за Стенами светлый мир создать        И Человечеству свободу дать”…       Про себя Бишоп коротко добавляет: "Свободу... и тысячу заданий сверхурочно".       Отдел снабжения уже почти пустует, когда Катрина подкатывает к деревянному прилавку тележку со снаряжением. Из всего персонала засиделась лишь ворчливая пожилая женщина по имени Фукиé Сóна – перенимая из рук лейтенанта УПМ и газовые баллоны, снабженка недовольно кривит губы и закономерно ворчит, браня всех: и капитана Дункана, что устроил столь поздние тренировки, и Кáту, как его помощницу. Но тем не менее, Сóна копотливо вписывает все номера снаряжения, внимательно следя, дабы ни одно не потерялось. И через полчаса Бишоп уже освобождается от последнего задания на службе.       В пору бы взять вещевой мешок и поскорее отправиться домой, на квартиру, которую она делит с двумя другими девушками-лейтенантами, однако… в силу иррациональной тяги, Катрина идет к лестнице штаба. Осторожно, стараясь не скрипеть поднимается на этаж с кухней – только тут в здании ещё и горит несколько свеч.       Здесь, у столешницы, рядом с недавно вскипевшем чайником, лейтенант второго ударного ожидаемо находит его.       – Добрый вечер, Леви, – проговаривает Бишоп, едва шаркнув ногой, чтобы не казаться призраком, возникшим из ниоткуда. Впрочем, капитан ожидаемо и не вздрагивает. Даже бровью не ведет, словно заслышал её шаги ещё давно.       “А может статься и правда” – думает она, – “уловил крадучие шаги на ступеньках…”       – Вечер, Кáта. – Мужчина неспешно поворачивает голову, мажет по ней взглядом, снова поворачивается к столешнице, продолжая колдовать над заварником. Машинально тянется к подвесному шкафчику, открывает и выуживает вторую кружку – только потом замирает. Неловко откашливается: – Ты… Я тут только заварил свежий чай. Чёрный. Хочешь?..       Улыбнувшись, Бишоп соглашается. Она переступает порог, окунаясь в теплый полумрак кухни, садится за стол – небольшой, поставленный тут Шадисом в незапамятные времена чисто для антуража дружелюбного коллектива. Подперев кулаком щёку, девушка устремляет глаза на Леви. Немного тушуется, подбирает слова.       – Как прошёл день? Эрвин тоже гонял вас на полигон? – голос спокоен, но корпус невольно подаётся вперёд, в ожидании ответа.       Леви кивает, мычит короткий звук, призванный обществом характеризовать согласие. Тем временем разливает чай по кружкам, в первую очередь – не в свою. Так вода быстрее остынет.       – Да, все отряды проходили тренировки. – Он ловко подцепляет чашки, переносит их, ставит на стол, и садится напротив лейтенанта, продолжая рассказ. – Сегодня Смит даже снабдил рукописными инструкциями новых манёвров, видимо, хочет попробовать построение на следующей экспедиции…       Кáта не сдерживает смешка:       – Озаглавил их в духе: “Пять новых способов не умереть в разведке”?       Аккерман ответно ухмыляется на подобное предложение.       – Не подавай ему идей. – Капитан рассеянно касается пальцами своего платка на шее, проверяя, не туго ли затянут узел. Но узел затянут слабо, обычно, и видимо дыхание стало тяжелее не из-за белого шарфа. – Если Эрвин начнёт придумывать названия, такими темпами, перейдёт в написание романов, а корпус лишится одного из лучших стратегов.       – Вообще-то не единым Смитом живёт разведка: Ханджи тоже хороший стратег, – шутя, возражает Бишоп, считая своим священным долгом защитить интеллектуальную честь подруги. Хотя в душе понимает: Эрвин – это самая неразменная фигура в текущей шахматной партии их подразделения против успехов Гарнизона или Полиции. Но сейчас они с Леви в почти что не формальной обстановке на кухне и смех здесь более чем уместен.       Будто улавливая ход её мыслей, Аккерман сдержанно кивает, цокает:       – Тц, конечно. Но только Ханджи в большей степени увлечена титанами, чем людьми. Вчера мне пришлось выслушивать получасовую лекцию о том, можно ли использовать кишечник титана как верёвку.       – И что в итоге, можно? – зелёные глаза Бишоп искрятся от безмолвного смеха. Леви в ответ лишь качает головой. Слишком скоро делает глоток чая, обжигая кончик языка. Но виду не подаёт – сам виноват в поспешности.       – Не знаю, для Зое это всё теоретические изыскания, пока мы не поймаем живую особь. Но я заявил, что если, не дай Стены, увижу её с банкой непонятной субстанции – тут же сдам Эрвину.       Приглушённый хохот расплёскивается по кухне всеобъемлюще и просто, с неизбежностью стихийного бедствия. Смех – как выдох напряжения, с ним уходит царящая до этого натянутая зажатость. Леви физически ощущает расслабление в плечах, и впервые поднимает взгляд, смотрит на Кáту прямо – и дольше, чем просто “оценить обстановку”.       – Мой рабочий день, к слову, мог бы быть и дольше. Если бы “кто-то” не разобрал архив, – будто невзначай замечает он. Катрина сжимает пальцы на своей кружке, когда капитан намеренно выделяет тоном слово “кто-то”. Их глаза встречаются – без суеты и метаний. Спокойно и тихо. Бишоп открыто рассматривает голубо-серые радужки, то, как плавно они очерчены светом от двух свеч, расставленных на кухне подобно двум софитам.        “Кто-то…”       В повисшее молчание незримо вплетается напряжение – не тяжёлое, а дрожащее, как перед первым дождём в засуху. Улаживая стук сердца, Кáта берёт короткую паузу, медленно зачёсывая кудри к затылку. Едва позволяет себе улыбнуться:       – Тебе Эрвин подсказал или?..       Леви хмыкает, качает головой. По его реакции сложно сказать, какие именно эмоции в нём вызвала новость о посторонней помощи. И всё же, сколь видит Катрина – здесь нет раздражения. Даже деланного. А это – уже хорошо.       – Догадался сам, – он сдержано поджимает губы, будто выбирая следующие слова. – Ты не обязана была…       – Ты тоже не обязан был приносить мне утром чай и часть моих документов, – перебивает его лейтенант с наскока. Аккерман сдержано вглядывается в зелёные омуты. Он – не острый, не колючий, каким обычно бывает. Сейчас, в этой кухне, как и почти каждый вечер на чердаке за совместным написанием бумаг, в Леви ощутимо плещется тёплая сосредоточенность. Будто он запоминает: линию скул, изгиб её губ, малый шрам на щеке. Будто всматривается чуть дальше, чем в оболочку лейтенанта. В саму неё.       Кáта надеется, что не краснеет под таким пристальным вниманием. Хотя чувствует: в щеках уже расцветает тепло. Незаметно, но больно не вовремя. Она уповает, что в полумраке кухни лёгкая перемена тона кожи будет незаметной: Бишоп хочется быть стойкой – даже в этой игре в “знаки внимания”…       Аккерман, тем временем, словно найдя для себя ответ, прячет взгляд в кружке, делая очередной глоток. Глухо кивает, заполняя паузу:       – Да… Не обязан. Просто захотел.       “Захотел… Просто захотел…” – в этом бесхитростном признании и крылось всё произошедшее, происходящее и, должно быть, предстоящее меж ними. В простом желании поделиться, не ожидая чего-то в замен.       Молчание посещает их вновь, однако не тягостное, не смущённое – оно будто укладывается между ними ровной тканью тишины, мягкой и плотной. Не пустотой, а именно пространством, сотней нитей, плотно тянущих одно сердце к другому.       Кáта улыбается, слегка отводит взгляд – дышит осознанно глубже. Тепло в щеках от горячности сердца не уходит, но перестаёт быть неловким: теперь оно как будто уместно, даже естественно и приятно ей самой.       Леви медленно ставит кружку на стол. Звук керамики о дерево – то единственное, что нарушает покой, но даже он звучит мягко, почти интимно. И это вездесущее молчание тоже, как и их души, само нащупывает шаг навстречу. Одна из свечей на столе, догорев до основания гаснет – фальшивым рефреном на ту первую ночь на чердаке.       Всматриваясь в тонкий след дыма, вздымающимся к потолку, капитан тихо повторяет мысль:       – Всё равно, уже довольно поздно… – будто в доказательство он указывает на потёмки, царящие за окном штаба. – Я провожу тебя сегодня, – не вопрос, скорее утверждение. Леви проговаривает его почти тем же беззаботным тоном, что и поручения о дополнительных тренировочных часах для своего отряда. И в купе со всем произошедшим, Кáта ощущает в себе новые силы. На её губах змеится лёгкая улыбка.       – Я не подчиняюсь приказам во внеурочное время, капитан, – Бишоп по-лисьи щурится, вскидывая подбородок.       В который раз кухня обволакивается коротким молчанием. Зелёные глаза сталкиваются с глазами Леви, и Катрина намеренно не моргает и не прячется. Знает, что сейчас, отвечая на, по сути, предложение о прогулке подобным образом она дразнится. Противно и нагло. Но всё же, подспудно, ей отчаянно хочется проверить Леви и дать ему осознать: она такая. Иной раз слишком “Кáта”, чтобы называться “женщиной”.       Раньше все отношения не складывались именно из-за этого: либо чтобы удержать интерес мужчины Бишоп приходилось жеманиться и прятать свою остроту, либо юноши не заходили дальше первого свидания, из-за опаски перед излишней мужественностью. Но сейчас… пусть краснея, пусть страшась будущности, Катрине не хочется прятаться.       Леви потупился, слегка поджимая губы – словно осознавая свою ошибку, и воровато облизнул пересохшие губы.       – Ты… Позволишь мне проводить тебя? – голос не дрогнул, но сам Леви уловил момент, как сердце прыгнуло от диафрагмы выше обычного, а тон закономерно смягчился. Его всего охватило ожидание – сдержанное, тонкое, но оттого не менее настоящее.       Зелёные изумруды прищурились – во взгляде Катрины плясало лёгкое торжество. Не злое, не язвительное. Какое-то открытое, почти детское. Видимо, из-за того, что Леви принял её игру, а не стал ломать, подминать под привычный порядок.       – Да. Позволю, – она поднимается со стула, оправляет китель, и задорно подмигивает. – Только без строевого шага.       Аккерман цокает. И снова неосознанно выходит мягче задуманного.       Они собирают свои вещи, спускаются. Леви, как старший офицер, запирает штаб на ключ. Для порядка дёргает дверь – проверяет, точно ли закрылась. Оглядывается на безлюдные улицы, простирающиеся от штаба крыльями. Капитан невольно чувствует, как холодок касается его затылка и проскальзывает под форменную куртку.       Катрина оглядывается, не сходя с последней ступеньки крыльца, пробно растягивает губы к уголкам.       – Ты похож на взъерошенного кота. – Видя, что Аккерман непонимающе заламывает бровь на подобное изречение, Бишоп поясняет: – Ты будто… Знаешь, как говорят, “шерсть дыбом” – коты так щетинятся перед возможной опасностью.       В бряцании металла чувствуется отдалённо знакомые воспоминания. Леви сипло усмехается, нагоняет её, убирая ключи в карман кителя.       – Должно быть, привычка…. Когда я был мелким… тот бандит, что взял меня под крыло, Кенни, – Катрина кивает, давая понять: она помнит историю откровений с чердака, – он любил пугать меня всякой ересью, – начинает Леви почти лениво, будто между делом, но она чувствует: в его голосе зреет нечто личное, живое.       – Он пугал тебя монстром под кроватью? – она слегка улыбается, повернув голову к нему.       – Тц, было бы мило. Нет. Он говорил, что улицы дышат. Что они живые. Ночью – особенно. Мол, если пялишься слишком долго в тёмные переулки – они начинают пялиться в ответ.       Катрина чуть приподнимает бровь, заинтересованная подобным сравнением:       – И что же делают эти… "переулки", если ты не отводишь взгляд?       – Тянут к себе, – Леви говорит это почти буднично, словно пересказывает о событиях при смене караула. – Если заходишь в такой голодный переулок – это уже нечто наподобие контракта с тёмной силой. – Он делает паузу, вспоминая. На губах появляется тонкая усмешка. – А ещё… В назидание Кенни однажды завёл меня в такой закоулок, темный тупик, показал трещину в кирпичной стене и сказал: "Это рот города. Слышишь, как он дышит? Если тебя кто-то обидит – просто подойди и скажи его имя сюда. Город всё сделает сам… Только своё имя не шепчи".       Кáта тихо смеётся, не слишком громко – скорее, с удивлением.       – Звучит, как не самая лучшая модель предостережения ребёнка от опасностей.       – Я пару недель боялся говорить своё имя вслух, – сухо усмехнувшись, добавляет Леви, косясь на Бишоп. – Но соглашусь, навряд ли Кенни можно поставить “пятёрку” за наставничество. Хотя после истории с трещинами и живыми переулками я выучился не теряться на улицах, не расслабляться. По словам Кенни, иначе город просто бы меня сожрал заживо. Должно быть, поэтому он и пугал меня подобным…       Кáта смотрит на него. Иначе. С каким-то тёплым, почти бережливым вниманием. Это – новая сторона Леви, которая открылась для неё лишь сейчас. И ей приятно, что вечно серьёзный капитан всё же медленно, но верно сбрасывает перед ней свои латы. Обнажая себя. Человечного, по-своему хрупкого себя. Как шаг навстречу.       – Странный у тебя был воспитатель, – мельком замечает лейтенант, улыбаясь.       Леви хмыкает:       – Да… Это мягко сказано…       Лунный свет омывает их, а город заманивает их в свои улицы. Бишоп шагает ровно, почти ощущая плечом плечо Аккермана.       Леви старается разбавить обстановку, вдруг упомнив полигон:       – Ты сегодня пела строевые куплеты про командиров. А про меня ваш отряд что-то сочинил?       Кáта кивает, заговорчески уточняя:       – Обещай, что посмеёшься?       На подобное капитан может только кивнуть, уже безрезультатно старательно сцеживая ухмылку со своего лица, когда Бишоп принимается декламировать строки неизвестного поэта второго ударного отряда:       “Капитан Леви, флегматичный взгляд,       На титанов мчит отряд.       Но в перерыве средь боёв       В чистоте чай пьёт, забыв про всех врагов.”       Улица поглощает смех. Их руки, находясь слишком близко, будто бы невзначай соприкасаются в свете приглушенных фонарей. Леви берет ее ладонь в свою. Может, чтобы её не съели улицы города. А может, лишь из-за одного отчаянного желания касаться. Кáте кажется, оба варианта имеют право на существование.       Оба офицера не поворачивают глаз, чтобы увидеть улыбки, синхронно расцветающие на их лицах. Просто идут дальше, совершая шаг вперед. В будущее, что всё ещё туманно, но уже более определенно, чем до этого. Ведь, кажется, они больше не одиноки.       Они замолкают. Никто не говорит "влюблён". Не надо. Слишком громко. Пока что.       Однако… Наблюдающей на небосводе вездесущей Луне уже всё понятно.