Чистота

“Обычное явление:

тот, кто остался в живых,

всегда чувствует себя виноватым” 

      Сетчатой тяжёлой поволокой туман сгущается над районом Трост, когда ворота стены Мария нехотя открываются под слаженной работой солдат Гарнизона. Город словно делает глубокий вдох: арка в огромном массиве камня – сродни рту древнего чудовища, а блики белёсого пара, взметающиеся от движения створок и решёток, походят на смутное дыхание.       Мгновение, и прозвучал сигнал к движению. Мерно скрипнули телеги. Лошади зашлёпали по лужам, фыркая от капелек воды в повисшей хмари.       Разведкорпус, отбыв свою очередную экспедицию под командованием Кита Шадиса, медленно возвращался в родные пенаты – неизменно значимо поредевшим. Как провинившаяся, искусанная волками пастушья собака, не сумевшая сберечь вверенное ей стадо, солдаты крались по направлению штаба. И наверняка, глубоко в душе, каждый радовался вечерней туманной завесе – меньше горожан обращали внимание на зелёные плащи. Меньше окриков звучало им в спины. Мнимо меньше сжимались тиски вины и обиды, пока в мыслях всплывали картины недавних смертей товарищей.       Сердце глухо ухало, сродни суровой хищной сове в чаще леса, отзываясь на всякий дробный цокот копыт Буруна. Бишоп старательно держалась в седле, из последних сил выдавливая из себя иллюзию уверенности и покоя. Второй ударный отряд, рассредоточившись в общем построении, окружал её со всех сторон – лишь осознание постоянной открытости на местности для сослуживцев вынуждало Катрину не сбрасывать личину строгой невозмутимости. Глубоко внутри девушка отчаянно дрожала – лишь легкий тремор пальцев на поводьях выдавали это. Кáта с трудом укладывала в голове последний день злосчастной экспедиции…       Туман недружелюбно обволакивал, скорее поглощая, чем обнимая прибывших. Сырость отрезвляюще въедалась в кости. Разговоры разведчиков, что до этого взрывались столпами искр, окончательно стихли, уподобившись тлеющим углям под дождём – лишь форма указывала на их прежнюю суть. Тишина давила и одновременно спасала.       На подъезде к штабу небо наконец-то смилостивилось и проронило слезу: дождь сошёл раскатистым ватным покрывалом. Будто бы тоже скорбело и возносило молитвы за павших.       Капли легли в растрёпанные кудри, вынуждая встрепенуться. Бишоп было двинулась всем корпусом, желая привычно защититься от погодного ненастья, когда рядом с ней вдруг вклинилась знакомая лошадь. Эквус скорым и точным рывком поравнялась с Буруном. Глаза Катрины сами метнулись к всаднику нежданной гостьи.       Леви, встретившись с Бишоп взглядом, лишь устало поджал губы в кислом подобии улыбки. Его рука же тем временем подцепила капюшон зелёного плаща, покоящегося на спине Катрины, и дёрнула тот вверх, натягивая на кудрявую макушку. Задержалась, запоздало скользнула по женскому плечу, а следом ниже – на ладонь, сжимающую поводья.       – Кáта… – сипло выдохнул Аккерман, не разрывая их зрительного контакта. Странно, но будто бы впервые за долгое время его пальцы были теплее её собственных. Бишоп сглотнула, попыталась улыбнуться, но лицо озарил скорее неуместный и квёлый оскал. Она быстро расслабила мышцы лица, стыдливо морща нос, однако было верхом наивности полагать, словно подобное укрылось от проницательных серых глаз. Леви, зацепившись за переднюю луку седла, наклонился к Катрине, позволяя их плечам соприкоснуться. Кожа у его рёбер натянулась от такого манёвра, и хоть швы были сняты пару месяцев назад, дискомфорт неприятным коротким напоминанием расцвел на теле. Аккерман всё же не поддался этому мнимому ощущению и прислонился к Бишоп ближе.       Дождь окрапляет землю сильнее, будто вторя короткому кивку. Бишоп склоняет голову, утыкается лбом в плечо возлюбленного, находя в коротком жесте море утешения и безмолвной поддержки на подступах к штабу.       Отныне, после экспедиции, в её отряде больше не было старших – старшей стала она сама.

⊱⋅ ────── • ✿ • ────── ⋅⊰

      Вечер заботливой птицей свивал своё гнездо за окнами, а от воды в ванной исходил манящий пар. Горячая жидкость, прогретая вручную и перенесённая в тазах, плескалась в рамках деревянной точёной ванны – каком-никаком, а предмете гордости в квартире двух разведчиков.       Ранее, в кажущиеся теперь далёкие времена службы, когда Леви жил в комнатах в одиночку, не будучи поражённый стрелой влюблённости, он исходил из соображений практичности. В ту пору в помещении, сочетающем санузел, раковину и водопровод, красовался деревянный бочок – с добротными высокими бортиками и приличным металлическим обручем в центре. Однако… это всё ещё была грубая конструкция, не предусматривающая эстетические моменты, скорее – функция, подходящая холостяцкой квартире. Аккермана более чем устраивало вместилище для омовений, которое он вручную выдраивал до блеска – тем и был доволен.       Но с приходом в дом Катрины, а уже тем паче после её переезда, Леви скоро озадачился о поиске более красивого решения для водных процедур. Чугунные, а тем более медные и латунные ванны, дорожавшие с каждым годом, отошли в категорию роскоши: даже со всеми премиальными выплатами, разделив бюджет на двоих, Бишоп и Аккерман с трудом могли себе позволить подобное. К тому же, эти конструкции зачастую продавались лишь в округе стены Сина – столичном районе – слишком далеко от Троста, и по итогу транспортировка тяжёлого чугунного изделия могла обойтись в сумму самой ванны. Баснословно – то было равносильно покупке двух породистых лошадей или запасом хлеба, овощей и мяса на год вперёд. А финансовое положение Разведкорпуса, увы, снижалось практически пропорционально росту цен на литые ванны.       И всё же Леви крепко уцепился за идею облагораживания совместного быта. Совместив прагматичность, практичность и чистолюбие, он со всей ответственностью искал варианты на деревянном рынке. Так в комнате и появилась купель, вырезанная из цельного бруса кипариса. Ручная обработка изделия, да и недешёвый редкий материал тоже ударили по кошельку, однако не так сильно; к тому же всякий раз, начищая гладкую без заноз и коррозий поверхность купели, Аккерман раз за разом убеждался: их комфорт того стоил.       Сейчас Катрина лежала в горячей воде, вскипячённой Леви в два подхода с кухни. Право первой ванны он сразу передал Бишоп, и Катрина неловко продолжала повторять слова благодарности почти всё время, что Аккерман трудился. Леви лишь подходил ближе, коротко клюя её в лоб – он делал всё не ради “Спасибо”, а ради неё.       На потолке ребристо игрались тени. Женское тело уже привыкло к первоначально высокой температуре, и сознание Бишоп уходило от физических ощущений к мыслям о прошедшем.       Руки соскальзывают с бортиков ванны, погружаются под воду. Рефлекторно сжимаются пальцы – так она цеплялась буквально час назад за очинённое перо, выводя букву за буквой. Только теперешний раз кончик в чернилах дрожал. Всё было неправильно.       Ранее Катрине не раз приходилось подписывать первичные рапорты отряда, вернувшегося из экспедиции. Да только всегда где-то там внизу, под перечислением потерь личного и животного состава, материальных средств и общем итоге, красовалась жирная размашистая подпись Дункана – как команда в бою – капитан всегда подписывал документы слёту, безоговорочно доверяя руке лейтенанта. А теперь…       “Мёртв. Он мёртв…” – Кáта сдавленно повторяет то, что отчаянно крутилось всю дорогу от Стен. Не называет имени, боится – осквернить и одновременно признать факт свершившегося. Поверить, будто бы капитан второго ударного отряда погиб во время вылазки, пусть и из-за неожиданного появления целого скопа титанов, кажется невозможным. Дункан даже в своём возрасте ветерана лихо управлялся с клинками и мог заткнуть за пояс любого зелёного новичка по уровню мастерства.       И всё же… его не было среди вернувшихся в Трост…       “Он мёртв…” – пар поднимался от водной глади, разбавленный ароматной мыльной пеной, оседал в лёгких и ласкал лицо. Уперевшись лопатками о гладкий покатый бортик, Бишоп подтягивает колени к груди, старательно пытаясь унять трепещущее сердце – от страха, от боли… От гула в голове. От лиц, которых она больше не увидит, от смеха капитана – когда тот залихватски осклабился, обнажая зубы, после отданного ей приказа: “Не думать, Бишоп, а брать и вести отряд к основным силам. Отступать”. От отвратительного звука перемолотой плоти и костей, с которым титан разрубил тело Дункана напополам.       И от того, как глухо прозвучал голос Эрвина после её отчёта:        “Авангард правого фланга, встретив восемь агрессивных титанов вынужденно отступил. Второй ударный отряд понёс потери в виде двух рядовых и… и капитана Дункана” – Кáте приходится вынужденно перевести дыхание, чтобы голос не задрожал. – “Командование временно приняла на себя, лейтенант Бишоп…”       “Капитан Бишоп” – вскинув руку, перебивает Смит, исправляя ошибку. – “Теперь ты руководишь вторым ударным, Кáта. И не временно”       Так просто. Будто приговор и похороны всего, что было до.       И плескаясь в получившемся после, пиля стеклянным взором две свечи, озарявшие ванную комнату приглушённым осенним светом, Катрина глубже и глубже погружалась в поток своего сознания. Мысли текли наподобие бесчисленных горных ручейков, складываясь в мощные реки, стекающие лавиной в бездонное море – солёное от вины и скорби. И каждый ручеёк нараспев всё громче и бессердечнее набатом проигрывал одну и ту же сцену из трёх кадров.       На одном Дункан взмывает с обнажёнными клинками. Приказ им уже отдан, и капитан летит с усмешкой прямо на скопище подступающих гигантов.       Второй – Кáта переводит взор на лес, пересчитывая товарищей. Убеждается, что все последовали команде и никто не отстал.       Три. Вдалеке, позади раздаётся вопль. Бурун взлетает, перепрыгивая поваленное грозой дерево, и, подскочив в седле, Бишоп оглядывается – испуганно перестаёт дышать. Видя уже бездыханного капитана, ставшего ужином для титанов. А из её горла вылетает сдавленный крик.       И в этот третий мимолётный миг – и наставника, человека, почти что заменившего отца, нет… Погиб, как жил: остро, быстро и заботясь об отряде…       Катрина зажмурилась, на миг едва слышно втянув воздух сквозь стиснутые зубы – тело подалось вверх, следуя за расправившимися лёгкими. Пахло травами и мылом, отзвуком деревянной ванны и плавленым воском – от зажжённых свечей, которые изредка дробно потрескивали. И всё же тишина казалась слишком звонкой – она заполнялась мыслями. Кипела. Укоряла. Потакала шторму в голове.       Сжавшись, подняв плечи, словно загнанный зверь, не находивший себе места даже в родной берлоге, Бишоп устало зажмурилась. Кровь стучала в висках. Руки сами собой зацепились за деревянные края бортиков. И, сделав глубокий вдох, Катрина скользнула вниз, ложась спиной на дно ванны.       Тёплая тяжёлая толща сомкнулась над ней. Вода поначалу бурлила, перекатываясь пузырями, обрамляя тело солдата. Но следом, ударившись о барабанные перепонки, жидкие массы успокоились, и звуки исчезли.       Под водой не было голосов. Ни её собственного, ни чужих. Не было навязчивого запаха крови, которым пропахла её кожа. Не было приказов. Не было криков. Лишь тишина. А слабый, почти призрачный гул казался столь отдалённым, чуждым. Мир стал мягким и размытым, будто сон, обнимающий тебя полностью и дарящий не воспоминания, а тонкое ощущение спокойствия.       Выпустив большую часть воздуха, чтобы он не тянул вверх, Бишоп с закрытыми глазами отдалась чувствам. Ощущению маревой теплоты воды, робкой прохладе, обволакивающей её поднятые на бортик пятки и руки. Тому, как волосы, лишённые гравитационной тяги, взметнулись короткими водорослями, щекоча лицо.       Кáта замерла, чувствуя внезапно открывшуюся усталость – та вплелась в каждую мышцу, окольцевала позвоночник и текучей сталью разлилась тяжелым грузом в грудине, вдавливая. Так река, набравшись полноводья после долгих ливней, сокрушает плотину – и неудержимый, дикий поток с гулом несётся вперёд, снося преграды. Только теперь она в полной мере поняла, сколь утомилась и вымоталась в экспедиции.       В груди засаднило, а горло стянуло в отчаянном желании вдохнуть. Катрина, следя за игрой света на прикрытых веках, лениво пошевелила пальцами на бортике, сосредотачиваясь на том, что скоро придётся всплыть и вернуться в мир обязанностей и долга. Глупо, но ей по-детски не хотелось расставаться с молчаливым, глухим и таким уютным местом…       За своим щитом из водной толщи Бишоп перестала различать звуки вокруг: треск свеч или гомон редких прохожих с улицы, раскат далекой ссоры соседей или бытового шума. Она не разобрала в вибрирующем расплывчатом колебании, как раздался мягкий стук, оклик. А после тишины – дверь вдруг распахнулась.       Сильные руки, скользнув под спину и голову, резко потянули её вверх, выдёргивая из омута. Кáта заторможенно закашлялась, перепуганная и потерянная. Пена легла на лицо, запуталась в волосах, змеями прилипших ко лбу и щекам, защипала распахнувшиеся глаза. Пришлось быстро зачерпывать воду и умываться – сбивая болезненность, промывая веки. И только тогда Бишоп смогла разглядеть его.       Леви, бледный, весь взъерошенный, перепачканный в мыльных пузырях, покрывающих и его подбородок, скулу и закатанные рукава рубахи – вымокшие насквозь. Он склонялся над ней, продолжая удерживать за плечо. И смотрел, не моргая, будто боялся: если Бишоп исчезнет из виду лишь на мгновение – будет уже поздно. Словно сейчас едва-едва успел вырвать её из лап какого-то бездушного мрака.       – Кáта… Ты… Великие Стены, я было решил… – его голос надломился, а в серо-голубых глазах с новой силой запульсировал страх, граничащий с ужасом. Он порывисто, судорожно обнял её, крепко прижимаясь к женской мокрой коже в пене, оглаживая рукой мокрый затылок. Вся хвалёная выдержка рассыпалась прахом от единой мысли: потерять.       – Я… – опешив, Катрина не сразу нашла слов, запнувшись. Его такая неожиданная и неподдельная дрожь передалась и ей, и Кáта вдруг разом осознала, как всё выглядело со стороны. Закрыв глаза, она ответно подняла руки, обхватывая мужскую шею, упираясь лбом в его плечо. Во рту пересохло, а на голосовые связки будто бы придавил горячий и тугой ком. – Прости… Я не хотела. Я бы никогда…       Он быстро кивнул, продолжая зарываться пальцами в её влажные кудри, прерывисто сопя. Бишоп почудилось, если бы ей довелось сейчас снова увидеть глаза Леви, они были бы по-мальчишески уязвимыми. Сильнее, извиняясь, Кáта обняла его крепче. Вина болезненно скрутила все внутренности в тугой узел, горечь подступила к горлу: скорбя о мёртвых никогда нельзя забывать об оставшихся живых. Но она пренебрегла этим правилом, замкнулась и акт погружения в ванну был попыткой сбежать и лишь сильнее закрыться, вынашивая всю боль неразделимо в одиночку.       Отстранившись едва-едва, чтобы их лица получили шанс выровняться и встретиться, Катрина повинно ощутила, как сердце её сжалось. В голубо-серых радужках было столько боли и любви – у неё перехватило дыхание.       – Я никогда бы не… Не оставила бы тебя. Леви, никогда… – сбивчиво проговорила она сквозь тяжесть в сердце. – Просто хотелось, чтобы шум стих… Мысли ушли… Глупо – спрятаться – но…       Его ладони ласково огладили женское лицо, словно вновь желая убедиться – она настоящая, живая, тёплая. С ним, здесь и сейчас. Большие пальцы прошлись по скулам, убирая капли воды и прилипшие локоны, задержались у уголков губ, дрожащих от накативших эмоций.       Коротко поцеловав её висок, Аккерман замер, скользя руками от щёк к плечам Бишоп – уже нелейтенанта. Изучив Кáту вдоль и поперёк, все её душевные метания словно лежали перед взором Леви обнажённые, в истинном виде. И они оба были лишь перепуганными детьми, очутившимися в ванной комнате после какого-то страшного инцидента.       Он отчаянно желал одного: чтобы в это мгновение на его бренную голову снизошло красноречие – сходное с хитросплетением слов, коим одарён Эрвин – ведь видеть тусклый отблеск в некогда искрящихся зелёных радужках сравни многогранной острой пытке. Но искусство ораторства предательски ускользает песком сквозь пальцы.       Сглотнув, Леви старательно утешает:       – Я знаю, каково это… Когда ты единственный уцелевший, единственный вернувшийся, – прорываясь сквозь косноязычное оцепенение, сквозь далёкие картинки прошлого с Фарланом и Изабель, Аккерман заведённой игрушкой вновь целует Бишоп в лоб, успокаивая и её, и себя. – Я знаю, как больно осознавать, что достойные пали. Хотя казалось: такие люди должны быть сбережены самой судьбой. Но только суть в другом: каждый разведчик был достоин жить. Каждый. Значит, ты тоже была. Он мёртв, а ты жива… И в том твоей вины нет. В конце концов, мы продолжаем жить не потому, что забываем, а потому, что чтим их память…       Квёлая призрачная улыбка, появившаяся не потому, а вопреки, тронула мужские губы. Кáта потянулась к нему снова, обнимая, прижимая, как самое сокровенное, расплёскивая воду в ванной. И впервые с экспедиции её щёки стали влажными – не от дождя или воды в умывальнике. Маска невозмутимости, которую лейтенант натянула на себя после прозвучавшего слова “Капитан”, дала трещину, испещрилась сетчатым узором и, наконец – пала. Катрина заплакала навзрыд.       Его лоб, привычно холодный, опустился к её – разгорячённому. Леви ласково похлопал по спине, укачивая, как ребёнка, и их дыхания, всхлипы, горе и радости спутались в тяжёлом паре над ванной. Он дышал ею. Просто потому что мог. Потому что вопреки всем козням они были живы.       Рубаха окончательно промокла, пропитавшись мылом и травами, на закатанных рукавах красовалась пена. Катрина видела это слишком отчётливо, однако Леви продолжал обнимать её, сливаясь в единый конгломерат. И подобное обстоятельство отзывалось особенной сокровенной искрой в душе. Аккерман был готов перепачкаться в мыльном и водном беспорядке снова и снова, лишь бы ощутить, как Кáта бесхитростно и открыто ластится к нему и замирает, оставаясь в его объятьях. Правильно и тихо – двумя подходящими друг к другу сложными пазлами.       Солнце скрылось за горизонтом окончательно, забрав даже струящуюся мантию из отражённого акварельного переливающегося заката. Слова потеряли вес, обернувшись в звуки без смысла. Главными рупорами стали сердца, бьющиеся в унисон… Быть может, сказать требовалось нечто ещё – нечто важное и сложное, как все речи Эрвина, но всё, чем Аккерман располагал, и всё, что отдал ей без остатка – это собственное понимающее и баюкающее присутствие. Ощущение родной души рядом.       Рядом… как опора, которая не требовала ничего взамен. Позволял ей быть в этом моменте такой, какой она была, не осуждая, не заставляя бороться. Не называя чувства слабостью. Таковыми стали отношения капитанов: они поддерживали друг друга, попеременно, когда у одного сдавали силы, а другой крепчал. Сегодня Катрина была слаба. А завтра, кто знает, может Леви окажется на грани. Неидеальные, но скреплённые большим, нежели взаимной необходимостью – любовью.        Рядом… до тех пор, пока общное дыхание не выровнялось, а слёзы не иссякли, оставив в груди болезненно-сладкую пустоту и первый за долгие дни робкий росток облегчения.