Глава 6. Ночьной Мондштат

Прохладный ветерок шелестел листьями на деревьях, окружавших ухоженное семейное кладбище Рагнвиндров. Дилюк, с двумя букетами — красными розами и синими ирисами — остановился у двух соседних могильных камней. На одном было высечено имя Крепуса Рагнвиндр, на другом — Кэйи. Он долго молча смотрел на них, затем аккуратно положил цветы, поправил на могиле Кэйи потускневший Глаз Бога, и присел на каменную скамью напротив. — Простите, что давно не навещал, — начал он тихо, его голос звучал чуть хрипло от непривычки к таким разговорам. — Времени... не хватает. Или просто не знал, что сказать. Он замолчал, слушая шелест травы. —Ринне уже полгода. Вы бы её не узнали. Маленький ураган. Начала ползать по всему дому. Не знаю, в кого она такая гиперактивная. Не в меня уж точно, и не в Лизу. Но она... — на его обычно строгих губах дрогнула тёплая, почти неуловимая улыбка, — она наш маленький комочек счастья. Дом, наконец, ожил. По-настоящему. В нём снова слышен смех. К нам часто приходят друзья, Эмбер носится за ней, Джин читает ей сказки с таким серьёзным видом, будто представляет тактический доклад... Аделинда не отходит от неё ни на шаг. Даже Эола иногда заходит — учит её грозно хмуриться, пока Лиза не замечает. За долгое время в доме... появилась любовь. Улыбка сошла с его лица, сменившись озабоченной серьёзностью. — Но не всё так гладко. После родов у Лизы была... тяжёлая пора. Она плакала, говорила, что у неё ничего не получается, что она плохая мать. Мы с Аделиндой старались её успокоить, поддержать. Вроде, стало легче. Но... я чувствую, что ей чего-то не хватает. Она скучает по работе. По тишине библиотек, по пыльным томам. Вечерами она куда-то уходит. Думает, я не знаю. Я видел, как она направляется в сторону Ордо Фавониус. Но почему она скрывает это от меня? — в его голосе прозвучала не боль, а скорее растерянность. Он глубоко вздохнул, снова глядя на камни. — В остальном всё... стабильно. Винодельня работает, недавно наладили канал поставок в Фонтейн. Заказов всё больше. Стараюсь быть достойным продолжателем дела... вашего дела. Надеюсь, вы... присматриваете за нами. Постараюсь навещать почаще. Он посидел ещё несколько минут в тишине, а затем, отряхнувшись, решительно направился в сторону города. Не домой, а к штаб-квартире Ордо Фавониус. Главный зал библиотеки был погружён в глубокие, густые сумерки. Высокие окна пропускали лишь последний синий свет угасающего дня, а между бесконечными рядами книжных полок царила почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых переплётов и пылинок, кружащих в лучах уличных фонарей. Дилюк, найдя двери запертыми, без колебаний направился к стойке дежурного рыцаря, взял ключ от библиотеки — старую привилегию, которой он почти не пользовался. Скрип ключа в замке прозвучал оглушительно громко в тишине коридора. Внутри было темно и пусто. Но его натренированный слух уловил ровное, спокойное дыхание. Он двинулся на звук, к массивному дубовому столу главного библиотекаря. За ним, склонив голову на стопку толстых фолиантов, спала Лиза. Её каштановые волосы растрепались, а на щеке отпечатался след от страницы книги, лежавшей перед ней. Она выглядела одновременно мирной и бесконечно уставшей. Сердце Дилюка сжалось. Он осторожно обошёл стол, присел на корточки рядом с ней и мягко положил руку ей на плечо. —Лиза. — М-м? Что? А! — она вздрогнула и резко подняла голову, её глаза, полные сна и мгновенной паники, метнулись по сторонам. — Кто здесь? О... это ты, дорогой. Ты меня напугал. — Тебя здесь закрыли? — спросил он, его голос был тихим, но в нём слышалось напряжение. — Что? Нет, конечно нет, — она смущённо потёрла глаза. — Я попросила у Сахарозы ключ. Сказала, что хочу проверить кое-какие архивы... по старой памяти. — Мне сказали, что ты здесь. И что ты закрылась. —Ах да... — она слабо усмехнулась. — Забыла, что в Ордо у тебя ещё есть свои информаторы. — Это не важно, — он отрезал, глядя ей прямо в глаза. — И давно ты сюда ходишь? Лиза опустила взгляд, её пальцы нервно закрутили угол страницы. —Два... почти два месяца. Каждые пару дней. Прости меня, — её голос дрогнул. — Я знаю, я ужасная мать. Бросаю все обязанности на Аделинду и горничных... сбегаю сюда, как... как в свою старую нору. Просто иногда... иногда мне так нужно побыть одной. Не Лизой-мамой, не Лизой-хозяйкой поместья, а просто... Лизой. Которая разбирается в древних рунах и пыльных гримуарах. Она замолчала, и в тишине библиотеки её признание прозвучало громче любого крика. Дилюк присел на корточки рядом с ней, чтобы быть на одном уровне. Его взгляд в полумраке библиотеки был мягким, но внимательным. — Лиза, — он произнёс её имя спокойно, без упрёка. — Ты — прекрасная мать. Александрина обожает тебя. Она заливается смехом, когда ты читаешь ей сказки на ночь, и сразу затихает, слыша твой голос. Никто не может уложить её спать так быстро, как ты. — Но я сбегаю сюда, — прошептала Лиза, отводя взгляд на тёмные ряды книг. — Я сбегаю от… всего этого. От пелёнок, от каши, от этого постоянного ощущения, что я ничего не успеваю и делаю всё не так. Здесь… здесь тишина. Здесь мой разум может дышать. Здесь я всё ещё та, кем была. — Ты и там — та же самая, — Дилюк осторожно взял её руку в свои. — У тебя просто стало больше обязательств. Ты не перестала быть Лизой, блестящим магом и рыцарем, когда стала моей женой. И ты не перестаёшь ею быть, став матерью. Тебе просто нужно… время. Чтобы соединить эти части себя в одно целое. — Аделинда справляется куда лучше, — в голосе Лизы прозвучала горечь. — Она знает, что делать. А я… я читала все трактаты о педиатрии и магическом развитии младенцев, но когда она плачет, все эти знания вылетают у меня из головы. Остаётся только паника. — Она вырастила меня и Кэйю. У неё был опыт, — напомнил Дилюк. — А ты… ты учишься. Впервые. И я тоже учусь. Мы учимся вместе. И мы имеем право иногда уставать от этого. Иметь своё пространство — это не преступление. Он помолчал, глядя, как лунный свет падает на её уставшее лицо. — Завтра я поговорю с Джин. Попрошу ее вернуть тебе несколько обязанностей. Три дня в неделю, на несколько часов. Ты могла бы приходить сюда… официально. Чувствовать себя полезной здесь, а не просто сбегающей. Лиза подняла на него глаза, и в них мелькнула искра — не той привычной, ленивой усмешки, а настоящей, живой надежды. —Ты… ты не против? —Я за, если это сделает тебя счастливой, — он твёрдо ответил. Она слабо улыбнулась, и на этот раз в её улыбке не было ни капли сомнения. —Это лишнее. Не волнуйся за меня. Я справлюсь. Мы справимся. Ведь ты же будешь рядом? —Всегда, — просто сказал он. — Тогда идём домой, — Лиза встала, немного пошатываясь от затекших ног. — Наша маленькая фея огня, наверное, уже соскучилась.

***

Тишина библиотеки осталась позади. В прохладном коридоре Ордо Фавониус, где пахло старым камнем, воском и едва уловимым дымом камина, Лиза замедлила шаг у стойки дежурного. Её пальцы скользнули по связке ключей, задержались — и потянулись к одному, единственному. Он висел особняком, словно его специально оставили на виду. Словно ждали. В голову Лизы ударило резко, болезненно-сладко, как первый глоток крепкого вина после долгого воздержания. Она обернулась. Дилюк стоял у высокого окна, в снопе холодного лунного света. Она улыбнулась — медленно, хищно, почти нежно. Кабинет Джин был погружён в бархатную тьму, нарушаемую лишь одиноким язычком масляной лампы. Тени ползли по стенам, словно живые, касались карт, отчётов, песочных часов, в которых время давно перестало течь ровно. Под столом валялись три пустые бутылки из-под вина — молчаливые, дорогие, чуть заплаканные свидетели тщетной попытки заглушить тоску. Джин сидела в кресле, словно в тоске. Пальцы сжимали почти полный кубок так сильно, что костяшки побелели. Вино внутри дрожало в такт её дыханию. Молодость уходила. Не яркой вспышкой, а тихим, безжалостным песком. Пока она подписывала, проверяла, распределяла, Лиза… Лиза жила. По-настоящему. Тёплый мужской бок по ночам, детский смех по утрам, запах свежей выпечки в доме. А у неё — только этот кабинет, холодный, как могильная плита, и зависть, от которой жгло горло. Она резко поставила кубок. Тот опрокинулся с глухим, почти непристойным звуком. Тёмно-рубиновая струя хлынула по столу, потекла по резному краю, закапала на ковёр — густо, медленно, словно кровь. — Проклятье… — выдохнула она и сползла на колени, прямо на пол, среди пыли и осколков. Пальцы дрожали, собирая стекло, промокая пятно салфеткой, которая тут же пропиталась вином и стала тяжёлой, липкой.И в этот самый миг дверь бесшумно отворилась. Две пары ног. Знакомые изящные лодыжки Лизы в тонких чулках. И тяжёлые, уверенные сапоги Дилюка. Джин застыла, превратившись в каменную статую под собственным столом. Дыхание остановилось где-то в горле. — Лиза… ты уверена? — голос Дилюка был низким, надтреснутым, как будто каждое слово царапало гортань. В нём смешались сопротивление, стыд и что-то ещё — голодное, тёмное. — О, милый, — рассмеялась Лиза тихо, бархатно, с той самой интонацией, от которой у мужчин всегда темнело в глазах. — Не притворяйся. Ты ведь тысячу раз представлял, как берёшь женщину прямо на этом столе. На столе магистра. На столе своей бывшего командира. — Это безумие, — выговорил он, но в голосе уже не было прежней стали. Только хриплый, почти болезненный оттенок желания. — Никто не узнает, — Лиза подошла вплотную, её голос стал ещё тише, ещё интимнее. — Джин давно ушла… в свой пустой, холодный особняк. А мы… мы здесь. Кто-то (Дилюк? Лиза?) одним движением смахнул со стола бумаги, папки, песочные часы — всё полетело на пол с глухим, беспорядочным стуком. Джин вздрогнула, когда кубок с остатками вина упал рядом с её коленом и разлетелся мелкими алыми брызгами.А потом начались звуки. Тяжёлое дыхание Дилюка. Мягкий, влажный поцелуй в шею.

***

Тихий стон Лизы — низкий, протяжный, почти кошачий. Скрип кожи ремня, который медленно, мучительно расстёгивают. Шорох ткани, сползающей по бёдрам. И вдруг — резкий, влажный звук поцелуя там, где уже не было одежды. Джин зажмурилась так сильно, что в глазах заплясали алые пятна. Но звуки проникали сквозь веки, сквозь кожу, сквозь разум. Каждый шорох, каждый вздох, каждый влажный, непристойный щелчок языка и губ вгрызался в неё, как раскалённая игла.Она была пленницей собственного кабинета. Незримой свидетельницей чужого наслаждения. Медленным, постыдным, неконтролируемым движением бёдер в темноте. Она прикусила губу до крови, чтобы не застонать в унисон. Но слёзы всё равно текли — горячие, солёные, смешиваясь с запахом разлитого вина и чужой, невыносимо живой страсти. Дверь кабинета тихо притворилась за их спинами. Лиза опустилась на колени медленно, словно совершая ритуал. Её пальцы расстегнули тяжёлый кожаный ремень Дилюка с той же уверенностью, с какой она обычно перелистывала страницы запретных фолиантов. Когда ткань брюк наконец разошлась, она не торопилась. Провела ногтями по внутренней стороне его бёдер, чувствуя, как мышцы напряглись под её прикосновением.Дилюк смотрел сверху вниз — тёмный, тяжёлый взгляд, в котором смешались предупреждение, стыд и уже почти невыносимое желание. Лиза улыбнулась краешком губ, прежде чем наклониться. Сначала только дыхание — горячее, влажное, дразнящее, вдоль всей длины его хозяйства. Потом кончик языка — лёгкий, почти невесомый, словно проба на вкус. Дилюк шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы.Она взяла его член в рот неспешно, смакуя каждый сантиметр. Губы плотно обхватили головку, язык закружился вокруг венца, потом скользнул по нижней стороне — туда, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Дилюк невольно подался бёдрами вперёд, но Лиза тут же положила ладони ему на таз, задавая ритм — медленный, мучительно-медленный.Она работала ртом уверенно, глубоко, позволяя ему чувствовать горло, потом отстранялась почти полностью, оставляя только влажные, блестящие губы на самой головке, и снова заглотила до основания. Слюна стекала по подбородку, по обнаженной груди, капала на пол — неприлично, откровенно. Тихие влажные звуки, тяжёлое дыхание Дилюка и его сдавленные ругательства наполняли кабинет. Когда его пальцы запутались в её волосах, а бёдра начали мелко дрожать — Лиза отстранилась резко, с влажным чмоканьем. Посмотрела вверх. «Хватит», — прошептала она хрипловато. — «Теперь ты». Дилюк не стал ждать повторного приглашения. Он подхватил её под бёдра одним движением, развернул и практически швырнул грудью на стол. Бумаги, перья, чернильница — всё полетело в стороны с глухим стуком. Лиза ахнула, когда холодное дерево прижалось к её груди и животу сквозь тонкую ткань платья. Он задрал подол до талии одним резким движением. Трусики — чёрные, кружевные — были сорваны и отброшены куда-то в темноту. Дилюк опустился на одно колено позади неё. Сначала просто дыхание — горячее, прямо на раскрытые складки. Потом пальцы — два, грубоватые, мозолистые от меча — провели по всей длине, раздвигая, раскрывая ее киску. Лиза выгнулась, упираясь локтями в стол. Он провёл языком — медленно, от самого низа до клитора, потом обратно. Потом ещё раз. И ещё. Пока она не начала мелко дрожать и тихо постанывать.Только тогда он стал ласкать по-настоящему. Язык сосредоточился на клиторе — твёрдые, ритмичные движения, то быстрые, то медленные круги. Пальцы вошли внутрь — сначала два, потом три, находя и надавливая на ту самую точку, от которой у Лизы подгибались колени. Она уже не сдерживала стонов — низких, протяжных, почти рыдающих. Когда она была уже на самом краю, когда бёдра дрожали неконтролируемо, а вход пульсировал вокруг его пальцев — Дилюк резко поднялся, он вставил свой член на губки ее киски. Один точный толчок — и он вошёл полностью, до упора, одним движением. Лиза вскрикнула — звук был одновременно удивлённым и невероятно довольным. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть к полноте, к растяжению, к тому, как горячо и плотно её обхватывает. А потом начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, наслаждаясь каждым сантиметром, каждым влажным звуком, с которым он выходил и входил снова. Потом быстрее. Жёстче. Стол скрипел под ними, скрипя ножками. Пальцы Дилюка впивались в её бёдра, оставляя красные отметины. Лиза тянулась назад, пытаясь найти его губы, но он держал её крепко, не давая сменить положение — только принимать, только чувствовать.Он наклонился, прижимаясь грудью к её спине. Горячее дыхание у самого уха: —«Тише… или вся Ордо услышит, как я тебя трахаю на столе Джин».Эти слова, грубые, низкие, сказанные почти рычанием — стали последней каплей. Лиза кончила первой — резко, сильно, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него так плотно, что Дилюк зашипел сквозь зубы. Он дал ей всего несколько секунд передышки — а потом продолжил, ещё жёстче, ещё глубже, пока сам не достиг пика с низким, надсадным стоном, вжимаясь в неё до предела.Они замерли так — он внутри, она лежит грудью на столе, их дыхание тяжёлое, рваное, смешивается в тишине кабинета. Только через несколько долгих мгновений Дилюк медленно вышел, оставляя за собой тонкую блестящую нить. Он помог Лизе подняться, развернул к себе, притянул к груди. Поцеловал — уже мягко, почти нежно, в висок, в висок, в уголок губ. — «Надеюсь, — прошептал он с тёмной усмешкой, — у тебя ещё хватит сил, ведь ты так хотел заняться сексом на этом столе». Джин не могла больше сопротивляться. Тело предало её окончательно — жар поднимался от низа живота волнами, пульсировал в такт чужим стонам и ритмичным ударам бёдер о край стола. Под столом было тесно, темно и душно, но именно эта теснота, эта вынужденная близость к происходящему делала всё невыносимо острым. Она сползла ниже, почти легла на холодный пол, спиной к деревянной панели. Пальцы сами собой расстегнули пуговицу на брюках, скользнули под ткань белья. Там уже было горячо и влажно — неприлично, предательски много. Джин закусила губу, чтобы не издать ни звука, и начала ласкать себя — медленно, осторожно, словно боялась, что даже собственное прикосновение выдаст её. А над ней, прямо над её головой, продолжалось. Лиза сидела на краю стола — ноги широко разведены, платье собрано на талии, одна рука запрокинута за шею Дилюка, вторая срывает с него последнюю рубашку. Они целовались жадно, с влажными звуками, с лёгкими стонами прямо в рот друг другу. Когда Дилюк наконец остался полностью обнажённым, его кожа блестела в тусклом свете лампы — напряжённые мышцы, старые шрамы, тёмная дорожка волос, уходящая вниз. Он обхватил Лизу за талию, развернул её лицом к столу. Одним движением подхватил правую ногу под колено и высоко задрал — так, что Лиза оказалась почти распята на столешнице. Дилюк вошёл снова — одним долгим, глубоким толчком. Лиза ахнула, вцепилась пальцами в край стола так сильно, что побелели костяшки. Он начал двигаться — сильно, ритмично, безжалостно. Каждый толчок отзывался глухим стуком дерева. Лиза пыталась сдерживаться: губы плотно сжаты, дыхание рваное, но стоны всё равно вырывались — низкие, влажные, почти плачущие. Дилюк наклонился к ней, достал из складок её платья те самые чёрные кружевные трусики, которые раньше валялись на столе. Скомкал их в кулак и, не сбавляя темпа, сунул Лизе в рот. — Тише, — хрипло выдохнул он ей в ухо. — Или стража услышит, как ты кончаешь на рабочем месте магистра. Лиза издала приглушённый, вибрирующий стон прямо сквозь ткань. Глаза закатились от удовольствия. Но в какой-то момент она опустила взгляд вниз — туда, где между ножек стола виднелась тёмная фигура. Джин лежала на полу. Брюки расстёгнуты, рука между бёдер, движения быстрые, отчаянные. Лицо мокрое от слёз стыда, губы искусаны в кровь, глаза блестят — огромные, расширенные, полные смеси ужаса и невыносимого возбуждения. Лиза замерла на мгновение. А потом в её глазах вспыхнуло что-то новое — не отвращение, не осуждение. Удивление. И тёплая, почти ласковая искра понимания.Она не смогла улыбнуться из-за кляпа во рту, но взгляд стал мягче. Более тёплым. Словно говорила без слов: «Я вижу тебя. И мне это нравится».Дилюк этого не заметил. Он ускорился, вбиваясь глубже, сильнее. Его дыхание стало прерывистым, пальцы впились в бёдра Лизы так, что останутся синяки. Лиза задрожала всем телом — оргазм накрыл её резко, волной, заставил выгнуться дугой, сжаться вокруг него до боли.И в этот же момент Дилюк кончил — с низким, звериным рыком, вжимаясь в неё до предела. Горячие толчки внутри, заполняющие, переполняющие. Он замер, тяжело дыша, прижимаясь лбом к её спине.Лиза медленно выпустила изо рта мокрые трусики. Посмотрела вниз ещё раз.Джин не отводила глаз. Её пальцы всё ещё двигались — теперь медленнее, судорожно, словно она пыталась догнать их оргазм своим собственным. Слёзы катились по щекам, но в этом взгляде больше не было только стыда.Там было что-то ещё. Голод. И робкая, почти неосознанная надежда, что однажды и её тоже увидят вот так — живой, обнажённой, настоящей. Лиза тяжело дышала, грудь вздымалась, капли пота и слюны срывались с её подбородка и падали вниз — тёплые, медленные, прямо на обнажённый живот Джин, лежащей под столом. Каждая капля ощущалась как крошечный ожог, как напоминание о том, что происходит наверху. Джин смотрела вверх широко распахнутыми глазами — в них смешались ужас, стыд и такое острое, почти болезненное возбуждение, что бёдра сами собой сжимались. Лиза поймала её взгляд. Улыбнулась — медленно, ласково, с той самой хищной нежностью, которая всегда заставляла сердца биться чаще.Она поднялась со стола. Вытащила изо рта пропитанные слюной трусики, отбросила их в сторону. Затем одним плавным движением стянула с себя платье — ткань с тихим шорохом упала на пол, обнажив влажную, раскрасневшуюся кожу. Пальцы Лизы нащупали тонкую фиолетовую ленту, которой был завязан её пояс — теперь она стала чем-то гораздо более опасным. Лиза подошла к Дилюку сзади, прижалась грудью к его спине, обвила руками шею. Губы коснулись уха. — У меня для тебя сюрприз, милый, — прошептала она так тихо, что даже Джин, лежащая внизу, едва расслышала. — Давай поиграем… по-настоящему. Она завязала ему глаза лентой — туго, уверенно, не оставляя ни малейшей щели. Дилюк усмехнулся в полутьме, но в его голосе уже слышалось предвкушение. — Ты опасная женщина, Лиза. — Ты ещё не знаешь, насколько, — ответила она и мягко, но настойчиво повела его за руку к большому креслу магистра за столом. Джин поняла: это её шанс. Сейчас или никогда. Она осторожно, стараясь не издать ни звука, начала подниматься на четвереньки, готовая ползком добраться до двери. Но Лиза оказалась быстрее. Тонкие пальцы легли на затылок Джин, останавливая. А потом — губы. Поцелуй был внезапным, глубоким, влажным. Джин замерла, как пойманная птица. Прежде чем она успела осознать, рука Лизы скользнула вниз — прямо в расстёгнутые брюки, под бельё, между ног. Пальцы нашли её — горячую, мокрую, пульсирующую киску — и начали медленно, уверенно массировать. Джин задохнулась в поцелуе. Колени подогнулись. Лиза оторвалась от её губ, улыбнулась прямо в глаза — глаза, полные слёз и смятения — и потянула Джин вверх, к креслу. Дилюк уже сидел, расслабленно откинувшись, слепой, с лёгкой улыбкой на губах, ожидающий продолжения игры. Лиза взяла его всё ещё полутвёрдый член в руку — нежно, но властно — и направила прямо к губам Джин.Джин застыла. Сердце колотилось так, что казалось, его удары услышат в коридоре. Это было невозможно. Это было безумие. Но Лиза мягко надавила ей на затылок — не грубо, а настойчиво, приглашающе. Джин открыла рот. Когда губы сомкнулись вокруг головки члена, Дилюк тихо выдохнул, принял это за игру Лизы и запустил пальцы в её волосы — в те самые волосы, которые он считал волосами Лизы. Джин сосала осторожно, почти беззвучно — старалась не выдать себя ни дыханием, ни движением языка. Только губы, только тепло рта, только медленные, робкие движения вверх-вниз. Она чувствовала, как он твердеет снова — быстро, мощно, заполняя ей рот.А Лиза тем временем опустилась на колени позади Джин. Пальцы стянули с неё брюки вместе с бельём до середины бёдер. Раздвинули ноги чуть шире. И язык Лизы — горячий, влажный, уверенный — прошёлся по всей длине раскрытой киски Джин. Джин вздрогнула всем телом. Чтобы не застонать, ей пришлось сильнее сжать губы вокруг члена Дилюка — тот самый член, который только что был внутри её подруги. Дилюк, ничего не подозревая, крепче взял её за голову, задавая ритм. — Вот так… хорошая девочка… — пробормотал он хрипло, думая, что говорит с Лизой. А Лиза внизу продолжала — язык кружил по клитору, пальцы вошли внутрь, находя все те точки, которые заставляли Джин дрожать. Она лизала медленно, смакуя, словно это был самый сладкий сок в её жизни. Джин была между ними. Рот полон Дилюка. Киска — во власти языка Лизы. Слёзы текли по щекам — от стыда, от наслаждения, от невозможности этого всего. И в этот момент она поняла, что уже не хочет убегать. Не хочет, чтобы это заканчивалось. Она просто хотела — больше. Глубже. И чтобы они никогда, никогда не узнали, кто на самом деле сейчас между ними. Джин чувствовала, как внутри неё что-то ломается — тонкая, хрупкая стена стыда и самоконтроля. Страх всё ещё был, но теперь он смешивался с чем-то горячим, голодным, требующим выхода. Она медленно стянула с себя блузку, пуговицы тихо щёлкали одна за другой. Ткань соскользнула с плеч, обнажив грудь — тяжёлую, напряжённую, с уже затвердевшими сосками, которые болезненно отзывались на каждый вдох. Руки сами потянулись к Дилюку. Теперь она сосала не осторожно, не робко — жадно. Глубоко. Заглатывая до самого горла, чувствуя, как головка упирается куда-то вглубь, как слёзы снова выступают на глазах, но уже не от стыда, а от переполняющего наслаждения. Пальцы обхватили основание, сжимали, гладили, помогали ритму. Она двигалась головой быстрее, жёстче, позволяя себе наконец-то потерять контроль. Лиза сзади продолжала ласкать её — два пальца внутри, большой палец на клиторе, круговые движения, то быстрее, то медленнее, то совсем замирая, чтобы Джин начинала мелко дрожать от нетерпения. Язык Лизы иногда скользил по ягодицам, оставляя влажные дорожки, и каждый такой касание заставляло Джин сильнее сжимать губы вокруг члена. Внезапно Дилюк издал низкий, недовольный рык. Он перехватил инициативу. Руки схватили Джин под мышки, подняли одним рывком — легко, как будто она ничего не весила. Слепые пальцы уверенно нашли край стола, развернули её, толкнули грудью вниз. Джин упала на холодное дерево живота, щёки горели, дыхание сбилось. Дилюк облизал свои пальцы — медленно, демонстративно — и провёл ими по её раскрытым складкам. Два пальца вошли резко, глубоко, без предупреждения. Джин выгнулась, вцепившись в край стола. Он трахал её пальцами несколько секунд — сильно, быстро, находя ту точку, от которой ноги начинали подкашиваться. А потом раздвинул её бёдра шире, почти до боли, и вошёл одним жёстким, беспощадным толчком. Джин закусила губу до крови, чтобы не закричать. Он был огромным, горячим, заполняющим до отказа. Каждый толчок выбивал воздух из лёгких. Стол скрипел под ними. Дилюк держал её за бёдра, вбиваясь глубоко, ритмично, безжалостно. Лиза стояла в стороне и смотрела. Её лучшая подруга — всегда такая правильная, собранная, идеальная Джин — лежала распятая на собственном рабочем столе, грудь прижата к дереву, ноги широко разведены, а её муж входил в неё снова и снова, оставляя красные следы от пальцев на бледной коже. Это зрелище было невыносимо возбуждающим. Лиза забралась на стол с другой стороны. Села на край, широко раздвинув ноги прямо перед Джин. Пальцы скользнули к себе между бёдер — она начала мастурбировать медленно, смакуя каждый свой стон, каждый влажный звук. Джин держалась из последних сил. Она хотела кричать, выть, умолять — но не могла. Только сдавленные всхлипы вырывались сквозь стиснутые зубы.Лиза заметила это. Улыбнулась — лукаво, почти нежно. И начала стонать громче. Намного громче.тПротяжно, театрально, неприлично: — Да… вот так… глубже… о-о-ох, милый… трахай меня…Каждый её стон перекрывал тихие, отчаянные звуки Джин. Давал ей возможность дышать, извиваться, содрогаться, не выдавая себя. Дилюк, всё ещё слепой, думал, что это Лиза под ним — и только сильнее вбивался в тело под собой, принимая стоны за поощрение. Джин кончила первой — резко, судорожно, сжимаясь вокруг него так сильно, что Дилюк зарычал от неожиданного давления. Её оргазм был молчаливым, внутренним, почти болезненным — волны прокатывались по телу, а слёзы текли по щекам прямо на стол. Лиза, глядя на это, ускорила движения пальцев и кончила следом — громко, с протяжным, почти кричащим стоном, который заполнил весь кабинет.Дилюк, чувствуя, как всё вокруг него сжимается и дрожит, не выдержал. Вошёл до предела и кончил внутрь Джин — длинными, горячими толчками, заполняя её, переполняя, оставляя ощущение, которое она будет чувствовать ещё долго после того, как всё закончится. Они замерли.Трое. В тишине кабинета, пропитанной запахом вина, пота, секса и чего-то запретного, что уже никогда не спрячешь обратно. Дилюк тяжело опустился в кресло магистра, откинувшись назад. Грудь вздымалась, пот стекал по вискам, а повязка из фиолетовой ленты всё ещё плотно сидела на глазах. Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой — только прерывистое дыхание троих и лёгкий скрип дерева под их телами.Он вдруг усмехнулся — тихо, с лёгкой хрипотцой. — Лиза… забыл сказать. Твоя повязка… она немного просвечивает. Два голоса одновременно: — Что?! — Что?.. Дилюк медленно поднял руки и стянул ленту вниз, открывая глаза. Тёмные, спокойные, но в них уже горело нечто новое — не гнев, не шок, а какое-то тёмное, почти хищное понимание. Он посмотрел сначала на Лизу — обнажённую, раскрасневшуюся, с блестящими от удовольствия глазами. Потом перевёл взгляд ниже — на Джин, которая всё ещё стояла, опираясь дрожащими руками о стол, с растрёпанными волосами, мокрыми щеками и следами их общего безумия на бёдрах. — А теперь, — произнёс он медленно, — объясните, что здесь происходит. Джин резко выпрямилась, пытаясь прикрыться руками, голос дрогнул: — Я… я тут ни при чём. Это вы ворвались в мой кабинет… Лиза рассмеялась — тихо, бархатно, с той самой ехидной интонацией, от которой у Дилюка всегда темнело в глазах. — Дорогая, не нужно делать вид, будто тебе не понравилось. Джин задохнулась. — Лиза… это ты всё задумала?Лиза подошла ближе, мягко, почти ласково провела пальцами по щеке подруги. — Нет, милый, — она посмотрела на мужа. — Это была случайность. Чистейшая, прекрасная случайность. Но… — она перевела взгляд обратно на Джин, — я не жалею. Ни капли. Потому что я давно знаю о твоих чувствах, Джин. О том, как ты смотрела на него. Как ты прятала это. Меня всегда беспокоило, что я… украла твою судьбу. — Что… о чём ты? — голос Джин сорвался. Лиза улыбнулась — мягко, почти грустно. — Вы дружите с детства. Между вами всегда было что-то… настоящее. Что-то, чему мешали обстоятельства, долг, я. Я не могла смотреть, как ты тихо умираешь от этого внутри. А сегодня… — она обвела взглядом стол, разлитое вино, разбросанную одежду, — сегодня я в этом убедилась. В той страсти, которую вы оба так долго держали взаперти. Дилюк молчал. Только смотрел — то на одну, то на другую. — Лиза… это неправильно, — наконец выговорил он. — Ты моя жена. Лиза подошла к нему вплотную, провела пальцами по его груди, вниз, по животу, остановилась у основания уже снова твердеющего члена. — Да? — она наклонилась к его уху, шепнула так, чтобы Джин тоже услышала. — Но это не помешало тебе трахать мою лучшую подругу. Дилюк не ответил. Только сглотнул. Тяжело. Лиза выпрямилась, посмотрела на обоих.— Пусть сегодня здесь всё закончится. Или, наоборот… начнётся. Давайте просто насладимся этой ночью. В твоём кабинете, Джин. На твоём столе. В твоём кресле. Без оправданий. Без завтра. Она протянула руку Джин. Джин смотрела на неё несколько долгих секунд — слёзы всё ещё блестели на ресницах, но в глазах уже не было только стыда. Там было желание. И облегчение. И что-то, похожее на благодарность. Она взяла протянутую руку. Лиза подвела её к Дилюку. Тот поднялся из кресла — медленно, как хищник, который больше не притворяется сытой добычей. Он взял Джин за талию, притянул к себе, поцеловал — так, как целовал Лизу. Глубже. Медленнее. Как будто пробовал на вкус то, что так долго было запрещено. Лиза встала сзади Джин, прижалась грудью к её спине, провела руками по бокам, вниз, между ног, раскрывая её снова для мужа. Дилюк вошёл в Джин — медленно, чувствуя каждый миллиметр, каждый вздох, который она пыталась сдержать. Лиза в это время целовала её шею, плечи, запускала пальцы в волосы, шептала что-то ласковое и непристойное одновременно. Потом они поменялись. Дилюк сел обратно в кресло, Джин опустилась на колени между его ног, взяла его в рот — уже без страха, без осторожности, жадно, глубоко. Лиза забралась на подлокотники кресла, поставила одну ногу на сиденье рядом с ним, и Дилюк, не отрываясь от Джин, потянулся языком к киске жены.Трое тел двигались в едином ритме — влажном, тяжёлом, без слов.Стол скрипел. Кресло скрипело. Дыхание сливалось в один общий стон. Лиза кончила первой — выгнувшись, вцепившись в плечи Дилюка, громко, не сдерживаясь. Джин почувствовала это — как волна прошла по телу подруги, и сама ускорила движения ртом, пока Дилюк не зарычал, схватив её за волосы, и не кончил ей в горло — долго, сильно, до последней капли. А потом они просто лежали втроём на широком ковре перед столом — голые, мокрые, переплетённые руками и ногами. Дыхание постепенно выравнивалось. Никто не говорил о завтра. Никто не говорил о вине. Просто лежали, чувствуя тепло чужих тел, и впервые за долгое время — не было ни одиночества, ни долга, ни зависти.Только эта ночь.

***

И тишина кабинета, пропитанная их запахом. Они лежали на ковре перед столом — трое обнажённых тел, ещё горячих, влажных, переплетённых дыханием и запахами. Тишина была густой, но уже не напряжённой. Она дышала, пульсировала, как будто кабинет сам стал живым существом, наблюдающим за ними. Лиза первой нарушила неподвижность. Она перевернулась на бок, провела ладонью по груди Джин — медленно, от ключицы вниз, обводя контуры соска, который тут же отозвался твёрдостью. Джин тихо выдохнула, глаза полуприкрыты. — Не стоит останавливаться на полуночи, — прошептала Лиза, наклоняясь к губам подруги. Поцелуй был ленивым, глубоким, с привкусом вина, пота и чужой спермы. Дилюк смотрел на них, лёжа на спине, рука уже лежала на собственном члене — он медленно поглаживал его, наблюдая, как две женщины целуются всё жаднее. Лиза оторвалась от Джин, улыбнулась мужу уголком губ и потянула подругу за руку к себе. — Иди сюда… покажи ему, как ты умеешь. Джин послушно переползла. Она оседлала Дилюка сверху, но не сразу опустилась на него — сначала просто села на бёдра, позволяя его члену лечь вдоль её влажной щели. Медленно двигала бёдрами вперёд-назад, натирая клитор о твёрдую длину, оставляя на нём блестящие следы. Дилюк тихо застонал, положил ладони ей на грудь, сжал, потянул соски. Лиза тем временем встала на колени позади Джин. Она раздвинула её ягодицы ладонями, наклонилась и провела языком по тому месту, где член Дилюка касался входа в подругу — длинный, влажный проход от основания члена до ануса Джин и обратно. Джин задрожала всем телом. — Давай… — хрипло выдохнула Лиза, — садись на него. Джин опустилась медленно. Дилюк вошёл в неё до конца одним плавным движением. Они оба выдохнули одновременно — он от полноты, она от растяжения. Лиза не отстранилась: продолжала лизать то место, где они соединились, иногда касаясь языком яиц мужа, иногда клитора Джин. Потом она поднялась выше, села лицом к Джин прямо над лицом Дилюка. — Теперь ты меня, — шепнула она подруге. Джин наклонилась вперёд, обхватила бёдра Лизы и прижалась ртом к её киске. Язык вошёл сразу глубоко, потом сосредоточился на клиторе — быстрые, жадные движения. Лиза запрокинула голову, запустила пальцы в волосы Джин, задавая ритм.Дилюк в это время начал двигаться снизу — толчками вверх, глубоко, размеренно, каждый раз вбиваясь до предела. Его руки гладили бёдра Джин, потом скользнули к ягодицам, раздвинули их шире. Один палец, смоченный её же соками, осторожно вошёл в задний проход — медленно, но уверенно.Джин застонала прямо в киску Лизы — звук вибрировал внутри неё. Лиза задрожала от этого. Они нашли общий ритм. Дилюк трахал Джин снизу — сильно, глубоко, с каждым толчком входя пальцем в её попку чуть дальше. Джин лизала и сосала Лизу, иногда отрываясь, чтобы поцеловать живот, грудь, соски подруги. Лиза же наклонялась вперёд, целовала Джин в губы, потом Дилюка, потом снова Джин — их трое постоянно переплетались в поцелуях, языки встречались, делили вкус друг друга. В какой-то момент Лиза слезла с лица Джин и развернулась спиной к ней. Она опустилась на колени над Дилюком, взяла его член из Джин (тот вышел с влажным чмоканьем) и направила его в себя. Села резко, до конца, выгнувшись дугой. Джин стояла на коленях позади. Она смотрела, как член мужа её подруги входит и выходит из неё самой, и не выдержала — наклонилась и стала лизать их обоих: то клитор Лизы, то основание члена Дилюка, то яички, то то место, где они соединяются. Дилюк рычал сквозь зубы. Лиза стонала громко, не сдерживаясь. Джин тихо всхлипывала от переполняющего возбуждения. Первой кончила Лиза — резко, с криком, сжимаясь вокруг мужа так сильно, что он зашипел. Её оргазм был долгим, волнообразным — она дрожала, продолжая двигаться, пока волны не отпускали. Дилюк выдержал ещё несколько толчков — потом вытащил из жены и повернул Джин на спину. Во второй раз он вошёл в неё уже быстро, жёстко, почти яростно. Лиза легла рядом, целовала Джин в губы, гладила грудь, щипала соски, пока Дилюк трахал её подругу. Когда Джин кончила — выгнувшись, с беззвучным криком, сжимаясь вокруг него до боли — Дилюк не стал сдерживаться. Вышел в последний момент и кончил на них обеих — длинными горячими струями, которые ложились на живот Джин, на грудь Лизы, на их переплетённые руки.Они рухнули втроём — мокрые, липкие, задыхающиеся. Лиза первой засмеялась — тихо, хрипло, счастливо. — Ну что… — прошептала она, целуя Джин в висок, потом Дилюка в уголок губ, — кажется, теперь у нас троих есть общий секрет. Никто не ответил. Не было нужды.

***

Когда они наконец оделись, кабинет снова стал похож на кабинет. Разбросанные бумаги собраны в неряшливую стопку. Платье Лизы аккуратно застёгнуто на все крючки. Рубашка Дилюка застёгнута до предпоследней пуговицы, воротник чуть помят. Запах вина, пота и секса всё ещё висел в воздухе, но уже начал растворяться в холоде каменных стен. Тишина была тяжёлой, вязкой, как остывший воск. Дилюк поправил манжеты, не глядя ни на кого. Лиза стояла у окна, скрестив руки, и смотрела на ночной Мондштадт — серый, сонный, ещё не проснувшийся от их безумия. И вдруг Джин заговорила. Голос тихий, но ровный, без дрожи. Словно она долго репетировала эту фразу в голове. — Пожалуйста… покиньте мой кабинет. Я хочу побыть одна. Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Круги пошли, но никто не двинулся сразу. Лиза обернулась первой. Посмотрела на подругу долго, внимательно. В её глазах не было ни обиды, ни насмешки — только что-то мягкое. — Джин… — Нет, — Джин подняла руку, останавливая. — Не сейчас. Не надо ничего говорить. Просто… уйдите. Дилюк наконец посмотрел на неё. В его взгляде было всё сразу: вина, нежность, усталость, и что-то ещё — понимание, что эта ночь изменила не только тела, но и границы между ними. Он кивнул — коротко, без слов. Лиза подошла к Джин медленно. Не обняла — просто коснулась кончиками пальцев её запястья, словно проверяя, жива ли. — Хорошо, мы уйдём, — тихо сказала она. — Но это не конец. Ты знаешь. Мы ещё поговорим. Джин не ответила. Только слегка сжала губы. Дилюк открыл дверь. Холодный коридорный сквозняк ворвался внутрь, принеся с собой запах мокрого камня и далёкого рассвета. Лиза вышла первой, не оглядываясь. Дилюк задержался на пороге на одну секунду дольше. Посмотрел на Джин — не как на любовницу этой ночи, а как на женщину, которую он знал всю жизнь. — Если хочешь что-то сказать… — начал он. — Я знаю, — перебила она мягко. — Идите. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком. Джин осталась одна. Она медленно подошла к столу. Провела ладонью по краю, там, где ещё недавно лежала её спина. Там, где остались едва заметные следы от ногтей Лизы, от пальцев Дилюка. Потом опустилась в своё кресло — то самое, в котором сидела час назад, разлитое вино, одиночество и зависть.Теперь на столе не было ни вина, ни бумаг, ни пустоты.Только воспоминание — горячее, липкое, живое. Она закрыла глаза. Слёзы не шли. Вместо них пришло странное, почти болезненное спокойствие. Завтра будет утро. Отчёты. Приказы. Долг. Но сегодня, в этой последней тьме перед рассветом, она позволила себе просто посидеть в тишине. И впервые за очень долгое время — не чувствовать себя пустой. Ночь была холодной, — той, когда ветер с Драконьего хребта проникает даже сквозь толстые стены особняка Рагнвиндр. Дилюк и Лиза вернулись домой уже под полночь, когда небо над Мондштадтом только начинало сереть. Колёса экипажа скрипели по булыжнику, но внутри кареты царила абсолютная тишина. Ни слова, ни взгляда. Только дыхание — тяжёлое, усталое, полное невысказанного. Аделина встретила их в холле, тихо кивнула: ребёнок давно спит, колыбель укачана, всё в порядке. Она исчезла так же бесшумно, как появилась, оставив их вдвоём. В спальне было тепло от камина. Лиза первой сбросила плащ, стянула платье, оставшись в одной тонкой сорочке. Дилюк смотрел на неё, не отрываясь, пока она не легла в постель, отвернувшись. Он разделся молча, лёг рядом, но не прикоснулся. Лежали так несколько долгих минут — два тела на одной кровати, но между ними словно пролегла пропасть шириной в эту ночь. Наконец Дилюк повернулся на бок, опёрся на локоть. Голос его прозвучал тихо, но твёрдо, как всегда, когда он говорил о важном. — Лиза… ты правда считаешь, что заняла место Джин? Она не ответила сразу. Только дыхание стало чуть чаще. Потом, не поворачиваясь, прошептала: — А разве нет? Если бы я не забеременела… ты бы на мне не женился. Дилюк закрыл глаза на секунду, словно собираясь с силами. — И давно ты так думаешь?— Не знаю… пару месяцев, наверное. Он выдохнул — тяжело, почти болезненно. — Ясно. Лиза, послушай меня. — Он осторожно коснулся её плеча, и она не отстранилась. — Я люблю тебя. Я женился на тебе не потому, что «пришлось». Не из-за ребёнка. Я женился на тебе, потому что это была ты. Именно ты. Не Джин. Не кто-то другой. Ты. Лиза наконец повернулась к нему. В полумраке блестели её глаза — слишком ярко, слишком влажно. — Может, Джин и чувствовала что-то ко мне когда-то, — продолжал он, не отводя взгляда — Может, и я когда-то смотрел на неё иначе. Но это было давно. Это было до тебя. И я здесь ни при чём. Ты не должна винить себя за чужие чувства. Ты не отняла ничего. Ты… дала мне всё. Она молчала, глядя на него так, будто видела впервые. — Ох, Дилюк… — голос дрогнул, стал совсем тихим. — Я так сильно тебя люблю. Ты даже не представляешь. Тебя… и Рину. Он притянул её к себе — медленно, давая возможность отстраниться, если захочет. Она не захотела. Прижалась, уткнулась лицом в его шею, вдохнула знакомый запах — дым камина, кожи, вина, и чего-то ещё, очень своего. — Я представляю, — тихо ответил он, зарываясь пальцами в её волосы. — Потому что люблю вас обеих так же сильно. В колыбели неподалёку спала маленькая Рина — их дочь, их причина, их чудо. И впервые за несколько месяцев Лиза почувствовала, что эта ночь, какой бы дикой и запретной она ни была, не разрушила ничего. Она просто хотела, что ей нужно было это услышать.

***

Со всеми своими трещинами, шрамами и любовью, которая оказалась сильнее всего. Свет в спальне был мягким, молочным — первые лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы, ложась золотыми полосами на простыни. Лиза ещё спала, уткнувшись носом в тёплый бок дочери. Рина свернулась калачиком, крошечные кулачки сжаты у подбородка. Лиза обнимала её одной рукой, даже во сне не отпуская — словно боялась, что ночь могла забрать и это маленькое чудо тоже. Дилюк же давно был на ногах. Он спустился в подвал ещё до того, как первые петухи в городе проснулись. Тайный кабинет — холодный, каменный, освещённый лишь несколькими магическими светильниками — всегда пах старым вином, пылью и железом. Здесь он мог дышать. Сегодня дыхание было тяжёлым. В центре комнаты, открылся зеркальный портал. Из тёмной глубины зеркала бесшумно выскользнула чёрная кошка. Шерсть блестела, как жидкий обсидиан, глаза горели янтарём. На спине — маленький кожаный рюкзачок, пристёгнутый ремнями, словно она была курьером из другого мира. Дилюк опустился на одно колено. Кошка подошла вплотную, потерлась мордой о его ладонь — жест, который он знал слишком хорошо. Это была не просто кошка. Это была она. Та, что всегда приходила, когда мир вот-вот начнёт рушиться. Он расстегнул рюкзачок. Внутри лежал один листок — плотная бумага, сложенная вдвое. Почерк был чужим: аккуратный, почти каллиграфический, с лёгким наклоном влево. "Тарталья перестал выходить на связь. Отправляюсь в Фонтейн. Ты тоже присоединяйся. Буду ждать в «Дебор Отель». Е Лань" Ни подписи, ни печати. Только эти пять строк — и запах соли, железа и далёкого дождя. Дилюк перечитал дважды. Потом аккуратно сложил письмо и убрал в нагрудный карман. Кошка сидела напротив, глядя на него неподвижно. В янтарных глазах отражалось пламя светильника — И, что-то ещё. Понял, оплату за сообщение она обязала меня — сказал он тихо. Кошка моргнула. Дилюк положил в рюкзак несколько тысяч мор в мешочке. После чего кошка медленно встала, грациозно повернулась и шагнула обратно в зеркало. Стекло пошло рябью, как вода, и через секунду портал исчез. Дилюк поднялся. Подошёл к стойке с оружием. Проверил клинок — привычным движением большого пальца по лезвию. Всё на месте. Он знал, что Лиза проснётся через час-два. Он не знал как ей сообщить что снова придется уйти. Дилюк поднялся из подвала уже в полной тишине дома. Лестница скрипнула под его сапогами всего один раз — он замер, прислушиваясь, но сверху не донеслось ни звука. Только ровное дыхание спящих. Он прошёл в гостиную, где ещё тлели угли в камине. Уселся в старое кресло у окна — то самое, в котором когда-то читал Рине первые сказки. Письмо жгло нагрудный карман, как раскалённый уголь. (Как сказать?) Он перебирал варианты часами, пока небо не начало сереть, а потом медленно розоветь. Каждый вариант звучал хуже предыдущего. (Мне нужно уйти). (Это ненадолго). (Прости). Всё это было правдой. И всё это было слишком мало. Когда наверху наконец послышались тихие шаги и мягкий смех Рины, Дилюк поднялся. Лиза сидела на ковре в спальне. Рина ползала по её коленям, пытаясь дотянуться до яркой ленточки в волосах матери. Лицо Лизы было сонным, но счастливым — таким, каким оно становилось только рядом с дочерью. Она подняла глаза на мужа, улыбнулась — сначала легко, потом чуть внимательнее, заметив его напряжённые плечи. — Доброе утро, — сказала она тихо. — Ты рано. Дилюк опустился на одно колено рядом с ними. Рина тут же потянулась к нему, обхватила ручонками шею, ткнулась носом в щёку. Он поцеловал её в макушку — долго, словно запоминая запах детской кожи, молока и тепла. Потом посмотрел на Лизу. — Мне нужно уехать из Мондштата. Слова упали между ними, как камень в воду. Улыбка Лизы не исчезла сразу. Она просто стала другой — тонкой, усталой, той самой, которую она надевала, когда он уходил в прошлый раз. И в позапрошлый. — Надолго? — спросила она спокойно, продолжая гладить Рину по спинке. — Не знаю. В Фонтейн. Я не стану лгать. Это не по работе. Точнее по другой работе... Лиза кивнула — один раз, медленно. Рина тем временем нашла пуговицу на его рубашке и принялась её расстёгивать, хихикая. — Когда? — голос Лизы остался ровным. — Завтра. Утром. Она опустила взгляд на дочь, потом снова подняла на него. В глазах — не упрёк. Не слёзы. Только что-то очень глубокое, очень старое. — Обещай что ты вернёшься! — сказала она так, словно это был приказ. Дилюк взял её руку. Сжал — сильно, до боли. — Вернусь. К вам обеим. Обещаю. Лиза молчала несколько секунд. Потом наклонилась и поцеловала его — коротко, но так, словно вкладывала в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. — И прошу, вернись целом и невидимым. — прошептала она ему в губы. — Я поняла, я соберу тебе вещи. Добавила она в конце с лёгкой улыбкой. Дилюк прижал её к себе — одной рукой Лизу, другой Рину. Они сидели так трое, в маленьком тёплом круге света, пока Рина не начала капризно ёрзать, требуя внимания.

***

Дилюк отложил отъезд в Фонтейн на завтра — сегодня нужно было закончить все дела в Мондштадте, чтобы город не остался без присмотра. Утром он провёл несколько часов в подвалах винокурни «Рагнвиндр», передавая Лизе последние инструкции: какие партии вина отправить в Ли Юэ, какие бочки оставить на выдержку, какие счета оплатить в первую очередь. Лиза слушала внимательно, но её взгляд то и дело скользил к его лицу, словно она пыталась запомнить каждую черту перед долгой разлукой. Когда он закончил, она просто взяла его за руку и сжала — сильно, молча. Ни слова упрёка. Только это пожатие. Днём Дилюк встретился с Ноэлль и Рейзором у восточных ворот. Коротко, по-деловому: границы под усиленным контролем, подозрительных путников задерживать для проверки, в случае чего — немедленно отправлять голубя в «Долю Ангелов». Рейзор кивнул, привычно сжимая кулаки, Ноэлль покраснела от ответственности и пообещала, что не подведёт. Дилюк хлопнул обоих по плечу — жест, который заменял у него долгие напутствия. Последним пунктом была «Доля Ангелов». Он зашёл уже ближе к вечеру, когда посетителей почти не осталось. Передал Чарльзу ключи от запасного погреба, несколько указаний по поставкам и… просто постоял пару минут у стойки, глядя на пустеющие столы. Таверна казалась ему сегодня слишком тихой. Эмбер несла ночной караул на юго-западном участке стены. И вот тогда она заметила её — фигуру в тёмном плаще с глубоким капюшоном, которая двигалась слишком быстро и слишком бесшумно для обычного прохожего. Эмбер замерла. Фигура свернула в узкий переулок между пекарней и старым складом — место, где патрули почти не ходят. Эмбер, не раздумывая, спрыгнула с парапета на крышу соседнего дома и бесшумно последовала за незнакомкой. Та шла уверенно, не оглядываясь, словно знала каждый камень мостовой. Переулки становились всё уже, фонари реже. Незнакомка остановилась у задней стены «Доли Ангелов» — у той самой неприметной двери на склад, которую используют только для доставки бочек. Дверь открылась без звука. Незнакомка скользнула внутрь. Дверь закрылась. Эмбер выругалась про себя. (Таверна давно закрыта, Чарльз ушёл домой час назад. Вор? Или хуже?) Она подбежала к двери — заперта изнутри, тяжёлый засов. Эмбер огляделась, прищурилась. Второй этаж. Балкон для проветривания. Она оттолкнулась от стены, ухватилась за водосток, подтянулась и через несколько секунд уже стояла на узком балкончике. Окно было приоткрыто — Чарльз всегда оставлял щель, чтобы проветривать запахи. Эмбер проскользнула внутрь, мягко приземлившись на деревянный пол второго этажа. Внизу, в главном зале, горел только один фонарь — тусклый, поставленный на стойку. И там, в полумраке, она увидела их. Две фигуры. Незнакомка сбросила капюшон. Эола. Голубые волосы, холодный профиль, лёгкая улыбка, которую она позволяла себе только в отсутствие посторонних. А напротив неё, опираясь локтем о стойку, стоял Дилюк. Он был без плаща, в одной рубашке, рукава закатаны до локтей. На стойке между ними — две стопки, одна — с виски, вторая — пустая. Они говорили тихо, но Эмбер расслышала каждое слово Дилюк стоял, опираясь на стойку, и смотрел в пустую стопку, словно там мог найти правильные слова. Фонарь отбрасывал длинную тень на его лицо, делая резче скулы и усталые морщины у глаз. Эола сидела напротив, скрестив руки, и её взгляд был острым, как лезвие её клинка — но под этой остротой дрожало что-то очень хрупкое. Он заговорил первым, голос низкий, почти без интонации, словно каждое слово давалось с трудом. — Эола… нам нужно это остановить. Сколько мы уже скрываем? Полгода. Это нечестно перед Лизой. Она дёрнулась, как от удара. Губы искривились в горькой усмешке, но глаза выдали всё: боль, которую она привыкла прятать под маской холодного равнодушия. — Ты позвал меня сюда, чтобы со мной порвать? — она почти прошипела. — Скотина. Дилюк поднял взгляд — и в нём не было ни злости, ни оправдания. Только та же усталость, что и у неё. — Я не хочу тебя терять, — тихо сказал он. — Но я не могу продолжать лгать ей. Каждое утро, когда она смотрит на меня… когда Рина тянется ко мне… я чувствую себя предателем. Не только перед ней. Перед тобой тоже. Эола резко встала, стул скрипнул по деревянному полу. Она подошла вплотную — так близко, что он почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань плаща. — Я тоже не хочу её обманывать, — голос Эолы дрогнул, несмотря на все усилия держать себя в руках. — Я знаю, что это неправильно. Знаю, что это не может длиться вечно. Но… — она запнулась, сглотнула, — меня устраивало быть с тобой. Даже просто любовницей. Даже в тени. Даже если это значит, что я никогда не буду первой. Она опустила голову, белые пряди упали на лицо, скрывая глаза. — Я думала… думала, что смогу с этим жить. Что лучше половина тебя, чем ничего. Но сейчас… — она горько усмехнулась, — сейчас я понимаю, что это была ложь. Самая большая ложь, которую я себе говорила. Дилюк молчал. Потом медленно протянул руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, осторожно, словно боялся, что она разобьётся от этого прикосновения. — Я не хочу тебя терять как друга, — сказал он. — Ты была со мной в самые трудные времена. Ты спасла меня там в пустыне. Но… я люблю её. И я люблю нашу дочь. И я не могу больше делить себя пополам. Эола закрыла глаза. Секунду стояла неподвижно. Потом накрыла его руку своей — холодной, дрожащей. — Тогда давай закончим это, — прошептала она. — Сегодня. Здесь. Навсегда. Она подняла взгляд — в нём не было слёз, только ясность, которая приходит после долгой боли. Эола сидела на краю барной стойки, ноги слегка разведены, а пальцы Дилюка всё ещё лежали на её бёдрах — тёплые, тяжёлые, словно он боялся, что она исчезнет, если отпустит. Свет единственного фонаря падал на них косо, рисуя золотые полосы на её обнажённой коже: на ключицах, на внутренней стороне груди, на животе, который уже вздымался чаще от предвкушения. Она потянула его за ворот рубашки, заставляя наклониться. Их губы встретились снова — теперь уже без спешки, без слов. Поцелуй был глубоким, влажным, почти ленивым, будто они оба хотели растянуть каждую секунду. Языки скользили медленно, исследуя, запоминая вкус друг друга в последний раз. Эола тихо застонала ему в рот, когда его ладони скользнули вверх по её рёбрам и наконец обхватили грудь — большие, тёплые ладони, которые знали её тело лучше, чем она сама. Дилюк отстранился лишь на мгновение — чтобы стянуть с себя рубашку через голову одним движением. Его кожа блестела в полумраке: старые шрамы, напряжённые мышцы, следы от её ногтей, оставленные две недели назад. Эола провела пальцами по этим отметинам, словно извиняясь и одновременно благодаря. Она расстегнула его ремень — медленно, с наслаждением, чувствуя, как он тяжелеет под её ладонью. Когда ткань брюк наконец сползла вниз, она обхватила его — член, уверенно, провела большим пальцем по всей длине, любуясь, как он вздрагивает от её прикосновения. — Последний раз… — прошептала она, почти касаясь губами его уха. — Хочу почувствовать тебя в себе. Дилюк ответил не словами. Он приподнял её бёдра, стянул последние преграды — тонкие чёрные трусики, которые уже давно промокли. Потом снова прижал её к себе, так что она почувствовала жар его тела по всей длине. Его член лёг вдоль её влажной щели — твёрдый, горячий, пульсирующий. Он не торопился. Сначала просто двигался бёдрами, скользя по ней, дразня клитор головкой, пока Эола не начала тихо постанывать, впиваясь ногтями в его плечи. Только тогда он чуть отстранился, обхватил себя рукой и медленно, очень медленно ввёл головку. Эола выдохнула — протяжно, почти со всхлипом. Он замер, давая ей привыкнуть, а потом вошёл глубже — одним плавным, но неотвратимым движением, до самого основания. Они оба замерли на секунду, дыша друг другу в губы. Потом началось. Дилюк двигался размеренно, глубоко, каждый толчок сопровождался тихим влажным звуком и её приглушённым стоном. Эола обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, глубже. Её руки скользили по его спине, оставляя новые красные полосы. Он наклонился, поймал губами её сосок, посасывая, слегка прикусывая — ровно настолько, чтобы она выгнулась дугой. — Сильнее… — прошептала она, почти умоляюще. — Хочу чувствовать тебя завтра… послезавтра… всегда. Он зарычал тихо, по-звериному, и подчинился. Толчки стали резче, быстрее. Стойка скрипела под ними, бутылки позади тихо позвякивали. Эола запрокинула голову, голубые волосы рассыпались по тёмному дереву, губы приоткрыты, дыхание рваное. Дилюк держал её за бёдра — так крепко, что останутся синяки в форме его пальцев, и это было именно то, чего она хотела. Он наклонился к её уху, голос хриплый, надломленный: — Ты всегда будешь моей самой большой тайной… самой сладкой. Эти слова стали последней каплей. Эола кончила первой — резко, сдавленно, сжимаясь вокруг него так сильно, что Дилюк зашипел сквозь зубы. Её оргазм был долгим, волнообразным — она дрожала, впивалась в него ногтями, тихо всхлипывала его имя. Они замерли. Дыхание тяжёлое, синхронное. Лоб ко лбу. Губы почти касаются. Эола первой улыбнулась — грустно, нежно, устало. Эола спустилась со стойки грациозно, несмотря на дрожь в ногах. Её глаза горели в полумраке таверны — смесью отчаяния, желания и какой-то горькой решимости. Она опустилась на колени перед ним, не отрывая взгляда от его лица, словно хотела запомнить каждую черту навеки. Дилюк смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, кулаки сжимались и разжимались. Он хотел сказать что-то — остановить, напомнить, что это последняя ночь, что они уже решили… Но слова умерли, когда её тонкие пальцы обхватили его всё ещё твёрдый, влажный от неё член. Она не торопилась. Сначала просто провела языком по всей длине — медленно, почти благоговейно, словно прощалась. Потом губы сомкнулись вокруг головки, и она приняла его глубже. Дилюк тихо выдохнул сквозь стиснутые зубы, пальцы невольно запутались в её голубых волосах. Эола любила это — брать его полностью, до самого горла, чувствовать, как он заполняет её рот, как пульсирует на языке, как её собственное дыхание становится прерывистым и горячим. Она двигалась ритмично, глубоко, позволяя слюне стекать по подбородку, не заботясь о том, насколько это непристойно выглядит в тусклом свете единственного фонаря. Дилюк стонал — низко, надрывно, каждый раз, когда она заглатывала его до основания. Его бёдра мелко дрожали, он старался не толкаться слишком сильно, но она сама подталкивала его — руками на его ягодицах, притягивая ближе, глубже, ещё. Когда он почувствовал, что больше не выдержит, он попытался отстраниться. — Эола… я сейчас… Но она только сильнее сжала губы и покачала головой — нет. Она хотела этого. Хотела почувствовать его до конца. Он кончил с долгим, сдавленным рыком, выгибаясь всем телом. Горячие толчки заполнили её рот — она принимала всё, глотала медленно, не отстраняясь, пока он не затих, пока его пальцы не разжались в её волосах. А потом вышел в последний момент, кончая ей на живот, на грудь, длинными горячими струями, которые она размазывала по своей коже дрожащими пальцами, словно хотела оставить на себе его запах навсегда. Только тогда она отпустила его, медленно, с влажным чмоканьем. Подняла взгляд — губы блестели, щёки пылали, в глазах стояла слеза, которую она не позволила скатиться. — Это ещё не конец, — прошептала она хрипло. Дилюк помог ей подняться, притянул к себе. Поцеловал — жадно, почти отчаянно, пробуя на вкус себя на её губах. Потом развернул её спиной к себе, мягко, но настойчиво наклонил над стойкой. Эола упёрлась локтями в дерево, прогнулась, подставляя себя. Он вошёл в неё снова — одним долгим, глубоким движением, до самого конца. Она ахнула, голова запрокинулась, голубые пряди упали на лицо. Теперь он двигался иначе — не спеша, но сильно, каждый толчок отдавался в ней эхом, заставляя её тело дрожать. Руки Дилюка скользили по её спине, по бокам, потом одна ладонь легла на её живот, другая — на грудь, сжимая, дразня сосок между пальцами. Эола стонала — тихо, но искренне, каждый звук вырывался из неё как признание. Она толкалась навстречу, прижимаясь бёдрами, желая чувствовать его ещё глубже, ещё сильнее. — Трахай меня… — выдохнула она, когда он наклонился к её уху. — Запомни, как я сжимаюсь вокруг тебя… как я дрожу… как я кончаю только от тебя… Дилюк зарычал в ответ, ускорил темп. Его рука скользнула вниз, пальцы нашли её клитор и начали ласкать — быстро, уверенно, в ритм толчкам. Эола кончила первой — резко, с протяжным, почти плачущим стоном, тело содрогнулось, ноги подкосились. Она сжалась вокруг него так сильно, что он едва смог сдержаться. Но он выдержал. Ещё несколько толчков — жёстких, глубоких — и он кончил в нее, наполнив изнутри. Она раздвинула свои ягодицы, и сперма вытекала с ее киски. Потом она поднялась, прижалась к нему всем телом — липкая, горячая, дрожащая. Они стояли так долго — обнявшись посреди пустой таверны, пока дыхание не выровнялось. — Это была последняя ночь, — тихо сказала она, уткнувшись ему в плечо. — Да, — ответил он, целуя её в висок. — Последняя.Но в этом «последняя» было что-то окончательное и одновременно бесконечное — как обещание, которое они оба знали, что никогда не смогут полностью сдержать Эмбер застыла на балконе второго этажа, прижавшись спиной к холодной стене, чтобы её дыхание не выдало. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его стук разнесётся по всей таверне. Она видела всё — слишком хорошо, слишком близко. Эола на коленях. Дилюк, запрокинувший голову, с пальцами в её голубых волосах. Влажные, непристойные звуки, которые невозможно было не слышать. Эмбер не могла отвести глаз. Она должна была уйти. Должна была спрыгнуть с балкона и бежать — к Лизе, к Ноэлль, к кому угодно. Рассказать. Разрушить. Защитить. Но ноги не слушались. Вместо этого её собственная рука, дрожа, скользнула под подол короткого плаща, под шортики, под тонкую ткань белья. Там уже было горячо и влажно. Слишком влажно. Она закусила губу, чтобы не застонать в унисон с ними.Пальцы двигались сами — медленно, осторожно, в такт ритму, который задавал Дилюк внизу. Каждый раз, когда Эола тихо вскрикивала, когда Дилюк прижимал её сильнее, когда их тела ударялись друг о друга с влажным шлепком — Эмбер отвечала себе тем же движением. Глубже. Быстрее. Она ненавидела себя в этот момент. Ненавидела за то, что смотрит. Ненавидела за то, что возбуждается. Когда Дилюк кончил второй раз, вылившись на грудь Эолы, когда та прижалась к нему, дрожа и шепча что-то про «последнюю ночь», Эмбер почувствовала, как её собственный оргазм накрывает её — внезапно, резко, безжалостно. Она зажмурилась, вцепившись свободной рукой в перила, чтобы не упасть. Тихий, сдавленный всхлип всё-таки вырвался — но он утонул в их общих стонах и тяжёлом дыхании внизу. Когда всё закончилось — когда они обнялись, когда Дилюк поцеловал Эолу в висок, когда та тихо сказала «последняя» — Эмбер наконец смогла оторваться от стены. Ноги дрожали. Трусики промокли насквозь, ткань неприятно липла к бёдрам. Щёки горели. Она спустилась с балкона так же бесшумно, как поднялась. Эмбер шла по пустым улицам обратно к посту, не чувствуя ни холода, ни ветра. В голове крутились вопросы, на которые не было ответа. (Рассказать Лизе? Прямо сейчас, разбудить её, ворваться в особняк Рагнвиндр и вывалить всё, что видела? Или сначала поговорить с Эолой? Одна на один. Посмотреть ей в глаза. Спросить, как она могла. Как они оба могли.А может… Может, ничего не говорить? Просто носить в себе этот секрет, как ещё одну рану, которую Мондштадт так умело умеет прятать под улыбками.) Эмбер поднялась обратно на стену. Села на холодный камень. Обхватила колени руками. И впервые за всю свою службу в Рыцарях Фавониус почувствовала себя не стражем, а соучастницей. Потому что она просто видела. Наступило утро следующего дня. Воздух в поместье «Рассвет» был свеж и прозрачен, пахнул виноградом и влажной землёй после ночной росы. В конюшне, где лошади мирно пережёвывали сено, Дилюк лично проверял упряжь и груз прочной дорожной кареты. Его движения были точными, привычными — старые рыцарские привычки, смешанные с хозяйственной практичностью. К нему вышла Лиза, неся на руках маленькую Александрину, завёрнутую в тёплый плед. Лицо Лизы было спокойным, но в её глазах читалась лёгкая тревога, которую она тщательно скрывала. — Всё готово? — спросила она, поправляя чепчик на рыжей головке дочери. — Почти, — ответил Дилюк, отстегивая последний ремень. — Лошади сыты, припасы загружены. Осталось только самое сложное. Он подошёл к ним. Лиза молча протянула ему небольшой, изящный предмет, похожий на карманные часы, но с хрустальной линзой и тончайшими руническими кружевами по корпусу. — Возьми. На всякий случай. Дилюк взял артефакт, почувствовав под пальцами лёгкую вибрацию скрытой энергии. — Это… телепорт? — Да. Я… сделал не много на сколько хватило ресурсов. Но этого должно хватить. Для однократного использования. Если тебе будет грозить опасность, но он должен сработать в критический момент… Пообещай что воспользуйся им и вернёшься к нам. Постарайся не геройствовать, Он внимательно посмотрел на неё, понимая, сколько сил и волнений стоило ей создать эту вещь, тайком, по ночам. — Спасибо, — просто сказал он, крепко сжимая артефакт и убирая его во внутренний карман плаща, рядом с сердцем. Он потянулся к дочери. Александрина, увидев отца, радостно залопотала и потянула к нему ручки. Дилюк бережно взял её, прижал к себе, вдыхая чистый, молочный запах детской кожи. Он посмотрел в её яркие зелёные глаза — глаза матери, и на её рыжие волосы — свои. Этот маленький комочек был самым веским аргументом против любой тьмы. — Будь умницей, — прошептал он ей на ухо. — Слушайся маму. Затем он вернул дочь Лизе и наклонился, чтобы поцеловать жену. Это был долгий, тёплый поцелуй, полный невысказанных обещаний и тихой тоски. — Я буду осторожен, — сказал он, глядя ей в глаза. — И обязательно вернусь целым. Я обещаю. — Смотри, сдержи слово, — её голос дрогнул, но она улыбнулась. — Иначе я сама полезу за тобой в этот Фонтейн, и ты знаешь, я найду способ. Он кивнул, ещё раз коснувшись щеки дочери, затем развернулся и уверенным шагом подошёл к карете. Кучер, старый Коннор, уже занял своё место. Дилюк в последний раз окинул взглядом родные стены, жену с ребёнком на крыльце и, сделав глубокий вдох, шагнул внутрь. Дверца захлопнулась. Карета тронулась, её колёса мягко зашуршали по гравию аллеи. Путь предстоял долгий. Сначала — дорога на восток, к Порту Илун в Верхнем ущелье Чэньюй. Оттуда — корабль через открытые воды до самого сердца Фонтейна. Неделя в пути.