9.

* * * * *

Выходит и у вас есть враги.

Еврейка посмотрела на штандартенфюрера, веки которого тут же стали тяжелыми. На его шее была видна каждая вена и, наконец, на его плече сквозь форменный пиджак проступило багровое пятно крови. Шошанна замерла вместе со звуком выстрела. Она не догадалась даже бросить взгляд в сторону стрелявшего, настолько её поразила кровь на пиджаке штандартенфюрера Гестапо. Снова кровь. Вновь она смотрит сквозь щели между старыми досками на кухне молочной фермы. У Шошанны стеснилось в груди, словно ее сердце и впрямь готово было разорваться. Она вдруг почувствовала такой жар во всём теле, который огромной волной накрыл её голову, плечи, грудь. Всё её тело горело. Казалось, что она чувствует, как по ней самой стекает багровая жидкость. Но пуля застряла в плече оберста и не могла коснуться еврейки. Все это длилось не больше секунды, однако для Эммануэль и она показалось вечной, не рвущейся резиной. Наконец, Шошанна словно очнулась, вновь взглянув на немца. Мужчина заметно побледнел и, наконец, ноги его едва подкосились, и он судорожным взглядом попытался найти хоть какую-то опору рядом. Еврейка схватила штандартенфюрера за здоровое плечо, и дотащила до кинотеатра, где тот сполз вниз по стене, сжимая плечо. — Я… я вам помогу, полковник. Только не закрывайте глаза, слышите? — Ланда слышал голос Эммануэль, сквозь надвигающуюся на него завесу сознания. Её лицо вдруг стало для него нечётким и каким-то до боли далеким. Шошанна осторожно взяла немца за плечо и попыталась снять пиджак, чтобы осмотреть рану. Однако мужчина тут же шумно и часто задышал, не смея сказать о боли. Шошанна тут же замерла и посмотрела на оберста блестящими от слез глазами. Руки её все больше дрожали. В какой-то момент у неё в голове пронеслась странная мысль: «Мне казалось, что Бог спас меня от того, чтобы я смотрела в глаза своим близким пока они умирают. Но я ошиблась». Все они умерли в один момент, и у неё не было возможности увидеть их тела. Сейчас, когда Шошана так близко видела смерть рядом с Ним, видела ту боль, которую он едва сдерживает, она была благодарна судьбе, что сбежала тогда из-под фермы, не бросив даже взгляда на тела своей матери, отца, брата… Но за все подарки приходиться платить. Жизнь лишь отсрочила тот момент, когда она взглянет в лицо умирающему человеку, которого любит всем сердцем. С этими мыслями девушка добежала до чулана с мотками белой ткани, которыми она с Пьером укрывала обычно бабины. Оторвав холщовую полоску, девушка тут же вернулась к штандартенфюреру. Еврейка обмотала тканью плечо оберста и туго затянула, пытаясь хоть ненадолго остановить кровотечение. — Полковник Ланда, откройте глаза! — сейчас она приказывала ему. Приказывала штандартенфюреру СС, и как ни странно, тот послушался. Веки мужчины тяжело открылись, и он вновь увидел перед собой Эммануэль. — Выходит и у вас есть враги, мадмуазель, — едва слышно прошептал Ганс, сквозь слабую полуулыбку. Девушка замерла. Только сейчас она осознала, что произошло. Только сейчас еврейка поняла, что оберст закрыл её своим телом от пули, которая предназначалась ей. В эту секунду девушка побледнела так, что даже немец испугался за неё. — За углом… черный автомобиль. Позовите Шнайдера, — вновь шепотом сказал Ганс. Эммануэль тут же вскочила, затянув ткань на плече мужчины потуже, чтобы тот продержался до того момента, пока она не приведет рядового. Девушка выбежала из кинотеатра, хлопнув дверью. И немец остался один. Через четверть часа в здание вновь вошла еврейка. На этот раз вместе со Шнайдером. Солдат уверенным шагом подошел к штандартенфюреру и резко, пытаясь сократить мучения, поднял его с пола за здоровое плечо и облокотил полковника на себя, помогая ему добраться до машины, которую пригнал прямо ко входу в кинотеатр. — Я еду с вами, — резким и холодным голосом вдруг сказала Шошана. — Это плохая идея, мадмуазель, — бросил Шнайдер еврейке, однако та словно не услышала его или сделала вид. Девушка вышла вслед за солдатами и села в машину на заднее сиденье, вместе с Ландой. — Куда вы его везете? — Домой, — безучастно бросил ей Шнайдер, поворачивая руль. — Домой?! Ему нельзя домой! Нужен врач, отвезите его в больницу. — Исключено, на полковника было совершенно покушение, и пока стрелявший на свободе, ему лучше быть дома. Эммануэль закусила губу. Конечно немецкий солдат не был свидетелем той сцены у кинотеатра, и он не мог знать, что стрелявший на самом деле целился в неё. — Но ему нужен врач! — Врач приедет к нему сам. Я позабочусь об этом, мадмуазель. А вы, раз уж решили ехать с нами, сделайте так, чтобы он находился в сознании, пока доктор едет к нему. * * * * * Кризис идеалов. Наконец в спальне, на кровати, где ещё вчера засыпала еврейка, лежал штандратенфюрер. Врача не было целую вечность, хотя часы и показывали какие-то жалкие пятнадцать минут. Девушка сидела на стуле, возле кровати немца и неотрывно смотрела ему в лицо, контролируя, чтобы его глаза были все время открыты. Ещё недавно он был в бессознательном состоянии. Оттого девушка судорожно стремилась не пропустить момент, когда тот вновь начнет погружаться в беспамятство. Мужчину то и дело клонило в сон, сейчас оттенок его кожи стал таким белым, что его скулы и губы стали будто прозрачными для костей. Оберст вновь закрыл глаза, однако Эммануэль тут же схватила его за руку: — Полковник Ланда… — тихо позвала его еврейка, однако тот не ответил, — Ганс, — боясь своего голоса, прошептала девушка. «Ганс» — пронеслось где-то в сознании штандартенфюрера. Тут же в его голове всплыли воспоминания о том сне, когда Эммануэль привели на допрос. Когда он целовал её, а она шептала ему на ухо его имя. «Ганс… Ганс…» Эммануэль уже привыкла к тому, что Ганс Ланда всегда рядом и на него можно опереться, как бы это странно ни звучало. И теперь, когда опять рвались все нити, связывавшие ее с прежней жизнью, она не хотела потерять его. Только не его! Сейчас Шошанна смогла хорошо рассмотреть лицо Ланды, и ужаснулась, увидев покрывающую его ужасную бледность, и, застывшее на нем выражение муки, которое не стерло даже недавнее беспамятство. Дыхание раненого было медленным и тяжелым. «Он был ранен, когда защищал меня», — подумала она. Эммануэль положила ладонь на его широкую грудь, покрытую сейчас нездоровым холодным потом. Ей страстно хотелось вернуть его к жизни, влить в него силу, которую она только что ощутила в себе, когда осознала, что не смотря на войну, она все ещё живет. Живет благодаря ему. Ганс вздрогнул. Должно быть, непривычная нежность этой теплой женской руки пробилась к его сознанию сквозь пелену беспамятства. Всё это время Шошанна с нетерпением и тревогой ждала его первого взгляда. Что в нем будет: мука агонии или признаки возвращения к жизни? Наконец немец открыл глаза и посмотрел прямо на еврейку. Ей показалось, что черты раненого исказила чуть заметная дрожь, и она нагнулась к нему еще ниже, внимательно вглядываясь в его лицо. Он шевельнулся и приоткрыл плотно сомкнутые губы, как бы пытаясь глотнуть воздуху. Выражение у него было страдальческое, а она ничем не могла ему помочь. И от этого ей казалось, что она тоже чувствовала острую боль. В плече и во всём теле. И всё же встретив его взгляд, она успокоилась. С открытыми глазами штандартенфюрер уже не выглядел таким слабым, и все то волнение и растроганность, которые Эммануэль испытала, увидев этого крепкого мужчину поверженным, быстро рассеялись. Хотя он долго находился без сознания и, наверное, видел все как в тумане, его взгляд не утратил глубины и осмысленности. На мгновение он обратился вверх, к высокому, скудно освещенному потолку, затем уперся в низко склоненное лицо еврейки. И в то же мгновение она поняла, что раненый еще не вполне владеет собой — он никогда прежде не смотрел на нее таким пожирающим, восторженным взглядом, никогда — даже в тот страшный день, когда, убив двух пытавшихся изнасиловать ее полицейских, он сжал ее в своих объятиях. Одним единственным взором он признавался ей сейчас в том, в чем, наверное, ни разу не признался себе самому до конца. Закованная в жесткий панцирь политических и идеологических ограничений его любовь могла вырваться наружу лишь в такой миг, какой наступил сейчас, когда охотник за евреями был очень слаб и не заботился о том, что о нем могут подумать его ближние. Сейчас штандартенфюрер СС утратил и силу, и всю свою респектабельность, которой устрашал и, в то же время, привлекал обычно. Он лежал перед Эммануэль с обнаженными широкими плечами и голым массивным торсом, на котором проступали капли холодного пота. В этой его беспомощности было что-то трогательное: лежащий без чувств, ослабевший от боли мужчина, такой же, как и все остальные. Из такой же плоти и крови, как она, как Пьер, как все нормальные люди. В таком непривычном виде еврейка, пожалуй, могла бы его и не узнать. Какая глубокая пропасть пролегла между безжалостным охотником за евреями, сидящим с пером и чернильницей напротив изувеченных людей, выбивая из них нужную информацию, и этим мужчиной, полуголым и беззащитным. У ошеломленной девушки вдруг мелькнула нелепая, неподобающая мысль: «А ведь он мог бы умереть сегодня… Мы могли бы никогда больше не взглянуть друг другу в глаза, стоя так близко. Он бы никогда больше не смог коснуться моих губ». Внезапно полквоник Ланда показался ей очень близким, будто он в какой-то мере принадлежал ей, и она с возросшим беспокойством ласково коснулась его лба рукой. Ганс не закрывал глаз, однако образ Шошанны казался ему таким светлым и далеким, что мужчина не мог разобрать реальность ли это, или его мозг решил подарить ему образ еврейки перед тем, как полностью отключиться. — Спасибо, — тихо прошептала Шошанна немцу на ухо. Она была так близко к его лицу, что оберст смог рассмотреть её голубые глаза, с которых на его щеки капали горячие слёзы. Немец не ответил. Он слышал её шёпот, но его горло словно онемело от слабости во всём теле. Тогда девушка ещё ближе склонилась к мужчине и нежно погладив его волосы, коснулась губами его лба. Еще час назад, она не могла даже подумать, что когда-то сама потянется к полковнику СС, чтобы поцеловать его. Но в мире была война. И если спокойствие на французских улицах и позволило ей забыть об этом, то ненадолго. Однако в этот же момент от неожиданного открытия, что она способна столь легко начать испытывать подобное влечение к немцу, Шошанне сделалось почти страшно. Ведь нельзя же вот так, полностью, отрешиться от своего прошлого, одним махом отбросить все то, что сделало ее такой, а не другой, наложило на нее свой отпечаток. Нельзя так просто отречься от тех, кого она когда-то любила… или ненавидела. Это поистине чудовищно! И однако это было так. Бедняжка, она чувствовала, что в придачу к тем переживаниям, что сейчас съедали её изнутри, она лишилась даже своего прошлого. Она подошла к той поре жизни, когда единственное богатство, которым владеешь и которое никто не сможет у тебя отнять, это ты сама и твоё настоящее. Еврейка вдруг спросила себя о том, почему же она не может себе позволить быть с тем человеком, которого так полюбила? Когда-то он убивал подобных ей. Но сегодня… Сегодня ведь все иначе. Сегодня он убивает за неё, идёт против присяги. Он пошел против своих убеждений, ради любви к ней. Так может и ей позволительно уступить кризису идеалов? Может и она вольна позволить себе любить немца?

* * * * *

Наконец пришёл врач. Это был тот же мужчина, что когда-то привел её в чувства, в кабинете оберста. Это были, казалось, самые жуткие часы в жизни Эммануэль. Пока врач вырезал из плеча немца пулю, она смотрела в лицо Ланды, который, откинув голову назад, сжимал зубы, пытаясь сдерживать стоны и хрипы боли. По его вискам стекали крупные капли пота, которые Шошанна смачивала полотенцем, пропитанным ледяной водой. Штандартенфюрер не кричал. Он ни сказал ни слова. После фразы доктора, которую он обронил, причиняя немцу очередную порцию боли и страданий, Шошанне и вовсе сделалось плохо. «Ничего! Вы и не такое терпели! Справитесь» — сказал врач. Девушке сделалось дурно от одной только мысли, какие страдания души и тела может вынести человек под властью политиков! Наконец доктор зашил рану и отошел от немца. Тот выглядел совсем плохо. Подушка и покрывало были испачканы кровью, обнаженный торс блестел от холодного пота и спирта, которым мужчина в белом халате дезинфицировал рану и одновременно с этим поил оберста. Ресницы Шошанны слиплись от слёз, однако она наконец вздохнула с облегчением. Все было позади. — Я закончил, мадмуазель. Рана вообщем-то неглубокая и небольшая. Хотя пуля конечно усложнила мне задачу. Теперь-то он через пару дней встанет на ноги. Идёмте, мисс. — Я никуда не пойду, — твердо ответила Шошанна, подняв встревоженный взгляд на врача. — Но вы ему ничем не поможете сейчас. Да и к тому же вы ему никем не приходитесь. — Это неважно, — процедила еврейка. — Ну как знаете, мадмуазель, — прыснул уставший доктор и наконец вышел из комнаты.

* * * * *

Глупая еврейка.

Эти два дня прошли для Эммануэль как в тумане. Она меняла повязки немцу и пыталась его кормить. Но у того были силы лишь выпить лишь пару глотков воды. Они почти не разговаривали, только обменивались короткими взглядами. Однако и он и она прекрасно понимали друг друга. Она понимала, когда Ланде было больно, а он знал, когда она уставала и приказывал ей спать. Девушка и правда сильно измучилась за эти несколько дней, её сон стал неглубоким и очень беспокойным. Ей постоянно снились выстрелы, кровь и он… Его руки, которые её обнимали, его губы, ласкающие ее тело. В одну из ночей она проснулась от голоса немца. Шошанна тут же села на кровать рядом с Гансом, однако глаза мужчины были закрыты. И все же он говорил во сне. И с его губ слетало одно лишь имя — Эммануэль. Однако уже спустя два дня немец практически полностью окреп. Температура держалась, но не сильная. От того Ланда смог вставать с постели и даже работать над документами. Он делал сотню звонков, отдавал приказы по поводу предстоящей кинопремьеры. Он выздоравливал. И вместе с этим, отношение его к еврейке становилось все более холодным. Когда она пыталась делать ему перевязки, он сопротивлялся. Когда она готовила ему еду, он не притрагивался к ней. — Полковник, — тихо позвала немца Шошанна, зайдя к нему в комнату, спустя эти несколько дней безмолвия. Ланда не ответил девушке. Он что-то тихо записывал в свой блокнот, сидя за массивным столом в гостиной. Еврейка закусила губу. — Полковник Ланда, я так и не поблагодарила вас за свое спасение, — тихо продолжила девушка. Мужчина замер, и ручка в его руке остановилась на полуслове: — Не стоит, мадмуазель. Эта холодная реплика, которая звучала так, словно мужчина жаждал, чтобы она замолчала, выбила её из равновесия. Она больше не могла держать в себе все возмущение, которое копилось в ней эти дни: — Неужели вы совсем ничего мне не скажете, оберст? — Что вы хотите услышать, мисс Мимьё? — Вы относитесь ко мне так, словно я для вас абсолютно чужой человек! Как у вас получается сохранять эту черствость?! — Но вы же сами хотели этого от меня! Не так ли?! — резко прервал ее оберст, громким и резким голосом, в котором читалась издевка, — сначала вы возвращаетесь меня к жизни, целуете меня, а потом требуете от меня любви, которую так яростно отвергали? — Я не требую от вас любви! Но я же вам не чужая! Мужчина встал из-за стола и резко, почти в плотную, подошел к еврейке: — Зачем вы остались здесь? — хриплым голосом спросил мужчина, обжигая лицо девушки своим дыханием. — Я волновалась за вас! — Глупая еврейка. Я хочу тебя, понимаешь? Я хочу тебя так, как никогда не хотел ни одну женщину. Но более того, я люблю тебя и поэтому не позволю себе коснуться тебя даже пальцем, — с нескрываемой яростью и вожделением прошептал Ланда еврейке. Шошанна неотрывно смотрела на оберста. Их взгляды скрестились словно шпаги, её грудь вздымалась так часто, что, казалось, в следующую секунду её рассвирепевшее сердце выскочит из груди. — Хорошо, полковник. Я уйду. Но я не забываю про то, что вы спасли мне жизнь. Я приду к вам поменять повязку послезавтра, — без толики несдержанности ответила девушка, уткнувшись взглядом куда-то за спину мужчины. Ланда сжал губы и отошел от девушки. Про себя он молил её, чтобы она сейчас же убежала из его квартиры. В один момент у него в голове пронеслась ужасная мысль — «даже пытал я неправильно». Каждый раз немец, находя еврейские семьи, стремился их разлучить, думая, что этим причиняет им ужасную боль. Но как оказалось куда мучительнее находиться все время так близко к любимому и не сметь коснуться его. От этих мыслей штандартенфюрера отвлек звук захлопнувшейся двери. Теперь он снова остался один.

* * * * *

Она коснется его губ…

— С чего ты вдруг решил пригласить меня? — раздался заигрывающий женский голос в полутьме. — На допрос Бриджит. Я пригласил тебя на допрос, — послышался в ответ низкий голос штандартенфюрера. В комнате раздался женский заливистый смех: — От чего же ты позвал меня к себе домой, м? — Чтобы у нас не было свидетелей, дорогая Фон Хамерсмарк. Скажи, это ты стреляла в мисс Мимьё? — Что? В неё стреляли? Когда? — блондинка распахнула глаза и, подойдя ближе, попыталась взять немца за руку, однако тот отстранился от актрисы. — Да, четыре дня назад у её кинотеатра. В глазах женщины блеснул хитрый огонь: — Боже, это ужасно! И как она сейчас? — С ней все в порядке. Ведь ты промахнулась. Неужели в кино вас не учили стрелять из бутафорского оружия? — Ганс, — девушка вдруг серьезно посмотрела на оберста, — черт возьми, я бы с удовольствием это сделала, но боюсь, что у твоей француженки и без меня нашлись добродетели, готовые ее пристрелить. — Так это была не ты? — немец с хитрым прищуром посмотрел прямо в глаза немке. — Я бы не промахнулась, Ганс, ты же знаешь, — повела плечом блондинка, хмыкнув с напускным равнодушием. — Да, ты бы не промахнулась… — Вот видишь. — Так может ты стреляла в меня? — Что? — девушка замерла и с ужасом уставилась в глаза мужчине, — в тебя стреляли? Ресницы Бриджит тут же намокли от слез и губы едва заметно вздрогнули. Ланда тихо, словно анализируя реакцию актрисы, наблюдал за ней. — Я просто спросил, Бриджит. Никто не ранен. Я тебе верю. Слёзы прочертили мокрые дорожки на щеках актрисы, и та, с жаром обняла оберста. Вжавшись лицом в его рубашку. — Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучилась, Ганс, — прошептала Бриджит в шею немцу, — я так скучала по твоему запаху. — Бриджит, — Ланда взял актрису за запястья и отнял её руки от себя, — тебе пора. Девушка нервно рассмеялась, вскинув голову наверх, отчего её слёзы заблестели ещё ярче от приглушенного света лампы. — Я ведь знаю, что ты меня хочешь, Ганс, — закусив губу вдруг ответила девушка, — я вижу, когда в мужчине сидит неутоленная страсть. — Бриджит… Немец замер на полуслове от того, что Фон Хамерсмарк притянула его к себе, схватив за галстук и, посмотрев немцу прямо в глаза. — Я всегда умела выбирать мужчин, — прошептала немка на ухо оберсту, — в отличие от этой француженки. — Это худшее из умений, которых я лишена, мисс Фон Хамерсмарк. Ланда метнулся взглядом к двери, где вот уже несколько минут стояла еврейка. Она была как всегда красива в своей простоте, её белая майка и холщовые брюки красиво обрамляли её фигуру в полутьме. И она видела его и её. В полутьме, эта сцена казалась куда более интимной. — Мадмуазель Мимьё? Вы так любезны, что вновь зашли ко мне, — с иронической полуулыбкой вдруг поприветствовал девушку немец. — Я ненадолго, Герр оберст. Я пришла поме… — Я рад, что вы пришли, — перебил её немец, поскольку не хотел получить изрядную долю заботы и сочувствия от актрисы, которая все еще не знала, что штандартенфюрер был ранен, — спасибо. Я получил нужную мне информацию, вы свободны, — безучастно бросил Ланда актрисе. Та сощурила глаза и изогнула губы, будто увидела что-то противное и гадкое: — Ненавижу тебя, — прошептала Бриджит на ухо немцу, который все еще стоял близко к ней. Затем девушка с силой оттолкнула оберста и вышла в приоткрытую дверь, возле которой осталась стоять Шошанна. — Итак, мадмуазель Мимьё, вы тоже пришли выразить мне свою неприязнь? — Я прошла сменить вам повязку, как и обещала. — Думаете, что ваша компетенция выше, чем у врача? — Нет, Герр оберст, просто я буду благодарна вам, если вы позволите мне помочь вам, избавив меня от чувства вины. Немец сжал губы: — А тот ваш поцелуй в лоб, это было тоже только для того, чтобы избавиться от чувства вины? — немец и сам не понимал, почему ему хотелось уколоть девушку побольнее. — Можете считать и так, — резко ответила еврейка и прошла в гостиную, где стоял Ланда, — раздевайтесь. — Мадмуазель Мимьё, я ценю ваше участие и заботу, но…- немец не успел договорить. Эммануэль подошла к мужчине и молча начала расстегивать пуговицы на его выглаженной рубашке, отчего у того в момент перехватило дыхание. — Вы цените их не только во мне, полковник. — Что вы имеете ввиду? — вдруг серьезно спросил мужчина. — Ваш разговор с мисс Фон Хаммерсмарк был мало похож на допрос. Ланда едва сдержал хитрую улыбку. — Отчего же? — Вы и сами все знаете. — Это не ответ. — Нет. Это ответ, просто не тот который вы хотите услышать, — резко ответила девушка, снимая с плеч немца рубашку. — Да, вы правы, — вдруг задумчиво ответил Ганс хриплым голосом, — я хочу услышать от вас нечто другое. — Что же? — девушка сняла бинт с раны оберста, молясь чтобы тот не заметил, как дрожит ее рука с ваткой, смоченной спиртом. — Вы меня ревнуете, мадмуазель Мимьё? Девушка попыталась нервно рассмеяться, однако попытка это была просто жалкой, учитывая то, кто перед ней стоял. — Не мечтайте, оберст, — сказала срывающимся голосом девушка, пытаясь оторвать часть бинта от мотка. — Я мечтаю совсем о другом, Эммануэль, — послышалось где-то вблизи от её лица. Мужчина накрыл ладони девушки своими руками и с легкостью оторвал кусок бинта. — Ваша мечта давно ушла отсюда. Но может быть вы успеете её догнать. Девушка накладывала бинт на рану оберста, стоя неприлично близко к нему. Когда же она огибала белой тканью его руку, она практически прижималась к нему всем телом, чтобы дотянуться другой рукой до белого мотка. Она чувствовала его дыхание на своем затылке. Чувствовала его тепло от торса и рук. И она чувствовала его желание. — И все же вы ревнуете меня, мадмуазель? — послышался бархатный голос Ланды у её виска, отчего девушка на мгновение замерла. — Нет, Герр оберст. — Уверены? — В чем? — руки девушки тряслись от непонятно ей чувства жара, разливающегося по всему телу. — В том, что в ваших словах нет ревности. — Да, я ревную вас, полковник! — наконец сорвалась Шошанна, отчего тело штандартенфюрера едва заметно дрогнуло. Мужчина молчал. Он не смел прикоснуться к девушке, пообещав ей, что не принудит её к отказу от своей позиции и прошлого. Наконец Эммануэль подняла голову и посмотрела в лицо Ланде, охотнику за евреями: — Довольны? Это вы хотели услышать?! Немец молчал. Его серые глаза прожигали её, и под этим взглядом, у девушки что-то начинало плавиться под грудиной и отдавать жаром в низ живота, завязываясь в крепкий узел. Ганс сглотнул, и девушка посмотрела на губы оберста, которые были так близко к ней. Секунда, и она сможет почувствовать их тепло. Сама не осознавая того, что с ней происходит, Эммануэль встала на носки, положив ладони на скулы Ланды, забираясь левой рукой в его волосы. Её губы коснулись его гладко выбритого подбородка. Однако мужчина все ещё не смел сам прикоснуться к девушке. Шошанна вновь поцеловала мужчину в щеку. Она делала это медленно, будто дразня его. На самом же деле она просто пыталась запомнить его запах, это ощущение своих губ на его коже… Оберст закрыл глаза, чуть склонившись вперед, желая быть ближе к девушке. Эммануэль коснулась губами уголка его рта, тут же ощутив судорожный выдох немца. Эти поцелуи были такими невинными, но даже они казались для Ланды настоящей наградой. Пусть только она коснется его губ своими, и тогда он позволит себе обнять её и поцеловать так, как они давно хотели втайне друг от друга. Любить её этой ночью так, как она бы этого захотела. Только пусть она коснется его губ…