Глава 35

Эти полосы чёрно-белые. Я нашёл любовь, но потерял в неё веру. Она жива, и она ещё дышит, И я чувствую, она меня тоже ищет. Нервы — Вороны

Людям свойственно привыкать ко всему хорошему слишком быстро, забывая о правиле чёрно-белых полос. Маша много времени проводила с семьёй, не замечая, как боль в сердце притуплялась. Походы с отцом на природу дали свои плоды, а вечера с мамой заканчивались долгими разговорами и просмотром старых фотоальбомов, где на каждую фотографию у мамы находилась история, от которой всегда улыбка на лице застывала. Олег закрыл сессию и приехал в город. С Машей они встречались почти каждый день, часто зависая у него дома за приставкой, соревнуясь в мортал комбат, кто лучше запомнил комбинации кнопок и у кого сильнее пальцы и выдержка, которые позволяли не впасть в панику и не тыкать на всё подряд. Либо они проводили душевные вечера на кухне у Маши дома: что-то готовили, а потом наслаждались своей же стряпнёй за просмотром очередного фильма. Об Антоне они не говорили. Его имя всё реже встречалось у неё в голове и в диалогах. Лишь изредка она могла ночью залезть в галерею на телефоне и вновь вспомнить тот период жизни, в котором она была абсолютно счастлива. Но чем дольше она была в родных местах, тем сильнее замыливались воспоминания. Не правы те люди, кто говорит, что время лечит. Не лечит оно нихрена — людям просто свойственно забывать. Мы просто наполняем мозг новыми воспоминаниями, которые незначительны, но своим количеством перекрывают ту яркость чувств, что мы испытывали тогда. И Маша пытается наполниться до отказа новыми событиями, ища встреч со старыми знакомыми, проводя всё своё время с друзьями, иногда придумывает что-то новое, занимается творчеством. Она даже встретилась со своими одноклассниками в баре, где выпила гораздо больше своей нормы, что Олегу пришлось стаскивать её со стола, куда она хотела залезть с пьяными танцами. И девушка прекрасно отдавала себе отчёт в том, что делает: она говорила Олегу что-то про новые ощущения, которые заполнят пустоту внутри, но парень считал это за обычный пьяный монолог, который она на утро не вспомнит. И это оказалось правдой. Единственное, что она запомнила с того вечера: пиво с водкой правда лучше не мешать. И вроде всё шло своим чередом: лето выдалось жарким и богатым на воспоминания о доме. С отцом она выбиралась на природные карьеры, где подолгу купалась в нагретой солнцем воде. С Олегом и мамой пару раз ездили на дачу, где душевные посиделки с шашлыками заканчивались совместным любованием на звёзды и луну. Маша привыкла к этому состоянию: когда ветер в голове гуляет и единственное, что волнует — как не обгореть на очередной жаре. Никаких лишних мыслей, никакой ненависти к самой себе за свои же слабости. Одно расслабление и вера в то, что всё не так уж и плохо в этой жизни. И ночные воспоминания об Антоне сменялись прокруткой в голове прошедшего дня. И она засыпала с мыслью, что ей точно есть, что вспомнить за это лето. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Как и это лето. Как и эти два месяца. И вот, наступила та меланхоличная пора, которая слишком быстро вытягивает все силы, накопленные за лето. Маша вернулась в город, где огромные бетонные кирпичи-панельки давят на плечи, заставляя горбиться и прятать руки в карманы толстовки. Где асфальт пыльный покрывается сухими листьями, которые всегда так отвратительно хрустят под ногами, превращаясь в мерзкую жижу после первого дождя. Маша вернулась в универ. Третий курс для неё начался слишком легко. И непонятно: оправдались ли это слова старших курсов о том, что после второго года нагрузка снижается, или это просто Маша слишком быстро погрузилась в учёбу, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями и головой. Она брала дополнительную работу: делала какие-то мелкие домашки для младших курсов, зарабатывая этим себе копейку. И девушка ловила себя на мысли, что, даже если бы ей не платили за эти переработки, она бы всё равно их делала. Куча воспоминаний, накопленных за лето, это, конечно, замечательно. Но не когда пытаешься искусственно поднять их значимость в собственной голове, чтобы просто забыть о том счастье, к которому так же когда-то слишком сильно привык. Она выбрала совсем не тот путь, о котором ей говорили родные: продолжает думать, что бежать от боли гораздо проще, чем принять её. Маша почти не курит. Она снова вернулась к своей "норме": одна пачка растягивалась на месяц, а то и больше. И ей кажется это хорошим знаком. Однако трудоголизм — это особый вид зависимости. Его не замечаешь, всё глубже погружаясь в работу. И так, пока не наступит выгорание. Та самая точка, когда от бега начинает колоть в боку и приходится остановиться, посмотреть вокруг, чтобы оценить, что в итоге изменилось. И понимаешь: ничего. Она исправно посещает все пары, не давая себе ничего пропустить. Даже когда простывает — всё равно ходит, изредка шмыгая носом на лекциях. И это не уходит от внимания Лены. Той самой девушки с красными волосами, которая из обычной одногруппницы и коллеги стала подругой. Да, Маше всё ещё сложно доверять, но, когда она думала о ней, то приходила к одному простому выводу: если что-то случится, то она точно сможет обратиться за советом именно к ней. Лена была из тех людей, кто никогда не лез не в своё дело. Она, конечно, замечала, что с Машей что-то не так, но никогда не позволяла себе трогать её за душу. Она знала, что Маша сама откроется, нужно лишь подождать и быть рядом. И девушка чувствовала её поддерживающий взгляд, направленный ей в спину, когда они расходились у здания универа. Где-то в октябре они всё-таки сходили на постановку "Догвилля" от местного театра. И Маша была под таким впечатлением, что на мгновение у неё слетела маска непринуждённости и холодной отстранённости, а на лице появилась искренняя улыбка. Лене даже показалось, что её глаза горели чуть ярче в тот вечер, а голос стал громче и чётче. Они ещё с час стояли на автобусной остановке, обсуждая игру актёров и как же хорошо подобрали девушку на главную роль. Лена никогда не видела Машу такой настоящей и, наверное, счастливой. Но на следующий день маска вернулась. И, казалось, стала крепче, чем когда-либо. Вновь капюшон на голове, сгорбленная спина и пустой взгляд. Небольшая улыбка, когда они встретились взглядами. И Лена поняла: дальше так продолжаться не может. В этот день они вновь обсуждали очередной проект и свои наработки, сидя на скамейках у торгового центра, находящегося прямо напротив универа. И, когда разговор подошёл к своему завершению, а Маша поднялась со скамейки и попрощалась, Лена дёрнула её за рукав чёрной толстовки и выпалила, как на духу: — Маш, я вижу, что с тобой что-то происходит. И я чувствую, что это "что-то" приносит тебе боль. И я не твой психолог, ты, конечно, можешь не доверять мне столько, сколько считаешь нужным, но сказать ты мне можешь всё, что захочешь. И с этого дня что-то изменилось между ними. Маша тогда опешила, но не показала этого. Просто улыбнулась и кивнула, уходя к автобусной остановке. А вечером того же дня, когда она осталась один на один со своими мыслями, девушка зачем-то взяла и позвонила ей. Это произошло в моменте, а когда на том конце провода сняли трубку, то все слова потерялись. Она ничего ей не сказала, а просто предложила посмотреть фильм, используя какой-то сайт, который позволяет друзьям смотреть видео на расстоянии. И Лена тогда поняла: лёд на душе Маши тронулся. Потому что кому попало не предлагают марафонить новый сезон любимого сериала. Они много разговаривали. Узнавали друг друга, хоть и не открывались до конца. И это казалось нормальным. Они словно просто нашли в друг друге ту поддержку, которая выражается не словами, не советами, а простым времяпрепровождением. Их разговоры всегда были о чём-то отвлечённом, а встречи — долгие и такие душевные. Лена помогала Маше открыться этому миру, учила видеть во всём ужасном что-то хорошее. И помогала принять себя. Было пару дней, когда Лена хватала Машу за руку и вела на мастер-класс по хип-хопу от какого-то классного хореографа, который приехал в их город на один день. И Маша соглашалась составить ей компанию, потому что это лучше, чем сидеть в четырёх стенах и давиться этой болью, которая с каждым днём становится всё больше, а бег от неё — медленнее. Но она не замечала этого, выплёскивая всю энергию в танце. У неё, конечно, многие движения выходили грязными, иногда она не попадала в ритм или что-то забывала. Но Маша всегда выкручивалась и что-то придумывала новое. Потому что она по натуре — создатель, не боящийся экспериментов. Она сама об этом говорила. И с такими насыщенными неделями проходила её жизнь, в которой, как казалось Маше, наконец-то наступила белая полоса. Город вроде не такой уж и серый, а люди иногда могут улыбаться. Маша стала это замечать. Она стала воспринимать эту светлую любовь, которую испытывала с Антоном, просто очередным неудачным опытом. Старалась не думать о несправедливости в жизни и никого не винить в произошедшем. Думала лишь о своём будущем и что будет делать дальше. И Маша понимала: она повзрослела. Наступил тот период, когда понимаешь одну простую истину: помощи не будет, в этом мире ты предоставлен только самому себе. Очередной учебный день ноября заканчивался отвлечённым разговором Лены с Машей на скамейках. Одногруппница раскуривала сигарету, от которой Маша отказалась. Небо затянуло тучами, а под ногами уже лежал слой снега, перемешанного с песком, которым посыпали дороги во время гололёда. — В этом году вечеринка планируется новогодняя? — спросила Маша, сразу же блокируя воспоминание о новогоднем вечере прошлого года. — Не знаю, — пожала плечами Лена, выдыхая дым, — как внеучебный отдел решит. Там сейчас одни душнилы сидят: им главное, чтобы по документам всё соответствовало, а что там студенты думают — похуй. — Фу, бюрократия, — поморщила нос Маша. — И не говори, — усмехнулась девушка. — Вообще хочу уйти из культмасса. — Уходи, — тут же отозвалась Маша, ловя на себе удивлённый взгляд. — Что? Ты слишком много делаешь для универа, а он этого не ценит. Развивайся сама, у тебя ведь много талантов. — Да, наверное, ты права, — вздохнула она, кинув бычок себе под ноги. — Никогда не делай то, что ненавидишь, — проговорила Маша, поднимаясь со скамейки, чувствуя, как от холода немного замёрзли колени. — Не хочешь в Поль сходить, кофе выпить? Дубак лютый. — Не, я пас, — Лена поднимается следом, — много дел дома. — Ладно, — улыбается девушка, давая понять, что не обижается, — удачи тогда. — Да, спасибо! Короткие объятия, и вот Маша уже на пороге кофейни, находящейся возле университета. Народу тут совсем немного, поэтому она быстро заказывает себе большой латте и садится где-то в глубине зала, чтобы никто не мог её потревожить. В последнее время ей довольно сложно оставаться одной. Но и общаться с новыми людьми — то ещё испытание. Либо она старается быть с друзьями, либо находит себе какое-то отвлечённое занятие. Быть наедине с собственной головой для неё трудно, тем более когда там слишком много мыслей о прошлом и ярких воспоминаний, которые сейчас отдают тупой болью. Она достаёт из рюкзака старый потрёпанный скетчбук, чтобы сделать небольшую зарисовку. Вновь ищет себе дело, лишь бы не думать. Но судьба играет с ней злую шутку: Маша открывает блокнот на прошлогодних рисунках, где все развороты усеяны его портретами, в которых голубые глаза в душу смотрят. Девушка замирает. Рассматривает каждую деталь, каждый штрих, даже стёртые линии замечает. Проводит дрожащими пальцами по одному из портретов, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Листает дальше, надеясь не наткнуться на очередные наброски его лица — но их там только больше. И в голове вновь возникает навязчивый вопрос: "почему?", наложенный поверх всплывающихся воспоминаний. Можно пытаться забыть, можно погружаться в работу, игнорируя щемящее чувство в груди, можно блокировать прошлое, не давая ему появляться в голове. Можно. Только толку от этого нет. Всё возвращается с тройной болью, когда остаёшься один на один с самим собой. Она чувствует злость от собственной слабости. С силой захлопывает блокнот и кидает в открытый рюкзак. Придвигает к себе чашку и делает большой глоток, слепо веря, что нежная пенка успокоит её натянутые нервы. Девушка не сразу замечает микродвижение рядом с собой и внезапно возникшую тень. Вздрагивает сильно, когда слышит своё имя: — Маша? — девушка поднимает взгляд и видит того, кого совсем не ожидала. — Сергей… — она запинается, пытаясь вспомнить его отчество. — Просто Серёжа, — просит он. — Я присяду? Маша видит в его глазах какую-то надежду и некую неготовность к отказу, что она машет ему рукой, разрешая составить ей компанию. Да и это гораздо лучше, чем позволять мыслям сжирать её. Серёжа, улыбнувшись, присаживается напротив неё, стягивая свой бежевый шарф и расстёгивая пальто. — Как голова? — усмехнувшись, решается спросить он, хоть и понимает, что это глупый вопрос. — Да всё в порядке с ней, — закатывает она глаза с вежливой улыбкой, — год уже прошёл. И она замолкает, немного опустив голову. Целый год. Она и не заметила, как быстро пролетело время. Серёжа замечает её заминку и аккуратно наклоняется к ней, поджимая губы. Хочет спросить что-то, но долго не решается. — У тебя как дела? — спрашивает Маша, решая разбавить давящую тишину. — У меня всё как обычно, ничего интересного, — усмехается он. — Ты как? Вопрос, который Маше уже, признаться честно, порядком надоел. А некое сочувствие, замеченное в карих глазах напротив, и вовсе стало для неё последней каплей. Словно, казалось бы, такой простой и отвлечённый вопрос задел ту самую гниющую дыру в сердце. — Серёж, давай вот по-честному, — резко начинает Маша, — если ты об Антоне хочешь поговорить — так и скажи. Мне твои отвлечённые "как ты?" не нужны. Она не помнит, когда последний раз произносила его имя. И ей даже показалось, что внутри всё дрогнуло от вибрации сложенных букв. Серёжа в ответ вздыхает, и Маша понимает: она его раскусила. — Ты права, извини, — он виновато улыбается, пытаясь остудить пыл девушки. — Я хотел узнать, как ты после всего, что произошло, — произносит это тихо, словно боясь что-то взорвать в ней. — А как может чувствовать себя девушка, которую просто бросили, не сказав при этом ни слова? — Маша нервно усмехается и наклоняется к Серёже через стол, заглядывая в глаза. — Хуёво, Серёж. — Не хочешь поговорить об этом? — зачем-то спрашивает он дальше, сам не понимая, как же сильно задевает её больную душу. — О чём можно здесь говорить? — Маша потихоньку начинает закипать и скрещивает руки на груди, откидываясь на спинку дивана. — Я даже слышать ничего не хочу об Антоне. Он обманул меня! — Маш, не руби с плеча, подожди, — спокойно продолжает Серёжа, пытаясь своим тоном сбавить тон девушки. — В каком смысле "обманул"? — Блять, Серёж, не строй из себя тупого, прошу тебя, — она сжимает руками толстовку. — Он говорил мне о том, что всегда будет рядом со мной, говорил о сильной любви ко мне, а в итоге просто оставил меня, не посчитав нужным сказать мне правду. Она замолкает на мгновение, прокручивая в голове всё, что только что сказала. Ловит сочувствующий взгляд Серёжи. И её глаза начинают бегать, а губы приоткрываются в немом шоке. Осознание быстро проходит через висок, впечатываясь в мозг. — Невозможно любить, но при этом не говорить правду. Не любил он никогда, просто умело притворялся. — с горечью в голосе произносит Маша. — А если это не так? — осторожно спрашивает Серёжа. — Он сам сделал всё, чтобы я так думала, — нервно смеётся она. — Вместо того, чтобы разобраться нормально в том, что происходит, поговорить со мной лично, он подсылает своего друга, как почтового голубя. — Он не подсылал меня… — Да не пизди, — перебивает его Маша. — Я даже не знаю, почему он так поступил. И из всех возможных вариантов решения той проблемы, о которой я до сих пор ничего не знаю, он выбрал самый худший: просто промолчать и исчезнуть, оставляя меня один на один со своими догадками. У Маши в глазах огонь разочарования, когда она говорит об Антоне. Серёжа чувствует её боль даже сквозь агрессию и резкие слова. Он видит перед собой сломанную девушку, просто использующую защитный механизм, который, когда больно, кричит — веди себя так, будто бы тебе всё равно. Будто бы ничего не может тронуть. — Я сама разбила себе сердце, когда поставила в приоритет человека, у которого я, оказывается, в приоритете никогда не стояла, — продолжала Маша. — Маш, тут всё не так просто, — вставляет он, — и я бы хотел с тобой поговорить об этом, всё прояснить… — А я не хочу об этом говорить, Серёж! — девушка поднимается со своего места, хватая с дивана куртку и кутаясь в неё. — Объясняться передо мной должен Антон, а не ты, — она проходит мимо него, но останавливается, чтобы добавить: — хотя, знаешь, если быть честной, я бы не хотела его сейчас видеть. И Маша уходит, не давая даже слова сказать Серёже. А он понимает, что никакие слова тут и не нужны. От неё в кафе остался лишь след тупой боли и пустая чашка с остатками остывшего кофе. Мужчина понимал, что все те слова, что сказала девушка, были на эмоциях. И нет там на самом деле той ненависти к Антону. Лишь ненависть к себе. Она закрылась. Продолжает жить в собственных воспоминаниях, убегая от душащего чувства вины. Он уверен, что она постоянно думает о том, что Антон оставил её по её же вине. И она ищет эту причину, шатаясь по закоулкам собственного разума, когда остаётся в одиночестве. Но даже не это волнует Серёжу. Он сидит за тем же столиком, нервно постукивая пальцами по дереву и кусая губы. Думает о том, как помочь ей, но сразу же понимает — он здесь бессилен, ведь Маша сама не позволяет ей помогать. Она вновь выстроила эти бетонные стены вокруг остатков больного сердца. И больше не подпускает никого к нему. Думает, что сможет справиться сама, не осознавая, что ломается от этой давящей боли. Серёжа тяжело вздыхает и достаёт из кармана телефон, нажимая на знакомый контакт.

***

Антон вздрагивает, роняя на пол ручку, когда телефон, лежащий на столе, внезапно начинает разрываться от звонка. Он берёт его в руку, параллельно нагибаясь за упавшей ручкой, и чуть не ударяется об стол, когда видит имя контакта. — Вот это ты внезапно, конечно, — смеётся он в трубку, откидываясь на спинку стула. — Как дела у тебя? Давно не созванивались, что… — Я виделся с ней, — перебивает его Серёжа холодным голосом. Антон замирает. Ему даже не нужно уточнять имя этого загадочного местоимения. Он и так прекрасно понимает, о ком идёт речь. И это заставляет его резко подняться со своего места и сжать телефон в руке, пытаясь унять своё сбившееся дыхание. В горле мгновенно пересыхает. — А тебе, — начинает он дрожащим голосом, — не могло показаться? — Я разговаривал с ней. Он закусывает губу и зажмуривает глаза. Вновь это удушающее чувство вины вылезает через дырку в сердце, начиная царапать чёрные раны. Антон уходит на кухню, чтобы налить стакан воды. Всё это время молчит, а Серёжа не нарушает этой тишины. Из трубки слышно лишь его дыхание и тихая музыка, которую часто включают на фон в каком-нибудь кафе. Антон жадно осушает стакан и звучно ставит его на стол, что даже Серёжа на том конце провода отклоняется от телефона из-за громкого звука. — Зачем? — всё же спрашивает Антон, пытаясь звучать чуть увереннее. — Ты ведь сам просил, — усмехается друг, сразу считывая истинное состояние Антона — нет там никакой уверенности. — Я просил приглядывать за ней, а не выяснять отношения, к которым ты вообще не причастен, — огрызается брюнет, опираясь руками о столешницу у раковины. — Ты мой лучший друг, Антон, — перенимает Серёжа его тон. — Какого хрена ты решил, что я просто забью на всю эту ситуацию? — Потому что я тебя просил не лезть в это! — Да пошёл ты на хуй с такими запросами! — теперь огрызается Серёжа. Антон в ответ тяжело вздыхает и ничего не отвечает. Он слышит шум ветра на том конце провода, а затем громкий звук хлопка двери. Проходит, наверное, меньше минуты. Но Антону кажется, что прошла уже целая вечность. Стены начинают сдавливать, от чего ему становится трудно дышать, и он подходит к балконной двери, резким движением открывая её нараспашку. В лицо дунул холодный ветер. Осень в Калининграде в этом году особенно холодная и грязная. Но это лучше, чем душное одиночество на этой пустой кухне. — Я не специально караулил её, чтобы поговорить, — спокойно начинает Серёжа. — Просто случайно увидел её и решил не упускать этот шанс. — Как она? — Антон не слышал его. — Тебе честно ответить? Антон усмехается, и Серёжа слышит этот обречённый вздох в трубке. Доцент знает, что у него нет выбора, ведь его друг всегда говорит правду. И ему неважно, какая она. А по этому уточняющему вопросу Антон понимает, что правда эта — не из приятных. Но внутри всё ещё слепая надежда сидит, что не всё так ужасно, как он думает. — Ты сломал её, — не дожидаясь ответа на свой вопрос, говорит Серёжа. Надежда сгорает, тусклой искрой поднимаясь ввысь, что даже пепла не остаётся. И Антон понимает — всё гораздо ужаснее, чем он думал. Он тяжело дышит и поднимает голову, сверля взглядом потолок. Кусает губы почти до крови и вновь сжимает и разжимает руки, чтобы успокоиться. — Я хотел рассказать ей истинную причину твоего отъезда… — Ты что хотел сделать?! — мгновенно взрывается брюнет, перебивая друга и ударяя ладонью по столу. — Антон, неужели ты думал, что я буду молчать? — Серёжа устало трёт переносицу, всё не решаясь завести машину. — Ты, блять, обещал мне ничего ей не говорить! Так какого хуя, скажи мне, ты сейчас несёшь? — Антон пытается унять свою ярость, начиная наматывать круги по квартире. — Если бы, Антош, ты увидел её сегодня, ты бы тоже всё ей рассказал. Вновь молчание. Антон и подумать не мог, что разговор с лучшим другом может быть таким тяжёлым. Серёжа тоже не думал. Он зачем-то пытается подбирать нужные слова, чтобы ещё сильнее не вывести Антона на эмоции. Но быстро понимает, что этого не нужно. Наоборот, только горькая правда сможет вразумить его. И если не сейчас, то спустя время — точно. — И что она сказала? — вздыхает доцент, опираясь плечом о шкаф. — Я пытался ей рассказать, — продолжает Серёжа, — но она даже слушать не стала. И Антон выдыхает, прикрывая глаза. Тело немного расслабляется, а ярость отступает. — Она вообще ничего не хочет о тебе слышать, — вздыхает друг на том конце провода. — Пытается заглушить чувства к тебе ненавистью. Считай, что твой план сработал, — последнее предложение произносит тихо, даже шёпотом, но Антон его слышит. — Так будет лучше, — спокойно произносит доцент. — Да с чего ты взял это? — Она бы искала меня. Ей это не нужно. — Да хуйня это всё! — срывается Серёжа. — Почему ты решаешь за неё? — Потому что знаю её гораздо лучше тебя! — Ты не можешь знать всего! Ты — не она, твою мать! — друг чуть ли не кричит, но успокаивается, откидываясь на водительском кресле. — Неужели Маша не заслуживает знать правды? Общаться безликими местоимениями было проще. Серёжа знает, на что давит, когда произносит её имя вслух. Молчит, слушая его прерывистое дыхание на том конце провода. Ждёт ответа, когда улавливает тяжёлый вздох. — Ей это не нужно, — слышит Серёжа в трубке и мотает головой, он уверен, что Антон даже догадывается об этом жесте. — Я не буду учить тебя. Сам не люблю это, — говорит друг, наконец, заводя машину. — Ты и сам прекрасно знаешь, что я об этом всём думаю, и я не собираюсь это всё снова повторять. Это твой выбор. — Спасибо, Серёж, — отвечает Антон, глубоко дыша. — Давай, — легко отзывается Серёжа. — На днях спишемся, если чё. Разговор завершается. И оба чувствуют какое-то опустошение внутри. И оба не знают, когда точно снова смогут поговорить, как просто два лучших друга. Серёжа не принимает его выбор, хоть и сказал ему об обратном. Он знает, что Антон это прекрасно понимает. И поэтому ничего не уточняет и даже не наезжает за натянутое прощание, потому что нервов и так уже не осталось, чтобы растрачивать их на пустые конфликты. Оба понимают, что им просто нужно остыть. Антон откладывает телефон на одну из ближайших полок, что прикреплена к боковой стенке шкафа. Пытается глубоко дышать, чтобы унять эти душащие горло чувства. Его тошнит от собственного бессилия и жалости к самому себе. Он сам всё это устроил. Так что он не позволяет себе жалеть. Но, чёрт возьми, он жалеет. И винит себя слишком сильно, чтобы какая-то минутная медитация смогла его успокоить. — Твою мать… — шипит себе под нос, когда понимает, что ничего не получается. Он ударяет кулаком по дверце шкафа, а тот дрожит от напора его ярости. Ему так хочется разбить тут всё к херам, а потом сжечь, превратив в пустошь собственного разочарования. Но он останавливает себя, потому что знает, что это не принесёт никакого облегчения. А сделает только хуже. С верхней полки от вибрации падают несколько книжек, громким звуком привлекая Антона. Он вздыхает и нагибается, собирая их в стопку. Одну, вторую, третью, добирается до ещё одной. Она с такой яркой коралловой обложкой и зелёными квадратами. Антон берёт её в руки и только потом понимает, что это — та самая. Чёртов Иттен. И его труд "Искусство цвета", с которого началась их история. У него никогда не было печатного издания. И только у этого экземпляра немного потёртый корешок и куча стикеров, торчащих из-под страниц. Он поднимается на дрожащих ногах, сжимая книгу в руках слишком крепко. Дурацкие проделки судьбы, от которых он горько усмехается. Ему кажется, что он даже чувствует тепло от этой книги, понимая, что в ней частичка души Маши запечатана. Которую она безвозмездно подарила ему. Антон не знает, зачем это делает. Но он открывает её, чтобы просто вспомнить о ней. Вновь открыть в своей памяти этот ящик, который сам же закрыл на тысячу замков в чертогах разума. Просто почувствовать её. Хотя бы на мгновение. Страницы пахнут печатью, клеем и, совсем отдалённо, свежестью осеннего леса. Но этого хватает, чтобы сердце защемило. И зачем-то он продолжает листать книгу, замечая, как же много в ней пометок карандашом, выделений каких-то цитат ярким текстовыделителем, приклеенных небольших жёлтых стикеров с зарисовками и короткими подписями. В этой книге больше жизни, чем у него сейчас. И вся она — наполнена ею. Той, которую он полюбил. Да и, что уж скрывать, до сих пор любит. Антон понимает, что сделает себе только больнее, если продолжит погружаться в это, но необходимость почувствовать девушку рядом хотя бы в своих воспоминаниях слишком остра. И он начинает вчитываться в выделенный розовым маркером абзац: "Для большинства цветовые сочетания, называемые в просторечии "гармоничными", обычно состоят из близких друг к другу тонов или же из различных цветов, имеющих одинаковую светосилу. В основном эти сочетания не обладают сильной контрастностью. Как правило, оценка гармонии или диссонанса вызвана ощущением приятного-неприятного или привлекательного-непривлекательного. Подобные суждения построены на личном мнении и не носят объективного характера." Рядом с этим абзацем он замечает приклеенный стикер: То есть, гармония для всех людей субъективна? Я могу сказать, что мне нравится сочетание болотно-зелёного и пошлого-фиолетового, и, я уверена, найдутся те, кому это не понравится. Тогда существует ли гармония вообще? А какие отношения между людьми можно назвать гармоничными? Антон улыбается, понимая, что Маша использует книгу как свой личный дневник. Вдыхает в неё жизнь. И Антон читает дальше, чувствуя, как эта "жизнь" позволяет ему легче стоять на ногах. "Учитель должен помогать только как бы слегка, очень естественно, но постоянно и с любовью. Подобно тому, как садовник создает наилучшие условия для своих растений, так и преподаватель должен создать для ребёнка благоприятные условия для его духовного и физического развития. А расти он будет согласно собственным, свойственным ему идеям и силам." Возле этой цитаты прикреплены два стикера. На одном очередной портрет Антона, от чего он даже на мгновение замирает, смотря на эти уверенные штрихи, сразу вспоминая её изящные руки. Мне нравится, что Антон не отвергает идеи. Он даёт этой идее развиться дальше, предлагая альтернативы. И, благодаря этому, я чувствую собственное развитие. Но я ему никогда в этом не признаюсь. Антон смеётся. Маша не убрала эту заметку, зная, что он точно прочитает её. А, значит, она нарушила собственное обещание, пусть и специально. Он глотает подступающий ком и листает дальше. "Люди, которые профессионально работают с цветом, часто склонны руководствоваться собственными пристрастиями в отношении к цвету. Это может привести к непониманию и спорам, особенно в тех случаях, когда одно субъективное мнение сталкивается с другим." Это странно, но мы с Антоном всегда находим общий язык, хоть мы и мыслим по-разному. Мои идеи иногда звучат безумно, но он будто вводит в них некую разумность. Он понимает меня. Для Антона удивительно, как эта девушка, читая о цвете и его возможностях, умудряется проводить параллели с человеческими отношениями. Он всегда видел в ней эту индивидуальность и заинтересованность во всём. Но сейчас особенно остро ощутил её мысли. Будто через эти заметки касается её души. "Серый цвет — это бесплодный, нейтральный цвет, жизнь и характер которого находятся в зависимости от соседствующих с ним цветов. Он смягчает их силу или делает их более сочными. В качестве нейтрального посредника он примиряет между собой яркие противоположности, одновременно поглощая их силу и тем самым, подобно вампиру, обретая собственную жизнь. На этом основании Делакруа отвергал серый цвет как отнимающий силу других цветов." Меня пугают серые люди. Они способны подстраиваться под любого человека, они становятся удобными, не имея при этом за душой ничего интересного. Я боюсь такой жизни: когда всё вокруг становится таким же серым, как и ты сам. Антон замирает. Сверлит взглядом эту заметку и внезапно для себя понимает: он стал тем, кого боится Маша. И тем, кого боится сам. Серым, нейтральным, с натянутой улыбкой, подстраивающимся под окружающий мир, чтобы не выделяться своей опустошённостью. И он пролистывает дальше, пытаясь игнорировать тянущую боль под лёгкими. "Импрессионисты открыли, что холодный синий цвет неба и воздуха постоянно контрастирует с тёплыми оттенками солнечного света, выполняя роль теневых цветов." Он называет меня своим солнцем. А в его глазах я постоянно плыву по тёплому морю. Мы контрастны во всех смыслах, но, при этом всём, гармоничны. Мужчина чувствует, как у него начинают подрагивать руки, а в глазах появляется тонкая влажная пелена. Он глубоко дышит и поднимает голову вверх. Стоит так недолго, пытаясь успокоиться, и вновь возвращается к тексту, ставя себе немую установку: "не сейчас". "Когда мы говорим — "красный цвет", необходимо иметь в виду, какой это красный, и по отношению к какому цвету возникла та или иная его характеристика." Это что-то про ассоциации. Мы так иногда развлекаемся с группашами: спрашиваем друг у друга, какого цвета наши фамилии. Забавно, что каждый день — это разный цвет. Я думаю, каждый человек в зависимости от настроения приобретает какой-то цвет. Антон, когда улыбается, становится похожим на светло-жёлтый или оранжевый. А когда работает, его серьёзное лицо превращает его в синий, такой индиго. Когда он со мной, то становится нежным. Таким светло-розовым цветом. А когда целует меня страстно — это уже бордовый — тяжёлый, благородный, в котором чувствуется слишком много. Я могу продолжать до бесконечности, но у этой бумажки есть конец. Антон чувствует её рядом. Ощущает её тепло, когда проводит кончиками пальцев по чёрным чернилам на жёлтом клочке бумаги. И в этих сравнениях с цветами гораздо больше слов о всех светлых чувствах, чем в таком простом "я люблю тебя". "Синий — это неуловимое ничто, которое всё же постоянно присутствует как прозрачная атмосфера. В земной атмосфере синий цвет разлит, начиная от светлейшей небесной лазури до глубочайшей синей черноты ночного неба. Синий привлекает нас трепетностью веры в бесконечную духовность. Для нас синий цвет — символ веры, как для китайцев он — символ бессмертия." Эта цитата выделена голубым маркером, что для него кажется символичным. Но у неё нет никакого стикера. Лишь карандашная надпись на полях со стрелочкой к этому абзацу. Для меня это Антон. Он захлопывает книгу. Понимает, что слишком ярко ощутил её рядом, утопая в собственных воспоминаниях. И знает, что это слишком больно — жить иллюзиями. Вместе со страницами исчезает эйфория. Антон вновь в пустой квартире, где одиночество слишком сильно сжимает горло. Чувство вины теперь ощущается ещё острее, а собственная серость теперь заметна даже в зеркале, что висит прямо напротив шкафа. Он действительно сломал её. Он знает, что она больше не верит в любовь. И всё, что связывает их сейчас — книга с её откровениями, подаренная её же руками. Единственное, что осталось у Антона от той, которую он, кажется, полюбил ещё сильнее.