Глава 3

      Любовь Андреевне в ресторане при отеле нравится. Да и сам отель, впрочем, тоже. Обслуживание на высоте, персонал вежливый. Порой, правда, настолько, что Гордеева ненароком начинает скучать по Гале — продавщице горячей кукурузы и морских и не очень гадов. Та горланит так, что слышно даже на их, закрытом от бюджетных туристов, пляже. И каждый раз от женского голоса и закрыться хочется и выбежать навстречу, чтобы скупить всё, что та нахваливает.       А всё потому, что Гордеева себя чувствует как те самые бюджетные туристы. Неловко ей, когда всюду подчищают и подносят. Всплывает в голове бабушкин острый голос, говорящий, что «богатые люди от того и богатые, что нечестные и дурные». Только вот к Карлайлу это отнести нельзя было. Тот ведь, вроде как, и не человек вовсе.       Мысль эта успокаивала и давала с относительным спокойствием заказывать польпетте и мильфей, хоть она и не знает толком, что означает и первое и второе. Как выяснилось, не знает и Гоцман, и от того заказывает чашечку эспрессо. Гордеева ему сразу вторую советует: слишком явные следы романтического недосыпа. А ему сегодня Алиску в сафари-парк везти. Не одному, правда, с Розали. Но от этого не легче. У Алисы талант. Точнее — кладезь нескончаемой энергии. И потому Гоцман решается на вторую чашку, пока ожидает своих дам.       — Точно с нами не хочешь? — спрашивает мужчина, а глаза почти просят.       Любовью Андреевна смеется тихо и мотает головой. Сам предложил, сам пусть и везет. Нечего было Джаспера жалеть. Может, тот и вовсе Гоцман вину внушил, чтобы от девчонки отдохнуть. Только вот оказалось, что дело не совсем в отдыхе, а в физиологических потребностях: вампирам, всё же, полагалось есть. Кого именно, Гордеева уточнять не стала, а молча выдворила и Карлайла. И как бы тот не уверял её в своей сдержанности, но спать подле оголодавшего хищника Любовь Андреевне не хотелось. Не отключился ещё совсем здравый смысл, хотя определенно должен был. При таких то обстоятельствах.       Обстоятельство это шагает прямо к ним. И не в черном лощеном костюме, а вполне в приемлемом для туриста шортах и белой рубашке. Сверкает та также, как и острозубая улыбка. Уж слишком у европейцев клыки выпирают.       — Не возражаете, — молодой мужчина не спрашивает. Ставит в известность. Хоть и видит, что и Гордеева и Гоцман ох как возражают против испорченного завтрака.       Любовь Андреевна смотрит теперь на несчастные мясные шарики и с грустью вспоминает мамины фрикадельки. И думает: польпетте это или то, второе….       — Вам что нужно, товарищ? — Гоцман деловито цедит горький кофе. Держится нарочито спокойно, хоть Гордеева знает: от Лёши в таком настроении жди беды. Потому берется исправиться за своего друга раньше, чем со скользких губ вампира упадет хоть слово.       — Вы бы заказали что-нибудь, а то люди смотрят, — тонкая рука неумело подзывает к столику официантку.       Гоцман таращится на неё как на сумасшедшую. Даже палец вон, к виску потянулся. Благо, что вовремя одернулся. А Гордеева делает вид, что не видит. Лёша ей потом спасибо скажет за парламентерские способности.       — Пожалуй, — соглашается член кровожадной партии и смотрит в сторону персонала. Девушка, что Гордееву и не приметила даже, теперь бежит. Краснеет и улыбается глупо. — Мне бы номер узнать и имя.       — Какой номер? — официантка испуганно хлопает глазами и одергивает юбку. Ту самую, которую минутой назад старательно тянула вверх. — Чьё имя?       — Ваше, — спокойно отвечает мужчина и лучезарно улыбается. Ни дать ни взять, мажор питерский. Или московский. Гордеева их не различает вовсе.       Девушка облегченно выдыхает, краснеет рваными пятнами и карябает ручкой всё то, о чем её попросили. Протягивает исписанную визитку ресторана в раскрытую ладонь. Мужчина в ответ провожает её прожорливым взглядом.       Любовь Андреевна некрасиво царапает вилкой по тарелке. Гоцман расплескивает остатки кофе — вылетело с самого донышка. Гордеева удивляется, как чашка и вовсе не разбилась вдребезги.       — Вы же сами предложили, — непонимающе пожимает плечами мужчина и ненавязчиво ершит короткие волосы. Играючи почти. Вдруг взгляд его проясняется, словно до него только что дошло, что от него хотели. — Так и быть, не съем.       — Ах ты ж вампирюга брыдлый, — шипит Гоцман, а Любовь Андреевна вовремя нажимает носком туфель на санадали сослуживца. Чувствует, что сейчас оскорбления пойдут куда более доходчивые.       — Лёша, время, — она настойчиво продолжает жать голые пальцы. Добавляет уже командным тоном. — Тебя ждут.       Гоцман пыжится. Не хочет уходить и оставлять женщину в беде. Только женщина эта ему сама беду устроит, если тот ослушается. Майор это понимает и по привычке бросает огрубевшее «так точно». Перед уходом, правда, наклоняется над интервентом и шепчет что-то. Любовь Андреевна подозревает, что не пару ласковых.       — Занятные у вас друзья, Любовь Андреевна, — мужчина подносит к носу оставленную официанткой визитку и морщится. Бумажку тут же откидывает на стол. Смотрит теперь на Гордееву. — И вы занятная.       — И занятая, — кивает Любовь Андреевна, намекая сразу на два фронта.       — Известное дело, — кивает и вампир. Затем подается вперед и с едва читаемым интересом спрашивает. — И давно вы преступников ищите?       Гордеевой хочется отодвинуться. Но знает она, что нельзя. Таким только дай слабину, давить будут до смерти. Потому выпрямляется и в ответ подтягивается к собеседнику.       — А с какой целью интересуетесь?       Мужчина довольно улыбается. Хотя Гордеева бы сказала, что скалится. В отличие от остальных, она охотничью натуру чует сразу. Тренированная. Вампир, судя по всему, думает о том же. Щурит карие глаза и хмыкает.       — С исследовательской.       Любовь Андреевна хмурится. Не нравятся ей односложные ответы. Знает, что под ними куда более глубокие причины кроются. Но сейчас она не в допросной, а окончить нежелательный диалог хочется как можно скорее.       — Лет десять точно, ещё с практики, — Гордеева своих глаз тоже не сводит. Смотрит прямо. Уверенно. Говорит так же.       — Всех поймали? — мужчина не отстает и будто бы даже придвигается. По крайней мере Любовь Андреевна отчетливо услышала скрип стула.       — Кого искала — всех.       Мужчина вдруг резко отодвигается и, не сказав ни слова, оставляет Гордееву одну. По крайней мере той так кажется, пока не замечает боковым зрением светлый профиль. Горделивый и непривычно напряженный. Любовь Андреевна списывает это на визит одного из Вольтури. Тянется к Американцу и обвивает его руками.       — Карлайл, слава богу, — выдыхает куда-то в шею. Та ни капельки не расслабляется. Ровно как и Каллен. — Хорошо всё?       Гордеева отодвигается и заглядывает в светлые глаза. Они, почему-то, не светло-голубые, как бывает на сытый желудок и под линзами, а какие-то грязные и почти темно-серые. Мужчина скупо кивает и будто бы мнет губы.       — Ты что тут делала? — всё же поворачивается и недоуменно рассматривает бледное лицо: откровенно зависшее и непонимающее.       — Ела, — честно отвечает Гордеева. А сама думает, не напал ли её мужчина на какого-нибудь отбитого и больного зверя.       — С Деметрием, — уточняет Карлайл. Правда, получается, что всё же утверждает. И смотрит на нетронутые польпе-что-там-господи.       Любовь Андреевна ахает. Понимает. Ведь если бы дело в одной безопасности было, то не сидели бы они сейчас как незнакомцы на вокзале и не выуживали бы друг у друга ответы. Гордеева всё понимает. От того скрещивает руки под грудью и морщит нос. Не пристало ей оправдываться. Тем более в том, чего и вовсе не было.       — Вы меня не ревнуйте, товарищ Американец, — она нарочито медленно встает и протирает уголок губ хлопковым платком. — Я этого не люблю.       А после у себя — у нас, Гордеева! — в номере думает о том, что сказала. И как-то действительно неловко и глупо получилось. И он как мальчишка безусый и она, пятнадцатилетняя школьница. Взрослая ведь женщина, Гордеева.       Сидит теперь на кровати и гипнотизирует деревянную мозаику. Та непривычно светлого оттенка. Совсем как глаза Американца. Или волосы. Или кожа. Та у него, правда, светится, в отличие от настенного рисунка. Но и он вдруг отдает золотистой россыпью. Любовь Андреевна отводит глаза. Стыдно. И за поведение и почему-то за неравномерный загар. Она ведь на фоне Карлайла теряется совсем. Она и думать ни о ком другом не может. Да и не хочет. Неужели не видит?       А Карлайл видит. Садится на пол и осторожно кладет ладони поверх коленей. Гладит. Гордеева несмело возвращает взгляд. Выдыхает что-то хриплое и надрывное.       — Это ты меня извини, — целует ямочку под коленкой. Как долез — непонятно. Да и не важно теперь. — Просто Деметрий он такой мужчина…       Карлайл замолкает. Смотрит на неё снизу вверх и надеется, что Любовь Андреевна поймет. Положит свою руку ему на голову и протянет волосы ото лба к затылку. Она так и делает. Останавливает на широкой шее. Даже массировать пытается, хоть и знает, что бесполезно. От того Каллен улыбается. Проступают юношеские ямочки на щеках.       — И ты подумал, что я такая женщина, — заканчивает она за него. Видит, как хмурятся белесые брови.       — Нет, не подумал, — он резко вскидывает на неё такой же грязно-мутный взгляд. — Ты просто пойми, я…       — Нет, Карлайл, — рука её довольно резко возвращается на место. Карлайл даже перехватить её не успевает. — Я сказала, меня не ревновать. И оправдываться и ещё как-либо увещевать тебя я не собираюсь.       И смотрит на него взглядом Полковника. Есть установки, через которые тот не пускает русскую женщину. И одна из них — неоправданная ревность. На такой ревности далеко не уедешь. Тут либо доверять, либо рвать на корню. Рвать Гордеевой всё же не хочется.       Потому удивительно покорно для требовательной Гордеевой раздвигает ноги под напором умелых рук и позволяет целовать. Юбка платья откидывается куда-то вверх, обнажает молочные бедра. Карлайл ведет нежно, ласкающе. Чередует: губы, язык, снова губы, руки, пальцы. Всё перечисленное совмещает.       Гордеева возвращает ладонь на мягкие — до одури мягкие — волосы. До сих пор не понимает, как это: сам мужчина жесткий, пуленепробиваемый. А пряди на голове и легкие завитки на теле — чистый шёлк. Потому пальцы сгибает осторожно. Боится, что вырвет с корнем. Хоть и страх этот вовсе необоснованный, а страшно. Страшно красоту такую трогать.       Правда о красоте этой забывает сразу же, как чувствует, что ещё немного, почти на грани. Тогда сжимает ладони в кулаки: одной натурально рвет незаправленную простынь. Ахает. Стонет. Дышит тяжело. Карлайл дышит едва ли легче. Напряжено мужское тело до предела. Гордеевой даже не нужно видеть то, что ниже. Она знает по глазам. Хочет Карлайл её безумно. Сейчас.       От того она возвращает тонкую юбку на место и встает. Вместо нижнего белья надевает бикини: то самое, которое забраковала, но в дар от Розали взяла. Идет к двери не оборачиваясь. Слышит скрежет зубов. Женщина внутри неё довольно мурлычет. Подначивает, правда, перед уходом поцеловать взъерошенную белую макушку.       В конце концов, извинения она приняла.