2. Риндо: Библия. Связь. Музыка мира.

      Я была сотворена из твоего ребра, Ран, но на самом деле это ты всё это время был моим собственным — тем самым ребром, которое удерживает бешено бьющееся сердце в минуты отчаяния и не даёт ему вывалиться из груди.       Я люблю тебя — во всех смыслах этого слова. Даже самых ненормальных.

×××

      — Это Мацуда Сэйко? Вот же старьё.       — Взял послушать напрокат, — отзывается хриплым простуженным голосом Риндо из-за своего стола. Бумаги в его руках шуршат вместе с кондиционером, надрывающимся зазря в этом душном тёмном кабинете. — Ничего особенного.       — Неудивительно, — хмыкнув, Леа осторожно кладёт пластиковый футляр с диском на стопку с другими. — Она прославилась благодаря своим скандалам, а не музыке.       — Вначале она была певицей, — возражает младший Хайтани, но Куран знает, что это для того, чтобы просто не соглашаться с ней. — Хорошей. Но стиль уже давно устарел.       — Это ведь было полвека назад. Откуда знаешь? — тянет она монотонно, потеряв всякий интерес к разговору.       — Работал в прокате CD когда был подростком, — недовольный внезапно нахлынувшим воспоминаниям, Риндо прикусывает в задумчивости губу и озабоченно хмурит брови. — Обычно туда приходили старики и просили поставить что-нибудь из своего старья. Быстро надоело и я уволился.       — Но воспоминания остались? — коротко рассмеявшись, Леа подходит к его столу ближе. Мягкий ворс кофейного ковра впитывает в себя цоканье чёрных туфель и лишь слабо шуршит под напором её веса.       Риндо поднимает голову от бумаг и начинает откровенно её разглядывать — Леа чувствует назойливый взгляд кожей, которая чуть не пылает от сквозящей в нём заинтересованности. Куран знает, что для Риндо она всё ещё орех, скрытый в толстой скорлупе — ровно так же, как и для Рана. Но если последнему поддаваться Леа не собирается сама, то первому нужно лишь немного времени, чтобы понять всю её внутреннюю суть.       — У меня сейчас кишки вывалятся, если продолжишь так смотреть, — замечает она насмешливо и подходит к полкам, набитым документами и всякой канцелярской мелочью. — Ты хочешь что-то спросить?       — Я не понимаю твоего поведения, — честно признаётся младший Хайтани, откинув от себя кипы белых бумаг. — Что ты такое.       — Это был ещё один вопрос? — Леа уточняет это просто ради бытового интереса.       — Отчасти. Мне интересно, почему ты относишься к Рану... по-другому.       — Хочешь выпытать у меня ответы на вопросы Рана и выложить ему всё?       В ответ младший Хайтани лишь хрипло хмыкает и качает головой. Стул, отодвигаемый им, скрежещет по паркету и слуху Леа — настоящее издевательство. Рука сама собой хватает канцелярскую кнопку и вертит её, пока глаза коршуном наблюдают за движениями Риндо. Он достаёт из стола бутылку с виски и два гранёных стакана, желая, по-видимому, настроить её на откровенный разговор. Куран делает мысленную засечку, уже готовясь к тому, что придётся тщательно подбирать слова и ненароком не сказать чего-нибудь лишнего. Риндо она доверяла, но не забывала, что он — брат Рана, и их с ним связь ставит выше остального.       Гораздо выше неё.       — Ты ведь знаешь, что я люблю с тобой разговаривать, Леа, — наполнив наполовину стакан, мужчина тянет ей его и с лёгкой улыбкой салютует своим. — Ты не похожа на остальных его пассий.       — Если даже это комплимент, для меня он всегда будет оскорблением, — Леа делает большой глоток не морщась, и растягивает губы в кислой улыбке. — Иногда быть похожей на всех легче, чем отличаться.       — Легче, но не лучше, — подмечает Риндо и упирается поясницей в стол. — А Рану всегда нужно только лучшее. Как ты, например.       — Это лесть?       — Это факт. Мне Ран об этом сам сказал на днях.       — Пытаешься выставить его передо мной любящим и обходительным мужчиной? — покачав головой, Леа снова делает глоток. — Мне это не нужно.       — Ты слишком высокого о себе мнения, Леа, — Риндо буквально смакует её имя и собственное превосходство на кончике языка и режет стальным холодом выцветших глаз. — Я говорю лишь правду. Лгать и льстить я не вижу никакого смысла. Особенно тебе.       Но его уничижительные слова не отзываются в Куран злостью — мозг уже давно осознаёт, что здесь женщин не рассматривают как отдельную единицу, не говоря уже о личности, живущей в ней. Консервативные и упивающиеся собственной властью, практически все члены «Бонтен» видят в женщинах лишь расходный материал и дырку, в которую можно легко сунуть член. Ни в офисах, ни в больницах, ни в клубах — нигде Леа не встречает женщин, которые имели бы хотя бы каплю значимости.       Даже её существование ставилось под огромное сомнение всякий раз, когда две пары аметистовых глаз изучали её внимательными взглядами.       — Но если это и так, чего ты хочешь от меня? На какую реакцию ты расчитываешь?       — Я просто люблю с тобой разговаривать, — с лёгким недоумением говорит Хайтани. — Мне нравится твой голос и твоя интонация. Ты очень умный человек.       Жар опаляет нос и скулы — Куран всегда была слаба к искренним комплиментам от мужского пола. Чтобы прикрыть растерянность, она делает очередной мелкий глоток и тяжело вздыхает.       — И какая у меня интонация?       Чуть подумав и покрутив кистью со стаканом, Риндо наконец отвечает сдержанно:       — Как будто у тебя есть ответы на все вопросы.       Эти слова откровенно смешат Куран — она даже смеётся едко и щурится недоверчиво.       — Если бы. Тогда моя жизнь была бы намного лучше.       — Но мне кажется, что знаешь. Даже если это касается такой вещи, как связь соулмейтов.       Эти слова на секунду вводят её в ступор и селят в груди лёгкую растерянность. Дрожь кусает кожу немилосердно острыми зубами и заставляет вспомнить голос отца, который она отчаянно пытается забыть на протяжении всех двенадцати лет его отсутствия в жизни.       Но люди уходят. А воспоминания — они остаются. И от них никуда не деться.       — Всё это не кажется мне очевидным, — тихо говорит она. — Я верю лишь в те вещи, в которые мне хочется верить. Просто верю, а не знаю.       — Но всë-таки. Как по твоему, что такое связь? — не думает отступать Риндо.       Леа переводит взгляд тусклых глаз на окно — на улице медленно выцветает январь. Моросит — но почему-то снегом, а не дождём. Ветер беспощадно треплет кроны голых деревьев и громоздкие плакаты на серых безликих зданиях. Лабиринт из железа, бетона и серости. Удушающая картина затягивается вокруг горла удавкой — Токио всегда будет похож на тюрьму. Свободы в нём столько, что она начинает оборачиваться неволей. Снова благословение. И снова — проклятие. Надвигающиеся стены безвыходности порой не дают спать по ночам. Ночам, когда Рана нет на соседней половине кровати, но есть в соседней половине квартиры. И, находясь настолько близко к ней, он кажется самым далёким человеком на свете.       Благословение и проклятие.       Это всегда убивает. Коснуться нельзя лишь мёртвого и погребённого. Противоестественно — иметь живого близкого человека, которого нельзя коснуться и ощутить тепла его кожи. Лишь смерть должна препятствовать прикосновению одного к другому. Не гордость и какие-то жалкие причины и поводы.       Но Леа никогда не была из тех, кто подчиняется законам этого мира. Ран — и подавно.       — В начале времён было очень мало людей, — наконец подаёт голос Куран. — А сейчас их очень много. Поэтому вполне ожидаемо встаёт вопрос: откуда взялись на свете новые души? Ты знаешь, почему?       — Конечно же, нет.       — В церкви этому нашли лёгкое объяснение. В некоторых перевоплощениях наши души делятся, как бывает с клетками. Душа делится надвое, но неравномерно — и эти куски душ продолжают делится с течением времени. Поэтому мы так быстро заполнили Землю.       Сделав ещё один глоток, Леа обводит крапчатыми глазами тесный тёплый кабинет. Всё неожиданно становится до жути бессмысленным и блеклым — она знает это ощущение.       Ей до смерти хочется к нему. К Рану.       — Алхимики называют это Anima Mundi — «Душа Мира». Но если бы мы только делились, то начали бы слабеть, и люди не жили бы так долго. Но наши души не просто делятся — они встречаются, сливаются друг с другом. Это называют либо любовью, либо связью соулмейтов. Рано или поздно две души, появившиеся из одной, вновь соединяются в одно целое. Как Адам и Ева — Адам разделился, а Ева родилась из него. Из его ребра. Бог просто соединяет разделившуюся душу через связь. Вот и всё, что я могу тебе сказать.       Густое молчание на несколько минут воцаряется в кабинете. Жужжит кондиционер, из-за закрытой двери доносятся приглушённые голоса и торопливые шаги. Но время словно застывает, все детали становятся резче и чётче, чем обычно — Леа видит малейшие изменения, происходящие за окном. Чувство потерянности увеличивается с каждой секундой. Этот мир — огромный и необъятный, — почему-то кажется ей душным и тесным, как клетка. И в эту клетку она не влезает никак.       — Ты правда веришь в это? — хрипит Риндо. В его голосе нет присущего старшему Хайтани скепсиса и издёвки. Лишь лёгкое любопытство. Но это хуже вдвойне — Риндо просто волк в овечьей шкуре.       — Верю. Звучит же вполне логично.       — Логично для верующего в Бога. Что делать, если я в него не верю?       — Ты веришь в связь соулмейтов, но не веришь в Бога? — насмешливо интересуется Леа. — Как это?       — Эти понятия не взаимосвязаны. Но можешь считать, что мне так хочется — отрицать Бога, но принимать существование связи.       — Может. Одно не исключает другого, но и не дополняет.       — И почему тогда ты веришь, если можно довольствоваться лишь одним?       — Потому что меня этому учили с детства, — устало выдыхает Леа и допивает остатки алкоголя из стакана. — Потому что я не могу жить, не разобравшись толком в навязанной Свыше судьбе. Не могу довольствоваться бездумным подчинением. Потому что мне так удобнее. Легче. Потому что иного я не знаю и не хочу признавать. Потому что я нахожу в Боге спасение, в конце концов. Причин верить всегда много.       — Почему тебе легче? — Риндо снова смотрит на неё с неподдельным интересом. Это Леа пугает. Она не хочет быть объектом изучения. Не хочет быть чьей-то подопытной крысой.       — Не суди, да не судим будешь. Евангелие от Матфея, седьмая глава. Слышал о таком?       — Даже Рана? Значит, ты собачишься с ним не из-за того, что он убийца?       Хребет сводит в напряжении — Леа говорит медленно, с расстановкой, осторожно подбирая слова:       — Конечно, нет. Мне плевать на это. Невинных он точно не убивает, так что думать насчёт этого просто глупо.       — Ты его оправдываешь? — тут же нападает Риндо — но его выпады для Куран лишь детская игра. Он совсем не понимает того, насколько банально мыслит.       Если бы дело было в этом, всё было бы намного проще.       — Нет. Принимать и прощать ему его пороки не значит оправдывать. Смирение приносит покой. Но я никогда не задумывалась о его... работе так серьёзно.       — И пусть даже прощать его аморально?       — Мне плевать на мораль, — Куран морщится, словно в десну впивается рыбная кость. — Это слишком размытое понятие.       — Библейская мораль ведь существует. И ты должна в неё верить.       — Библейская мораль — отсутствие суда над другими, — говорит Куран, мрачно усмехнувшись. — Я не убиваю, не краду, люблю ближних и врагов, не сужу других людей — значит, всё в порядке. Глупо полностью полагаться на книгу, которая не советует убивать, но одобряет кровную месть. Утрирую, конечно, но суть одна.       — А это уже богохульство. В этой книге — глас твоего Господа.       Куран тут же презрительно фыркает.       — Да перестань. Ты хоть знаешь, сколько раз переписывали эту книжонку под патриархальные устои и использовали в свою пользу жадные до власти священники? Любой документ можно повернуть в свою пользу, и Библия — не исключение. Тем более, я верю не в неё, а в Бога. Религия — самое искусное орудие манипуляции и рабства. Я следую своей вере и не собираюсь меняться под всеобщие устои. И пусть я буду гореть в Аду за эти слова, — заканчивает Леа с недобрым прищуром.       — А ты будешь,— подбадривает её Риндо. — Но неужели работа Рана правда не вызывает отвращения?       — Люди всегда убивали людей. Если даже и вызывает, любовь всё равно перекроет это.       Лицо Хайтани удивлённо вытягивается.       — Любовь? — переспрашивает он неожиданно сипло.       Улыбка — настоящая, пусть и чуть усталая, — мягко ложится на её усталое лицо.       — Да. Любовь позволяет отпустить всё.       — Отпустить... Странно от тебя такое слышать. Это звучит плохо.       — У тебя нет соулмейта, поэтому для тебя это плохо. Но даже если плохо — я никогда не была хорошим человеком. Поверь, я прощала и не такое.       — Тогда почему ты не скажешь об этом Рану? — задаёт Хайтани интересующий его вопрос. — Ты ведь уже знаешь, как много значишь для него. Почему нет?       Медленным движением Леа подносит указательный палец к своему лбу и несколько раз стучит по нему.       — Потому что у меня мозги набекрень. Я держу его на расстоянии не из-за него самого, — Леа ненадолго замолкает, но, поняв, что Риндо не совсем понял её мысли, поправляется: — Причина не в нём, а во мне. Просто... не готова отдавать сердце человеку, для которого не буду всей жизнью. Всё должно быть равноценно, согласись? Я буду обожать Рана только если он будет обожать меня в ответ и думать лишь обо мне.       Всë должно быть равноценно. Леа не повторит вновь старой ошибки. Иначе потеряет себя.       — Такого никогда не будет, — безжалостно режет Риндо и со звонким стуком ставит пустой стакан на стол.       Напряжение, охватившее его тело, выявляется через это движение — Куран ясно видит, как в глубине его глаз постепенно собирается буря.       Овца готовится сбросить шкуру.       — Конечно, нет. Поэтому я никогда не сближусь с ним. Знаю, если он не ответит мне взаимностью, я сойду с ума окончательно.       — Раз так, то ты идиотка, — полным презрения голосом объявляет Риндо. — Это просто идиотизм.       — Я знаю. Но меня уже не исправить.       — Ты в курсе, что ты просто прожженная и мерзкая эгоистка? — угрожающе спрашивает Риндо.       Сдержанно поставив стакан на полку, Леа предпринимает попытку удержать ситуацию:       — Я не...       — Пока ты сидишь и страдаешь о своей любви, ты знаешь, что делает Ран?       Не желая слушать её объясненияюй, Риндо рывком отстраняется от стола и делает к ней шаг. Весь его вид буквально кричит о том, что сейчас Леа не поздоровится. Наконец нащупав причину её поведения, он осознаёт истинную картину происходящего — и, посчитав её незначительной, принимает свои собственные меры справедливости.       Кто бы сомневался. Брат для него выше всего остального — даже дружбы с ней.       — Ран убивает. Без конца — перестрелки, облавы, суд над предателями. Лезет вон из кожи, чтобы завоевать себе самое лучшее место, и не только в «Бонтен». Внушает всем остальным страх, убивает даже тогда, когда в этом нет необходимости. Знаешь, почему? Или лучше спросить: ради кого? Знаешь?       Он хватает её за тонкое запястье и грубо тянет на себя. Кость ноет и стонет от боли, но Куран терпит и не выдаёт своего страха — но внутренности всё равно завязываются в тугой ком и начинают пульсировать тошнотой. Лицо Риндо напротив, как и глаза — пылающие яростью и презрением. От былого дружелюбия не остаётся и следа.       — Нет.       — Ради тебя, — впечатывается в сердце кровавым рубцом неизбежная правда. — Чтобы жениться на тебе и суметь защитить после. Становясь женой преступника ты становишься и самой лучшей жертвой. Орудием манипуляции. Тебя не тронут лишь в одном случае — если Ран будет рвать глотки ради тебя одной.       — Я не прошу его об этом...       В следующее мгновение воздух вылетает из лёгких как пробка из горла шампанского — он немилосердно впечатывается её спиной в полки, из-за чего позвоночник прошивает острой болью, и смыкает длинные холодные пальцы на её горле, ограничивая доступ кислорода.       — Об этом не просят, идиотка! — рычит он пьяным голосом. — Не забывайся: никто из нашего круга не держит женщин за людей. Никто. То, что Ран с тобой так бегает — огромная редкость и тупость, на мой взгляд. Он мог запереть тебя дома и трахать без остановки когда захочется, а не нянчиться и выслушивать, какая ты бедная и несчастная, — слюна из его рта брызжет во все стороны. Леа с трудом удерживает в груди вопль помощи. — У каждого из нас есть причина тут быть, у нас жизнь тоже сахаром не была. Ты не одна с мозгами набекрень. И, клянусь, если с ним из-за тебя что-то случится — я убью тебя своими же руками. И он тоже убьёт, если ты сделаешь что-нибудь не так. Не думай, что его нежелание причинять тебе боль является невозможностью. Если понадобится, Ран сможет тебя убить и выжить после этого. Не сомневайся. Я не позволю тебе играться с ним, словно с мышью. Не забывай своё место, Ле-а.       С этими словами он размыкает пальцы и брезгливо морщится, глядя на кашлящую Леа. Она прячет шрамированные запястья от его взгляда и упирается лбом в дерево полки, пытаясь привести дыхание в норму. Внутри нет злобы и ненависти — лишь жгучее разочарование в самой себе. Желание удавиться и навсегда исчезнуть с лица земли.       Она не знала. Не знала, на что приходится идти Рану ради неё — и это причиняет ей невыносимую боль.       — Добро пожаловать в реальность, — уничтожительно припаивает он и вновь подходит к столу. — Я надеюсь, ты извлечёшь из этого урок.       Последняя фраза гаснет в скрипе открываемой двери, и спустя мгновение на пороге появляется Ран — растрёпанный, откровенно раздражённый. Сердце в груди Леа ёкает предательски — хочется обнять его изо всех сил и никогда не отпускать от себя.       — Что-то случилось? — спрашивает Риндо совершенно спокойным тоном, глядя на приближающегося брата, будто не было у него минуту назад вспышки неконтролируемого гнева.       Ран держит взгляд на Риндо, но Леа замечает, как он несколько раз стреляет в неё рассеянным выражением глаз. Она тихо склоняет голову в поклоне, когда старший Хайтани подходит ближе, и не поднимает, разглядывая носки туфель до тех пор, пока не раздаётся его мягкий голос:       — С тобой всё хорошо, Леа? Риндо ещё не надоел?       — Нет, всё хорошо, — подняв лицо к соулмейту, Куран растягивает губы в лёгкой улыбке и сдержанно добавляет: — Ты выглядишь рассеянным.       — Всё как обычно, — отмахивается он и поворачивает наконец голову к Риндо, явно недовольному, что его вопрос проигнорировали. — Как идут дела в «OJP»? Ты говорил, что с ними какие-то проблемы?       — Харучиë должен уладить, но нам не помешает перепроверить, — понижает Хайтани тон и наклоняется к брату. — Лучше скажи: тебя отправляют в Сеул?       — Да, — мрачно отвечает Хайтани и, не сдержавшись, достаёт из кармана пачку сигарет и зажигалку. — Чисто деловая встреча. Мы должны проверить порт для перевозки и поговорить с их начальством...       — Когда улетаешь?       — В полночь будет самолёт, без пересадок. Нужно собрать вещи и съездить в Тиëда для отсчёта и документов.       — Сколько тебя не будет?       — Пять дней. Максимум — неделя.       — Тогда до аэропорта я с тобой. Доделаю всё это завтра, — махнув рукой на стопку документов, Риндо решительно снимает со спинки стула свой пиджак и надевает на себя.       Леа отводит взгляд, когда Ран поворачивается к ней всём корпусом и изучающе впивается глазами в лицо.       — Выйди, — приказывает сухо.       Торопливо ему поклонившись, Куран послушно поворачивается на каблуках и делает шаг в сторону — но Ран тут же перехватывает её за предплечье и тянет к себе. Нос врезается в его шею — тёплую и пахнущую чем-то горьким.       — Я сказал тебе выйти, Риндо.       Жар его губ опаляет лицо и сердце — он впивается в неё совсем немилосердно, резко, сминая её собственные губы до надсадных трещинок и красноты, заставляя невольно поморщиться. Руки плавленым свинцом выбивают из тела весь дух, когда смыкаются на талии и начинают неторопливо сминать кожу под шёлковой тканью чёрной рубашки. Леа бестолково движет языком, отвечая на мокрый поцелуй, и ладонями скользит по широкой спине, скрытой под плотной тканью, которая не даёт ей ощутить его тепло.       В этой душной тёмной комнате, в этих жарких собственнических объятиях она чувствует себя как в холодной одинокой пещере.       Его присутствие помогает телу, но не душе — отравленной, полудохлой, хронически больной.       Судорожный вздох она вновь обменивает на изголодавшийся поцелуй — обнимает руками уже лицо, поглаживая пальцами чуть колючие щеки и скулы, потирается тазом о его живот и задыхается, задыхается, задыхается. Чувствует, как кровь течёт по его телу напополам с желанием, как быстро стучит сердце и как прикосновения шепчут ей невысказанное.       Она задыхается.       — Ты будешь скучать по мне, когда уедешь? — требовательно шепчет она ему в губы и тут же лижет языком капризную верхнюю. — Ты будешь?       — Буду, — выдыхает он скомкано в ответ, на выдохе снова отбирая у неё кислород.       — Почему будешь? — в лихорадке шёпот срывается с губ практически бездумно — ей жизненно важно знать его ответ.       — Просто буду.       — Это не ответ, — скулит Леа и лицо её искажает отчаяние.       В глазах Рана мелькают испуг и настороженность, — его тело практически на автомате напрягается.       — Я буду скучать только если и ты будешь.       Вновь — равноценный обмен. Но это неважно — ведь он будет...       Также, как бывает по ночам со мной? Когда ты в никчёмных десятках метров, а я не могу тебя коснуться? Почувствовать твой запах и твоё присутствие? Скажи, ты скучаешь по мне также, как и я по тебе?       — Я буду. Обещаю.       Ей не хватает этих жгучих поцелуев на раскалённых докрасна щеках и лихорадочных отпечатков ладоней на участках голой кожи. Ей не хватает сорванных влажных вздохов и дорожки мазанных поцелуев до самых ключиц. Не хватает его взгляда и влажных шепчущих губ.       Ей не хватает Рана всегда, и единственный выход — захлебнуться в нём насмерть.       Но он вскоре отстраняется, глядя на неё замутненными глазами и ненароком намекнув на своё возбуждение толчком в живот — она на мгновение ощущает, как сильно он её хочет, и от этого рассудок обволакивает флёром восторга.       Но сквозь него прорезаются неожиданно хриплые слова Риндо.       Не забывайся.       И эйфория разбивается на миллион осколков.

×××

      — Что ты с ней сделал?       — А? О чём ты?       Риндо корчит гримасу брату и, закрыв одной ладонью зажатую меж губ сигарету, быстро зажигает её.       — Я о Леа, — подтолкнув свою к левому уголку губ, поясняет Ран. — Она никогда не бывает такой мягкой просто так. Ты ей что-то сказал?       — Нет. Наоборот, это она говорила.       — И о чём?       Риндо, дёрнув нервно плечом, отвечает небрежно:       — О тебе.       И тут же улавливает, как напрягается Ран — кинув взгляд на темнеющую неподалёку машину, в которой сейчас сидит Леа, он делает к нему шаг и острым голосом выпрашивает:       — Говорила — что?       — Ну-у-у, — намеренно дразня брата, Риндо хмурится и с серьёзным видом выдыхает сизый сигаретный дым. — Она не видит проблемы в том, что ты коллекционируешь свои трусы по брендам...       — Я серьёзно, Риндо, — прерывает грубо старший Хайтани, и младший явно чувствует угрозу, сквозящую в его голосе.       Он презрительно кривит губы.       — Из-за неё ты становишься неженкой.       Ложь, и Риндо это знает. Любовь делает слабаками лишь тех, у кого всё было с самого рождения. Любовь Рана совсем иная — она заставляет его крошить черепа, вспарывать глотки, выпускать всю обойму в одного человека. Когда есть, кого нужно защищать, любовь не ослабляет — она ожесточает.       — Я не буду повторять трижды.       — Она сказала, что ей плевать на то, что ты убийца. Плевать на твой дрянной характер и твои загоны, твои вечные измены...       — Я ей не изменял.       — Твоё мировоззрение, твою работу, твои трусы. Она сказала, что причина — не в тебе, — запальчиво заканчивает Риндо и снова делает затяг. — Я не хочу вмешиваться в ваши отношения или быть посредником. Вы ведёте себя оба как дети. Но... Мне кажется, что она больна.       — Больна? — Ран тут же вскидывается и вновь стреляет встревоженным взглядом в сторону машины. — Ей стало плохо?       — Да я не об этом... У неё мозги, — Риндо стучит пальцем по лбу, как делала это Леа до него, — набекрень. Она сама сказала. Ей основательно их промыли. Леа себя почти не воспринимает как отдельного человека. Верит, что ты и она раньше были одной душой. Тебе лучше отвезти её к психиатру или кому-нибудь ещё. Если вылечится — у вас всё начнёт налаживаться.       Ему не хотелось этого делать — но иначе нельзя. Рану она об этом не говорит, поэтому скажет он. А дальше — только их проблема.       — Она мне никогда ничего не рассказывает, — бесцветным голосом замечает Ран. — Верит во что?       — Сам у неё спроси, — устало выдохнув, Риндо кидает недокуренную сигарету на землю и мажет её подошвой туфель. — Поговори с ней перед отъездом как человек, а не тащи в кровать. Ей будет приятно просто поговорить с тобой. Леа очень мудрый человек. Таких сейчас мало.       — Если она захочет говорить. Обычно она молчит или просто огрызается.       Риндо внимательно смотрит на Рана — требовательно, вспарывая его выдержку до тех пор, пока с его губ не срывается сиплое:       — Но я попробую.       Сигарета остаётся тлеть пеплом на асфальте.       И снежный дождь через мгновение гасит её до конца.

×××

      — Прости меня за тот раз. Мне кажется, я немного перегнул.       Алкоголь и тихая музыка хорошо развязывают языки и невозмутимость. Тёмная гостиная в квартире Рана и Леа, подсвеченная лишь слабой лампой на полке, располагает к разговору. В ней уютно благодаря Куран — безжизненный холод журнального столика разбавляли разбросанные журналы и книжки, на полочках темнели сувениры и мелкие безделушки, по диванам разбросаны подушки, в пустующем углу темнеет мягкий пуф в тон мебели. Даже ковёр с коротким ворсом добавляет комнате жизни и комфорта.       Вальяжно расположившийся в кресле Риндо выпивает уже третий стакан бурбона и лишь после него пьянеет, в отличие от Леа — её унесло уже после второго.       — Всё в порядке. Мне была нужна встряска. Ран слишком боится моей немилости, — пьяно хихикнув, Леа блаженно вслушивается в тихую мелодию из проигрывателя. Музыкальный вкус Риндо действительно был отменным. — Кажется, я начинаю скучать по нему.       — Ты ему об этом говори, а не мне, — кривится младший Хайтани в своей привычной манере и откидывает от себя журнал с мангой. — Ты хотя бы ему звонишь?       — Дважды до трёх часов дня и трижды после, — с готовностью отвечает Леа и нетерпеливо дёргает ногой. — У него довольно измученный голос.       — Так он же в Корее, — мужчина фыркает и закатывает рукава тонкого синего свитера крупной вязки. — Они доканают настолько, что отойти можно после трёх бутылок сакэ.       — Ран не пьёт столько.       — Он заменяет алкоголь твоим телом. А мне нечем заменить, — измученным лебедем ломается Риндо. — Может, мой соулмейт вообще умер?       — Может, — Леа, решительно вскочив с дивана, в один прыжок оказывается возле него и тянет ладони в приглашающем жесте. — Умеешь танцевать вальс?       Видимо, у неё глаза горели ярче обычного, потому что Риндо даже не попытался сопротивляться её просьбе.       — Нет, но попробую только ради тебя.       Счастливо улыбнувшись, Куран осторожно кладёт одну руку на его широкое плечо, а другую устраивает в ладони и легонько сжимает. Крапчатые глаза её сияют странным восторгом и предвкушением — он заметил, что после того разговора Леа стала гораздо живее и дружелюбнее прежнего. Но, как назло, его не было рядом.       Риндо искренне жалеет, что Ран сейчас так далеко от по-детски счастливой Леа. Он ей сейчас гораздо нужнее и желаннее.       — Знаешь, я подумала над твоей проблемой...       — Какой проблемой? — Риндо непонимающе мотает головой и круглит глаза.       Цокнув недовольно, Леа поясняет:       — Про соулмейтов. Нужно же найти хоть какое-то научное объяснение...       — А-а-а-а. Ну давай. Удиви меня.       — Я прочла в Интернете о том, что всё сущее по одной из теорий появилась из Большого Взрыва — Вселенная, планеты, спутники. Будто бы всё, то сейчас существует на свете, является его последствием. Но всё остаётся таким, каким было в самом начале времён. Мы сами состоим из атомов, но мало кто спрашивает о том, откуда они взялись.       Покрутившись вокруг своей оси, Леа снова прижимается к Риндо и ловит его задумчивый взгляд, требующий продолжения.       — А они были сотворены в первую секунду появления нашей Вселенной, и после этого ничего больше не прибавлялось. Все всегда менялось и продолжает меняться, но материя Вселенной на протяжении всего времени оставалась прежней. К ней не прибавилось ни одного атома. Физики говорят о том, что связь соулмейтов тесно связана с этим — наши тела вполне способны состоять из тех же самых атомов, что и тело людей, которые жили прежде. Но они могут быть в и растениях, в и насекомых, и быть частью какой-нибудь неодушевлённой вещи. Понимаешь, о чём я?       — Допустим, когда-то давно жил один человек. Он умер, его атомы расщепились и стали частью двух других людей — соулмейтов. И их магнитит из-за того, что в их телах — атомы одного человека?       — Ты очень хорошо соображаешь, когда можешь, — прыснув, девушка бодает его лбом в плечо. — Ну и что? Это кажется тебе логичным?       — Более-менее, — Риндо чуть приподнимает её над полом и крутит — она весит не больше тростинки. — Тебя всегда интересно слушать. Расскажи ещё что-нибудь.       Долго упрашивать Леа не приходится — нелюдимая и сдержанная, она раскрепощается лишь после стакана крепкого алкоголя и в силу хорошего настроения.       — Знаешь, куда обычно летят птицы зимой?       — На юг.       — И за чем?       — Потому что холодно.       — Нет, Риндо. Не зачем, а за чем?       — За теплом?       — Нет, — лукавая улыбка озаряет её лицо. — За музыкой.       — Музыкой?       — Ты никогда не слышал о музыке мира?       — Если ты опять про своё божественное, то, конечно, нет. Откуда мне об этом знать?       — Это может почувствовать не каждый. Говорят, у мира есть свои особенные вибрация, шум и музыка, которую может услышать не каждый человек — от рождения его чувствуют лишь животные и птицы. Из людей не каждый может уловить и станцевать под его ритм.       — Откуда ты вообще это всё берёшь, Леа? — улыбнувшись, спрашивает Риндо.       — Не знаю, — пожав плечами, она робко глядит на него из-под ресниц. — Просто знаю: птицы летят за музыкой.       — Ты чуднáя, в курсе? — добродушно вскинув брови, Риндо с тяжёлым вздохом поворачивает Куран спиной к себе и снова поднимает, мысленно прикидывая её вес.       — Ран уже говорил.       — А тебе самой так не кажется?       — Не-а. Ран просто не может воспринимать чужие слова серьёзно, а ты в него этим пошёл.       Она вновь оказывается лицом к нему — но на этот раз с перехваченными запястьями.       На лице Риндо — ни капли былой весёлости и ленцы. Пугающее выражение предостережения.       Вновь снимает с себя шкуру овечки.       — Ты знаешь, что Ран близорукий?       — Знаю...       — Но в нём есть странная особенность: он близорук лишь в плане зрения. В остальном у него очень странная особенность: чем дальше находится нужная ему вещь, тем лучше он её видит. А как только она начнёт приближаться — теряет зрение. Твои запястья... Он ведь не видел их?       Леа стыдливо качает головой.       — Нет, но это было...       — Плевать когда. Ты резалась, Леа. Ран убьёт тебя, если увидит их. Ты понимаешь, что вообще творишь?       — Я закрываю их. И больше не режусь. Это было только один раз...       — Неужели он настолько слеп?       Леа осознаёт, что имеет ценность в глазах Риндо лишь из-за Рана. То, что дорого старшему брату, будет дорого и младшему. Его забота, внимание и предостережения — всё лишь для того, чтобы она не расстроила Рана. Эта мысль — логичная и не новая, — всё равно парализует её сердце жгучей болью, омертвляя клетки.       — Если ещё раз повторится — не расчитывай на моё молчание, — предупреждает Риндо и наконец выпускает её запястья из стальной хватки. — Не делай глупых вещей, Леа. Ты ведь не такая.       — Хорошо, — слабо шелестит Леа ему в спину и судорожно вздыхает — она уже сто раз успела пожалеть о своей выходке и была согласна с ним.       Она не такая. Совсем не такая.       Но не успевает Леа вновь собрать себя воедино и посмотреть в своё будущее с улыбкой, как телефон разрывает входящим вызовом. Номер неизвестный, но она всё равно берёт трубку, игнорируя вспыхнувшее в солнечном сплетении плохое предчувствие.       — Это ты, Леа?       И понимает, что оно оказалось правдивым, когда слышит с той стороны телефона глухой голос, которого не слышала долгих двенадцать лет.       Мир вокруг стремительно выцветает и шатается, грозясь обрушиться на голову и раздавить её окончательно.       — Отец?..