3.2. Ран: Хаттори. Цикл. Предчувствие.

Быть рядом надо ли? Чувства – это лифт И чем выше мы от земли, тем невесомей флирт Не каждому везет забивать на всё Я снова близко к сердцу Пусть хоть дождь Хоть снег - мой дом пуст Холод ночью, наболтаем децибел Я не злюсь, это точка - Это точно разобьет И наизусть знаю, что ты скажешь мне - В ответ, моя грусть Я просто не успел, и пусть Хоть в дождь, хоть в снег - я вернусь Ещё пара сигарет на краю И нас нет, и нас нет

***

      Дома, — в квартире Рана, — пахнет им.       Леа кладёт пакет с покупками на стоящий рядом с дверью пуф и осторожно снимает с изнемогающих от ходьбы ног сапожки. Следом с тела легко спадают шарф и шерстяное пальто, тут же оказываясь на вешалке. Спина приятно хрустит от блаженства, желудок туго тянет голодом — нужно срочно приготовить что-нибудь перекусить, но перед этим быстро принять душ и смыть с себя остатки тяжёлого дня. Даже свежая одежда не в силах привести её в чувство после череды тяжëлых часов — необходимо почистить зубы, окунуться в кипяток и гель для душа.       Воспоминания двухдневной давности об отце всё ещё свежи, как и гулкая, прилипшая паразитом к внутренностям тревога. Её бы тоже вывести, но...       — Леа?       Удивлëнно вскинув голову, Леа изящным жестом придерживает чуть отвисшую от растерянности челюсть. Взгляд торопливо скользит к часам на запястье, выискивает время — всего лишь три часа дня. Ран обещал быть дома в одиннадцать: поэтому Леа расчитывала приготовить ему что-нибудь до приезда.       И приготовиться самой.       — Ты уже дома? — спрашивает она чуть охрипшим после улицы голосом, быстро склоняя голову в поклоне и поднимая её обратно. Изголодавшимися глазами скользит по его силуэту, впитывая забытые за невыносимо долгую неделю черты и изгибы.       На нём простая чëрная футболка и джинсы, волосы ещё влажные и растрёпанные, а расслабленный взгляд выдаёт его довольство, как и лёгкая улыбка, дрейфующая на самых кончиках губ.       Которые невыносимо хочется поцеловать.       — А ты не рада? — спрашивает он и отлипает от косяка гостиной, направляясь к ней.       Леа мягко улыбается в ответ, убирая с лица лишние пряди волос.       — Вообще нет. Я не успела приготовить тебе карри.       — Совсем не рада? — Ран одной рукой привлекает её к своей груди и испытующе заглядывает вглубь души, которую она пока решает не прятать от него.       Ладони обвивают его, пальцы топнут в волосах и начинают мягко перебирать шёлковые пряди. Удовольствие от физического контакта после такого долгого времени даёт о себе знать — тёплые волны, лижущие кончики пальцев и успокаивающие сердце в груди, мерно накатывают туда-обратно, оставляя после себя искрящийся звёздной пылью восторг.       — Может быть, совсем чуть-чуть, — щурится она в ответ на его вопросительный взгляд. — Ты обломал мне все планы.       — Какие планы? Навестить Хацунэ?       Леа непонимающе сводит брови к переносице.       — Хацунэ? — переспрашивает, думая, что ослышалась.       — Да. Твой любовник, — подсказывает ей Ран ангельским голосом.       — А-а-а. Но его зовут не Хацунэ, — возражает она, — а Сакë. Он передавал тебе привет.       — Значит, у тебя кто-то есть? На самом деле? — Ран тут же каменеет в подозрении, но Леа от этого просто отмахивается:       — Даже если есть, я никогда бы тебе о нём не сказала.       Она пытается вывернуться из его объятий, но Ран смыкает её стеклянное тело в своих руках ещё сильнее и вжимается губами в мягкую щëку — тело предательски млеет, сердце начинает жалобно скулить. Жадно вдыхает запах её кожи, зарывается рукой в спутанные каштановые пряди, заставляя повернуть голову по направлению его губ. Он целует жадно и жёстко, раздирая губы до глухо саднящих трещинок и выступивший капелек крови. Куран морщится, мажет мимо языком, облизывает его нижнюю губу и обнимает ладонями лицо, чуть колющее кожу свежей щетиной. Она пьёт воздух из его лёгких, впитывает в себя излучения его нездоровой жажды, жалит касаниями шею и понемногу сходит с ума.       — Ставлю миллион на то, что Сакë не целует тебя так хорошо, — шепчет он между поцелуями в шею. Леа практически растекается от горячего удовольствия и лишь мычит что-то невнятное, прижимая его ближе к себе.       Так хорошо... Невыносимо.       Его губы пламенем вычерчивают на нежной коже виляющие соцветия олеандра, рубящие её до облезшего эпидермиса, зубы цепляют ворот платья, норовя оттянуть и обнажить ещё больше пространства для своих картин. Сильные руки уже толкают её в сторону спальни, в живот упирается твёрдый член, а ласки из жёстких совсем не постепенно превращаются в нежные. Пальцы смыкаются на его плечах, одна нога уже взята им за бедро и прижата вплотную к телу. Леа послушно идёт за ним, утопая в сумасшедшем поцелуе, но в конце коридора тянет его на себя и наощупь находит ручку двери, ведущей в ванную комнату.       Распахнув дверь, Леа привлекает его к себе, не включая основного света — возле зеркала есть два маленьких светильника, освещающие комнату слабо, едва-едва, прибавляющие лёгкой романтичности. Они тут же брызжут светом под напором её руки на выключателе, соблазнительно омывая силуэт Рана мягким жёлтым свечением. Но Леа не успевает подумать о том, как им без травм войти в душевую кабину — Ран стремительно опускается на коврик возле ванной, рывком сажает её на свои бёдра. Его пальцы торопливо расстегивают ширинку и стягивают джинсы сразу вместе с бельём. Времени на ответное действие у Куран не находится, но Ран окупает потраченные секунды: грубо задирает шерстяное платье, изнывающе оглядывает ноги, облачённые в чулки с подвязками — Леа ненавидит носить колготки в любую погоду, — и ползëт накалом рук до ткани трусиков. Не пробует даже на влагу — тут же отодвигает полоску ткани в сторону, направляет себя другой рукой. Леа спешно заправляет растрепавшиеся волосы за уши, беспомощно цепляется руками за бортики ванны, послушно приподнимается и скулит, когда он упирается горячей головкой между складок — но там ещё сухо и не так горячо, как хотелось бы.       Сплюнув на кончики пальцев, Ран кладёт ладонь ей между ног и начинает требовательно массировать клитор, изредка скользя между складок. От грубости его движений натурально кружится голова, отнимается дыхание и улетучивается всякое чувство стыда. Она покорно распахивает алые губы и обсасывает всунутые в рот пальцы, не в силах оторвать взгляд от его глаз, глубоко потемневших от экстремально растущего возбуждения. Порочно-грязного, жадного, по-собственнически жестокого желания, которое, по обыкновению, снова сделает ей больно и невыносимо хорошо. Стоит влаге очутиться на его пальцах, как он снова давит ими между ног, вырывая рваный, мучительный сон, заканчивающийся гулким всхлипом.       — Блять, — шипит Ран сквозь зубы, когда член входит в неё лишь наполовину — туго, еле-еле, заставляя тело содрогнуться от напряжения и боли. — Расслабься. Слишком туго.       Леа откидывает голову назад, хватает нагретый воздух широко распахнутым ртом, с трудом насаживаясь на его горячую плоть. Несколько резких рывков вниз, один жёсткий поцелуй в шею и лихорадочный всхлип, после которых толчки становятся легче. Кожа горит, натягивается, покрывается жаркой испариной, полыхает от безудержного и хаотичного ритма тел. Она дрожит в его руках — пойманная в сачок бабочка, желающая вырваться наружу. Но красота её манит до умопомрачения: Леа знает, что Ран покромсает ей края крыльев, опалит их, чтобы не дать улететь. В его лихорадочных касаниях и пышущих жаром поцелуях чувствуется нездоровая одержимость ею; всполохи предгрозовых цветочных полей между ресниц горят чем-то ненормальным, уязвимым, требовательным — будто не хотят терять её из поля зрения ни на одну секунду.       Она мечется под этим взглядом, содрогается от невозможности принять всю накипь его чувств и захлебнуться в ней до сбивчивых слов любви. Поэтому остаётся лишь ластиться потерянной кошкой к широкой ладони и терпеть его поцелуи, впечатывающиеся в кожу ядовитыми пулями. Разрастающаяся внутри боль идёт бок о бок со скручивающимся в низу живота тугим, мучительным удовольствием. Она смотрит в его глаза, не отрываясь, ловит его сбитое дыхание и царапает ногтями шею, пытаясь отдышаться. Колени ноют, таз ломит от напряжения, мир перед глазами плывёт-пузырится мутной пеленой. И лишь глаза Рана двумя отчётливыми бликами маячат в сознании, не давая ей упасть в бездну. И ей хочется — хочется до ломоты в сухожилиях и сердце, — сказать, что она любит. Любит-любит-любит его до помутнения в рассудке.       И хочет сказать прежде, чем мир рассыпется и всё пойдёт прахом.

×××

      Этот день с самого начала был неправильным.       От скучной монотонной работы, крутящейся многочисленными иероглифами и цифрами перед глазами, Рана отрывает звук открывающейся двери. Зыбь волнения и радости от совсем скорой встречи с ней выедает внутренности опухолью — даже сердце начинает биться по-дурацки быстро, рьяно разгоняя кровь по венам. Взметнувшись с горящим чувством предвкушения, так и не захлопнув крышку ноутбука, он тихо, крадучись идёт в коридор, надеясь застать Леа врасплох. И ему это удаётся; погружённая в собственные мысли, она выглядит донельзя трогательно и хрупко, ещё не подняв на него бездонье крохотных зрачков и океан многоцветных радужек. Изящное тело с хрупкими изгибами-изломами соблазнительно обтягивает чёрное шерстяное платье до середины икр, тонкая лебединая шея в контрасте белеет, маня оставить на ней несколько своих следов-отпечатков расплавом пеклых губ, так соскучившись по её коже. Безвольно опущённые веки и бледность выдают усталость — то ли от долгой ходьбы, то ли от жизни.       Когда Ран мягко окликает её, стараясь не напугать, Леа вскидывает голову и стремительно меняется в лице: ещё уязвимая, не надевшая на себя ледяную броню независимости, она не может скрыть лавину навалившихся эмоций, как делает это зачастую; удивление, скользнувший по часам расстерянный взгляд, замешательство и радость, которая вихрем перекрывает всё остальное — Ран видит всю подоплёку. Ждёт, когда она перестроит, исказит собственные эмоции, выстроит из их обломков непробиваемую маску, пройдёт пренебрежимо мимо, обдав его сладостным дыханием парфюма, смешавшегося с запахом её кожи, шампуня и геля для душа. Но...       В этот день всё с самого начала       было       неправильным       — Ты уже дома?       Хайтани внутренне напрягается, натягивается, как тетива, когда слышит еë голос — спокойный, но не равнодушный, удивлённый, но радостный, с едва заметной очаровательной хрипотцой, трогающей его внутренности подозрительной дрожью. Видит, как Леа обводит его неприкрытым истосковавшимся взглядом мутных глаз-океанов и покорно ждёт, когда он подойдёт к ней.       Ждëт. Ждёт его.       — А ты не рада?       Бледная кожа Леа меняет цвет на нежно-розовый, кончик носа особенно ярко выделяется краской принципиально нового чувства — смущается, застигнутая врасплох безапелляционной прямолинейностью, но позволяет усердно сдерживаемой улыбке пробиться через пелену старой-новой бравады, которая стережёт её от чрезвычайно высокой степени собственной искренности. Улыбка смотрится на её лице невыносимо непривычно — как будто блеклый серый день пронзает ослепительным лучом солнца. Она позволяет этому чувству растечься по коже солнечным светом, а заочно — привлечь себя к груди, заглянуть внутрь агатовых зрачков, даже обвить руками в ответ на ласку. Это желанно и ново — ощущать от Куран такую открытость. Такое... кроткое умиротворение. Так не должно было быть, но Ран тогда ещё не знал, что...       в этот день       всë       было       неправильным       — Хацунэ?       Еë недоумение прекрасно в своей искренности и детской непосредственности — с плеч сразу же падает гора и скатывается несколько камней, нерациональная мысль о её возможной неверности наконец полностью размыкает клыки, до этого крепко сомкнутые на позвоночнике. Леа не способна на предательство, как и на ложь; но Ран так же думал о том, что она не способна на искреннюю игривость — ошибся. Он даже прижимается к мягкой бархатистой щеке, вдыхая исходящий от неё запах, уверенный, что среди нот лимонной вербены он различит и отголоски алкоголя.       Но их нет. Чистый, звонкий до рези в лёгких аромат женского тела проникает внутрь, лаская рецепторы и вгустую наполняя альвеолы. Дыхание её кожи действует как хорошее успокоительное — встревоженные клетки и струны души унимаются, перестав дребезжать тревогой, внутренние демоны сворачиваются клубком, точно невинные котята, и засыпают до лучших времён.       Вместо них начинает ворочаться голод и тоска по её телу — всегда так правильно впечатывающееся в его собственное.       Поэтому он целует её — жадно, жёстко, стараясь унять то лихорадочное, больное, надрывное, уродливое, яростно стучащее в груди вместо сердца. Под ладонями его хорошо ощущается пульсация чужой жизни, тело улавливает каждый проблеск её пока настоящих чувств и ощущений, жарко выуживает через поцелуй все жалкие силы к сопротивлению. Она в его руках — наэлектризованный провод, обнажённый до медной хрупкой сердцевины, искрящейся током возбуждения. Леа отдаётся в его власть безоговорочно, даже охотно, желая, чтобы ею воспользовались, взяли, схватили и больше никогда, никогда не отпускали.       Ему до умопомрачения хочется сомкнуть тяжёлую ладонь на тонкой шее сильнее, до выступивших вен и сухожилий, покрасневшего лица и хруста стеклянных костей. Пока она не испустит последний слабый вздох и перестанет мучить его своим существованием. Хочется положить конец своей неиссякаемой жажде, безудержной агонии, которая скручивает напополам каждую свободную минуту жизни.       Что-то в его мире действительно пошатнулось после появления Леа. Ран начал думать не лишь о Риндо и самом себе. Все мысли, — вплоть до банального приёма сауны, — отводились лишь ей. Её улыбка, её довольство, её самочувствие, её грусть, её реакция.       Леа, Леа, Леа — весь его мир закольцован на ней одной.       Это что-то за гранью вообразимой фантастики, смахивающей на дурацкий роман «от ненависти до любви». Ран бы подумал так, если бы не столкнулся с этим лицом к лицу: для него связь соулмейтов никогда не была тождественна какой-то любви или одержимости. Под физическим и духовным контактами с навязанной девушкой он не подразумевал даже обычный секс — возможно же ограничиться лишь разговорами и держанием за руки. Но он увидел Леа, узнал её чуть глубже, чем следует, пусть и сперва обходился с ней слишком жестоко — и потерялся. Ему удалось разглядеть в ней что-то... инородное, многогранное, невообразимо прекрасное и ветроломкое. Впервые хрупкая вещь не вызывала у него деструктивного желания разбить-уничтожить-разрушить, превратить в пепел и крошку за никчёмную слабость. Впервые ему захотелось держать осторожно и нежно, обернуть тёплыми ладонями, обогреть стуком сердца. Но Леа оказалась сильнее, чем он думал — только поймёт это Ран гораздо позже. Поймёт тогда, когда ничего уже нельзя будет исправить — когда прах Леа уже будет развеян над морем.       Но пока он сжимает её тело в руках и пытается сохранить рассудок под камнепадом собственных мыслей. Они наскакивают друг на друга, словно булыжники — какие-то крошатся и исчезают спустя секунду, какие-то вытесняют мелкое и незначительное, какие-то стукаются друг о друга, запуская цепную реакцию.       Влюблëнный, одержимый кем-то человек — кто он? Глупец, обречённый на смерть? Человек с благополучным будущим? Счастливый обыватель? Проклятый? Благословлëнный несуществующим Богом?       Ран не может понять, ведь чувствует слишком много, чтобы распознавать бурно вьющиеся, переплетающиеся между собой выростки собственных эмоций. Там не только блаженство и нирвана — есть и ярость, и страх, и непримиримость. Но не в этом ли людская природа? Из крайности — в крайность, никогда не задерживаясь где-то посередине. Любовь не ходит лёгкой поступью, её не измерить твёрдым шагом. В один день она сходит на нет, а на другой его от неё разрывает.       Во что она превращает людей? Что делает с ними со всеми? Чего она добивается? — спрашивает он себя, сильнее прижимая к себе виновницу его метаний.       Любовь убивает людей и не оставляет после себя ни единой улики. Когда-нибудь это случится и с ним. Когда-нибудь, но пока...       Схваченный флëром восторга мутный взгляд её океанских глаз пронзает тело свинцом всквозь-навылет. Она тесная до боли и чёрных пятен перед глазами, горячая и растрёпанная, наполовину обезумевшая, свихнувшаяся вместе с ним. Щёки Леа горят нездоровым румянцем, на самой поверхности глаз дрейфует сизый блик странного чувства — то ли сожаление, то ли горечь, что-то вперемешку. Прикушенная губа алеет накалом плавленого стекла, руки на плечах слегка подрагивают от напряжения и передоза чувств. Хрупкая, уязвимая, обессиленная — сдаётся жёсткому мстительному напору после нескольких тяжких минут, безвольной тушей падая на его тело. Ран сипит, шепчет сбивчиво в ухо, прося упокоится и собраться. Он не думает останавливаться — слишком долго ждал этого взрывоопасного момента, слишком долго терпел свой голод по её телу и покорности. Выжать из неё все соки — и в прямом, и в переносном смыслах, — утомить, довести до блядского беспамятства, чтобы заглянуть в глаза и увидеть там что-то, что будет хотя бы отдалённо напоминать ему собственное безумство. В какой-то забытой книге или манге он прочёл, что любовь — это история двух людей. И осознание того, из кожи лезет лишь он один, действует как красная тряпка. Его жёсткость — хоть какая-то отплата за то, что она с ним делает. За то, какую ненужную боль приносит. За то, что ломает его изнутри, сама того не осознавая. За то, что это делает она, а не он.       Любовь — она способна уничтожать ровно также, как и оживлять.       Ран не уверен, но, глядя в её глаза и видя в них обломки, когда-то называющиеся душой, ему кажется, что его любовь скорее оживит, чем разрушит.       Ему лишь кажется — и, как бы это ни было иронично, никакие крещения ему не помогут понять правду.       Лишь время.       Поддавшись внутреннему импульсу, он мягко отталкивает её, заставляя осесть на пол рядом, чтобы разделить эту лихорадку, распространяющуюся слишком быстро для них обоих. Ран загнанно дышит и хрипит не своим голосом:       — Раздевайся.       Снимать прилипшую от пота одежду — блаженство. Смотреть на то, как делает это Леа — непостижимое наслаждение. Рану нравится наблюдать за измождëнной девушкой; он видит, как мелко подрагивают её руки и тяжело вздымается грудная клетка. Куран стоит спиной к нему, постепенно обнажая тело. Глаза цепляют каждую деталь, чтобы вдоволь насладиться её прекрасами, удовлетвориться эстетичностью изгибов и правильностью линий. Острые крылья лопаток и позвонки, хорошо очерченные мышцы, танцующие под алебастром кожи — свидетельство регулярных тренировок, которые он заставляет её делать, — россыпь родинок по всему телу. Облепившие плечи перья волос, длинные стройные ноги, слишком большие для девушки ступни, красивые подтянутые ягодицы.       Еë будто бы слепили намеренно для него одного.       Капли воды, градом сыплющиеся на голову и обнажённое тело, обжигают холодом, пуская по её коже расплывчатые мурашки — Ран сам гоняет их под ладонью, лаская её всё ещё твёрдое тело многочисленными прикосновениями. То осторожные, то требовательные, то обманчиво-ласковые, они попеременно сменяют друг друга, обводят каждый изгиб-излучину-излом трепещущего тела. Не смотря на еле пробивающийся через голубое стекло свет, ему слишком ярко — Ран не может смотреть на неё, омываемую холодной водой и жаркими ласками. Сейчас Леа позволяет смотреть себе в глаза, в свою душу, заглядывать глубоко по какой-то неизвестной причине — но Ран не может.       Пока ещё не время. Он не готов взять на себя такую ответственность.       Наощупь находит её распахнутые губы, накрывает жадно своими, тут же по-хозяйски скользя языком в рот. Тонкие пальцы Леа впиваются в его шею и спину, жмут к себе сильнее, грудь сосками трётся об его, биение сердец смешиваются, становясь одним единым ритмом, ярко отзывающимся в голове. Касания мажутся по телам, кожа впивает невысказанные слова, которые они говорят ими. Здесь нет осознанных звуков, слетевших неосторожно с губ; лишь касания, вздохи и взгляды, пересëкшиеся между секундами, свободными от поцелуев.       Леа нежно целует кожу за ухом, пальцами левой руки очерчивает витки чернильной татуировки и скользит ниже по телу. Не только ладонью — её раскрасневшиеся губы оставляют невидимые химические ожоги от щелочных поцелуев на груди, тропкой спускающихся к паху. Рука сама собой осторожно и мягко зарывается в волосы, перебивая влажные пряди, безмолвно помогая действовать. Женские ладони ласковым теплом ложатся на мощные бёдра, в неуверенности чуть царапают ноготками кожу. Но уже спустя секунду губы прикасаются к головке, лижут осторожно, обхватывают после нескольких ласковых движений. Ран запрокидывает голову и направляет её, доверившись ощущениям и боясь, что не сможет выдержать этого зрелища. Тёплое, тесное пространство щёк и языка податливо принимает его плоть практически полностью, мерные толчки отзываются тяжёлым томлением, жидкие молнии хлещут по венам вместо крови. Вода из холодной превращаются в горячую, стëкла душевой тут же запотевают, температура вокруг становится экстремально высокой. Похотливые мысли вьются-путаются встревоженным клубком змей, выдержка идёт глубокими трещинами, но он сдерживает желание насадить её ртом на член полностью.       Щадит — ведь ей может стать плохо от чрезмерного напора.       Доверяет — уверен, что она сможет сделать ему приятно по наитию.       Надеется — что она делает это из побуждения принести ему удовольствие.       Леа устаёт очень быстро — её дыхание сбивается, толчки становятся медленными, тягучими, осторожными. Всё чаще она останавливается, чтобы отдышаться и облизнуть влажные опухшие губы. Лишь тогда Ран разрешает себе взглянуть вниз и насладиться развернувшимся перед глазами зрелищем.       Это оказывается слишком для него — запретно-прекрасная картина отпечатывается на изнанке век, въедается в вымостки сознания, вгрызается куда-то в испод рассудка. То, как выглядит она перед ним, имеет эффект иллюзий-галлюцинаций от ЛСД — слишком прекрасно, чтобы оказаться явью. Размазанный по щекам яркий румянец, кармин пылающих приоткрытых губ, кончик влажного языка, торопливо скользнувший меж ними, мокрые слипшиеся ресницы, мутный взгляд, искрящийся желанием.       Прекрасна невообразимо.       Они снова лицом к лицу; дыхания смешиваются вновь, губы порхают в миллиметрах — Ран то подаётся вперёд, накрывая и скользя по её коже языком, то отстраняется, целуя вместо этого в нос. Леа его недовольно морщит, ладонями скользит по плечам и встаёт на носочки, пытаясь перехватить его рот для поцелуя. Супится обиженно, когда он запрокидывает голову и не даёт ей никакой возможности приблизиться к лицу. Рану нравится наблюдать за Леа из-под ресниц, смотреть, как она оживляется и становится совсем другим человеком.       Ему нравится, когда она такая — настоящая, — и поэтому он тянет время, как может.       — Сакë целуется лучше тебя, — заявляет она в конце концов, когда оказывается прижатой к холодной мокрой поверхности без возможности поцеловать его и обвить руками плечи — они заведены наверх и крепко прижаты к стеклу.       — Правда? — спрашивает Ран, скользя губами по влажной изящной шее. Каждое сухожилие и мышца красиво обтянуты натянувшейся кожей, под которой яро пульсирует ручеёк вены — он тут же вжимается туда губами, ощущая, какое запредельно быстрое у неё сейчас сердцебиение. — А как он целует?       — Тоже...       Она выдыхает сорванно, коротко, не договаривая начатую ранее фразу, начинает бегать глазами, пытаясь скрыть привычные смущение и стыд за маской растерянности. Нежное лицо густо пачкается розовой краской, ресницы трепыхаются мельтешащими крыльями бабочек, пока тонкие руки безуспешно скользят по мокрому стеклу. Она понимает всю неоднозначность вопроса, когда он целует её в живот, делая ответный жест, смыкает гибкие пальцы на бедре, упираясь кончиком большого пальца слишком близко к влажным розовым складкам. Ран слабо усмехается, зная, как благотворно подействует на её простая улыбка уголками губ и взгляд, полный вожделения и иллюзорной покорности. Вспыхнув до кончиков волос, Леа инстинктивно пытается отстраниться, словно бы абстрагироваться от происходящего; не выходит — её нога, подхваченная под коленкой, оказывается у него на плече, пятка давит на спину, ступня опасно скользит по узорам татуировки. Каждое прикосновение приносит одинаково боли и наслаждения — кожа словно расслаивается снаружи под гнётом её очевидного желания и разъедается изнутри его собственным.       Он остаётся без неё — уязвимый и до странного нагой, — пока чернила татуировок угольной гарью клубятся по углам, мельтеша нежными лепестками орхидей.       Она хрупкая, полупрозрачная, отливающая розовым, вся на виду, не способная дать ни малейшего отпора, истекает полупрозрачным желанием, оседающим на рецепторах кислой сладостью. Но вопреки всему Ран касается её слишком осторожно, проскальзывая языком снизу вверх, задевая и зажигая каждый присутствующий нерв, вкручиваясь внутрь самым кончиком. По мере нарастания движения усиливает давление и находит чувствительный бугорок, накрывая его сверху, втягивая в рот плоть. Леа ни жива, ни мертва — жмурится, распахивает рот от болезненно-сладких спазмов, позволяя стону вылететь наружу тугим вскриком. Она стонет — поёт, — и звук этот отлетает от стен жемчугом, который тут же сыпется осколками на воспалëнное сознание. Её чёрные ногти не впиваются, а лишь давят сверху, боясь ранить тонкую кожу и оставить красные полумесяцы царапин, изредка скользят к волосам, начиная перебирать влажные цветные пряди.       Но Ран не щадит её в ответ, напирая сильнее, лижет грязно, ненасытно, широко, ощущая под пальцами всю дрожь сахарного тела, для которого эта пытка оборачивается слишком жестоким удовольствием. Он доводит и мучает её до тех пор, пока чувствует, что она близка. Последнее его движение сопровождается несдержанным разочарованным вскриком, похожим на обиженный возглас, сорвавшимся на всхлип. Жмурясь от навалившихся ощущений, Леа не сперва понимает, что происходит: лишь беспомощно цепляется за широкие плечи и лицом зарывается в жилистую шею, словно слепой котёнок — ищет спасения там, где это совершенно не нужно.       Ран не щадит её, пусть и видит трогательную беспомощность.       Снова смыкает пальцы на бедре, пробегается второй рукой от груди до талии, приподнимает, впечатывает в стену. Входит в неё под аккомпанемент болезненного всхлипа — горячие стенки не пускают его член внутрь, упрямо выталкивают, но это лишь подпаляет, заставляя толкнуться с новой силой, сразу на всю длину, не поддаваясь уже царапающим кожу пальцам и новому женскому стону. Он не насилует её — значит, всё хорошо. Леа сама не против, её грубость не отталкивает. Напротив: она ластится ещё ближе, прижимает своим любом в его, слизывает с губ капли воды и ладонью обхватывает колючую от щетины щëку. Ран не выдерживает — слишком мало ему горячей тесноты тела, её вкуса и запаха. Подхватив тонкое тело на руки, он попеременно насаживает её на себя и толкается сам, меняя угол проникновения и тональность её вскриков. Мутный, бессознательный взгляд, блаженная улыбка, блуждающая бликом на лице, обожание, пачкающее огромные радужки, широко раскрытый рот и град поцелуев, сюплющийся на его лицо — всё свидетельствует о том, что ей сейчас до умопомрачения хорошо.       И ему от этого — тоже.       Финальные рывки теряются в нахлынувшем удовольствии — они заканчивают в одно мгновение, сотрясаясь, вжимаясь друг в друга, будто пытаясь стать единым целым. Рану приходится приложить все силы, чтобы не упасть на мокрую плитку вместе с ней и не размозжить голову. Руки сильнее стискивают тело, грозясь раскрошить тонкие, словно птичьи, кости. Леа прижимается в ответ не менее яростно, утыкается носом куда-то в затылок и хрипло дышит, пытаясь собраться воедино — но не получается, как и у Рана. Сейчас хочется упасть в свою постель вместе с ней, чтобы проснуться и ощутить её кошачий вес на себе, вдохнуть запах изнеженной кожи, зарыться носом в пряди, пахнущие морской солью и лимоном. Как было тогда, на Филиппинах. Когда все сорок дней они спали бок о бок, сплетались конечностями и запахами тел.       Когда они потеряли Хаттори.       Ему хочется перерезать глотку повисшей между ними недоговорённости, принести в жертву её кровь, которая омыла бы кровоточащую рану на сердце Леа. Смерть неродившегося, но уже существующего сына далась ей слишком тяжело — оглушила, скрутила до ломоты, выбила весь дух и желание жить дальше. И чувство вины, отягчëнное одиночеством, практически свело её с ума окончательно.       Если бы он вовремя не вмешался, наверняка нашёл бы её в ванне, полной воды и крови.       Наверняка.       — Ты слишком рано приехал, — роняет она довольным, но усталым голосом, вдребезги разбивая повисшую в запотевшем пространстве тишину, и гладит ладонью его жилистую спину. — Я хотела приготовить тебе карри. Но сейчас я просто свалюсь в кровать и не встану до завтрашнего дня.       — Нельзя, — губы осторожно касаются её плеча. — Вечером мы должны поехать кое-куда.       Ран опускает Леа на пол и ждёт, когда она сможет самостоятельно встать на дрожащие ноги, и только после убирает руки с её талии. Она со вспыхнувшим в глубине зрачков интересом заглядывает ему в лицо и спрашивает с кошачьим любопытством:       — Кое-куда?       — Ага.       Ран, намеренно держа интригу, берёт бутылëк с шампунем и щедро льёт ей на голову. Растирает до буйно выступившей ароматной шапки пены, наблюдая за тем, как она закрывает глаза и морщит нос.       — Куда конкретно? — интересуется Леа.       Ран, невозмутимо продолжая массировать пальцами кожу её головы, спокойно отвечает:       — К моей матери.       Наблюдать за её реакцией вновь очень интересно. Куран широко распахивает свои невозможные глаза и упирается их взглядом в него, явно предполагая, что это — его дурацкая шутка. Но его лицо обычно — только совсем чуть-чуть насмешливо, — не понять, не различить, что правда, а что ложь. Удивление, впечатавшееся в её лицо, стремительно сменяется на неверие, которое она из чувства такта старается скрыть.       — К твоей матери? — переспрашивает она, явно надеясь, что он шутит.       — Да. Моя мать хочет познакомиться с тобой, Леа.       — У тебя есть мать? — всё же вырывается из неё неосторожно. Ран коротко хмыкает и пенит голову ещё сильнее, из-за чего Леа закрывает глаза и чуть приподнимает лицо, словно бы подставляя губы для поцелуя.       — У каждого человека есть мать — живая или мёртвая, — намеренно путает он её. Рану откровенно смешно смотреть, как она пытается быть вежливой и не ранить его ранимое сердце вопросом в лоб.       — Тогда...       Поток горячей воды, обрушившийся на голову водопадом, заставляет её ненадолго замолчать и закрыть глаза. Ран двумя руками массирует волосы, выжимая остатки пены, осторожно перебирает длинные спутавшиеся пряди, вспоминая, что у него когда-то были такие же. Воспоминания о роскошных волосах и ароматной укладке, которую ему делала милая Рэйко-сан, вызывают на лице ностальгическую улыбку. Как и всё, что навевает видения из прошлого — жаль лишь, что в его прошлом, когда у него ещё были байк, косы, бьющая через край сексуальная тяга и отсутствие времени на девушек, не было недоразумения по имени Леа Куран. Он бы впаял её в себя, в своё тело, вбил бы себе татуировкой под кожу, лишь бы она всегда была рядом — если встретил бы раньше.       Но вопреки этому на несколько секунд под веками вспыхивают ласково-фальшивые видения: Леа в короткой школьной юбке с банкой Кока-Колы — волосы висят перьями, на лице поддета беззаботная улыбка, от которой возле сияющих глаз прорезаются глубокие морщинки-лучики.       Потом — они в его комнате старой квартиры, пребывающей в приятной жёлтой полутьме. Леа сидит на его кровати, пождав под себя ноги, и коротко вздыхает, сминая пальцами простыню. Он неторопливо расстëгивает пуговицы на её школьной рубашке, дразнясь, лижет капризную верхнюю губу шершавым языком, ловит ртом неумелые робкие поцелуи, прижимает её своим весом к кровати, неуклюже сосёт грудь и ласкает языком между ног.       Видит, как они гуляют по ночному Роппонги; Леа в вызывающем красном платье, которое чуть длиннее футболки, огромных каблуках — безупречная, счастливая, держащая его за руку своей.       Как он катает её на мотоцикле: она крепко жмётся к его спине грудью, обнимает руками за талию, дышит в шею, пуская по телу мурашки возбуждения.       Как он зажимает её в самый тёмный угол улочки за зданиями и накрывает рот рукой, берёт прямо там — на улице, которая стала ему вторым домом.       Как просыпается, ощущая на себе вес тонкого тела и запах, нагло вторгнувшийся в его личное пространство.       Как лежит у неё на коленях и смотрит «Сейлор Мун» по телевизору — Куран обожает это аниме и мангу, — изредка целует и мнёт мягкие бёдра.       Как она заплетает ему косы и запальчиво целует горячими сухими губами, прижигая и сворачивая кровоточащие ранки.       Как обрабатывает ему раны, сдерживая дрожь и кипящие в глазах слëзы, затем что-то громко истерично кричит, вскакивает и вылетает из комнаты.       Как они бурно мирятся на кухонном столе, яростно пожирая друг друга глазами и поцелуями-укусами.       Как они...       Если бы. Если бы они встретились раньше, то он непременно помнил бы это всё. Если бы они встретились раньше, он имел бы право говорить «как», вспоминая их жизнь.       Но они не встретились. Иначе сейчас всё было по-другому. Совсем       по-другому.       Он не должен упиваться этими несуществующими воспоминаниями — они фальшивы, а ложь Ран терпеть не мог.       Может, в какой-нибудь другой вселенной они действительно сейчас счастливы и невинны, как дети. Может, там он — обычный человек, как и Леа. Может, там у него есть от неё маленький сын по имени Хаттори или дочь по имени Шикаба.       Но здесь... у него тоже есть Леа. Этого будет достаточно в любой вселенной или жизни.       — Где она живëт?       Ран моргает несколько раз, скидывая вуаль безнадёжных грёз и мыслей. Он смотрит на неё рассеянно, вначале не понимая смысла вопроса, который она ему задаёт; сама Леа глядит снизу вверх огромными глазами, смаргивая капли, назойливо лезущие между ресниц, и приоткрывает губы, слизывая с них воду.       — На кладбище Аояма.       Лицо Куран искажается в суеверном ужасе, но она тут же налепливает на лицо выражение сдержанной скорби и торопливо крестится.       — О. Да упокоит Господь её душу.       Теперь настаёт очередь Рана ужаснуться её словам — глупая шутка оборачивается в странные предзнаменования смерти.       — Это шутка! — гаркает он, кладя ладони на её плечи. — Моя мать жива и здорова. Живёт в моей старой квартире в Роппонги.       Зрачки её глаз жалят кожу взвихрившейся яростью.       — Дурацкая шутка, — практически рычит она, сведя брови к переносице. — Нельзя говорить такое при живой матери.       — Я не думал, что ты воспримешь это всерьёз, — беззаботно отзывается Ран, цепляя пальцами губку для тела. Он щедро льёт на неё гель для душа со сладким запахом сливочного мороженого и начинает мягко растирать по коже Леа. — Хотелось тебя озадачить.       — И зачем?       — Потому что ты не знала, что у меня была мать.       — Ты мне об этом не рассказывал.       — Об этом и не рассказывают, Леа, — роняет Хайтани тихо. — А говорят тогда, когда спрашивают. Но ты никогда ни о чëм меня не спрашиваешь.       Ожидание услышать что-то вроде «А я что, должна?» слишком велико, для него это уже заведомая правда. Но Леа говорит совсем другое...       — Прости.       ... потому что в этот день       всë       было       неправильным       — Как зовут твою мать? — интересуется она после небольшой паузы. Делает робкий шаг, словно пробует лёд — треснет предательски или выдержит? — Рану это нравится.       — Её зовут Нагаи Руна.       — У неё... другое имя?       — Да. Её третий брак оказался неудачным, поэтому осталась только фамилия.       Мышцы под ладонью напрягаются, что не укрывается от внимания Рана. Зря она так — дела матери ему уже давно безразличны. Нет никаких драм и травм из-за этого, лишь странная злость, когда речь заходит об отце, забывшем, что такое долг перед женой. Кажется, ходить на сторону он начал тогда, когда мать была беременна Риндо.       Но это лишь лёгкая злость, не больше. Один её поцелуй — и он забудет об этом.       — Третий брак? Видимо, ей не везёт с мужчинами, — роняет она задумчиво. — Или им с ней.       Пальцы зарываются в её волосы, чуть тянут назад, заставляя запрокинуть голову и упереться в него взглядом.       — Не боишься говорить такие вещи про мою мать в моём присутствии?       — Нет. Ведь мужчинам так же не везло и со мной. Я, наверное, пойму её лучше других людей.       Протест вертится на кончике языка едкой горечью, но вместо слов он просто целует её в уголок губ и касается носом скулы.       — Думаю, вы поладите.       — Она была хорошей матерью? — Леа мягко вздыхает, когда он опускается на корточки и начинает мылить её ноги, осторожно обводя каждый дюйм тела и стирая с него тонкую плёнку пота.       — Ну-у, — мычит Ран задумчиво, рассматривая красиво очерченные колени и еле видный шрамик на бедре левой ноги. — Отвратительной. Вряд ли её вообще можно назвать «матерью». Статус был, но призвания — нет.       — В каком смысле?       — В том, что она не занималась нами. Ни мной, ни Риндо. Не из-за того, что имела зависимости и была шлюхой. Дело, наверное, в том, что это просто... не её.       — Она не заботилась о вас?       — И да, и нет. Большую часть времени мы, конечно, были предоставлены сами себе, — начинает он спокойно, перебирая пыльные кадры минувшего детства. — Отец не был её соулмейтом, между ними не было крепкой связи, и после трёх лет брака он начал ходить на сторону. Из семьи ушёл, когда Риндо исполнилось пять, и с тех пор я его практически не видел. Мать работала администратором в гостинице. Её часто не бывало дома. Свободные дни она пыталась проводить с нами, но было видно, что совсем не знала, как с нами разговаривать и как себя вести; часто раздражалась, говорила слишком заумно, забывала накормить или постирать вещи. Я воспринимал её скорее как надоедливую старшую сестру, а не как мать.       Ран начинает неторопливо массировать ступни, оглаживая костлявые пальцы ног, покрытые чёрным лаком. Удивительно, как идёт ей этот мрачный цвет, особенно учитывая контраст с нежной розовой кожей.       — Моя мама говорила мне, что человек с талантом писателя никогда не станет хорошим математиком, ведь у него другой склад ума, — подаёт голос Куран и зарывается пальцами в его мокрые волосы. — Когда люди надевают на себя чужой крест, они разрушают судьбы других людей. Когда берут на себя непосильную ответственность — совершают ошибки.       — Называешь моё рождение ошибкой? — вздëргивает он брови и пытливо заглядывает ей в лицо.       Леа с улыбкой прикрывает глаза.       — Может быть. Но у любой ошибки бывают свои последствия: как хорошие, так и плохие. Руна надела на себя чужой крест — крест материнства, что стало ошибкой. Последствием стали мы с тобой. Самым плохим из всех возможных.       — Да, — шепчет он куда-то ей в живот. — Самым.       — Но почему-то мне оно кажется самым лучшим.       Он тянется к ней, она — к нему. Кончик носа несколько долгих секунд вычерчивает на её щеках узоры, губы встречаются в лёгком поцелуе. Это не было признание в любви — скорее, конец войны, капитуляция надменной холодности и сухих ненавидящих взглядов исподтишка.       Еë губы на вкус почти как сливочное мороженое — подтаявшее и пенистое.       — А какой была твоя мать? — спрашивает Ран, смывая с неё душистую пену. Леа недолго молчит, подставив лицо струям воды.       Её слегка выводит из равновесия этот вопрос. Он знает, что её мать умерла — нашли повесившейся в одном доме на Окинаве. Знает не со слов Леа, а из тонкой-тонкой папки, принесённой одним из подчинённых. На трёх листах была описана вся жизнь Куран: родители, рано покинувшие её, жизнь у дяди, средняя и старшая школа, которые она часто меняла, работа, возможные отношения. Содержимое маячило неясным пятном где-то на окраине сознания: он тогда не особо вчитывался, ведомый чувством отвращения из-за такого никчёмного образа жизни — таких, как она, сотни, тысячи, миллионы. Но он ясно запомнил строчки про мать, которую Леа, по всей видимости, горячо любила.       — Я долго не могла решить один пример, который нам задали в школе, — отвечает она спустя минуту. — Мне тогда было девять. Я билась и билась, но совершила где-то мелкую ошибку и не могла её найти. Потом пошла к маме и начала жаловаться на то, что моё решение ошибочное и я никогда не найду ответ. Тогда она отвела меня в пустующую комнату, отведённую для гостей. На стене висели сломанные часы, застывшие стрелками на двенадцати. Мама сказала мне, что в мире нет ничего абсолютно ошибочного; что сломанные часы дважды в день показывают правильное время… Вот такой матерью она была.       — Я хотел бы её знать, — Ран дёргает уголком губ, ловя испуганный взгляд Куран. Пальцы еле ощутимо обводят линию пухлых губ, успокаивая, говоря без слов, что всё знает. — Как её звали?       — Гинко, — говорит Леа и накрывает его ладонь своей. — Иноэ Гинко. Она... красиво пела. Как сирена.       — Сирена? — Ран непонимающе хмурится.       — Да. Не сирена скорой помощи, а сирена, которая плавает в воде, — подсказывает Леа, расплываясь в широкой улыбке.       — Коварная соблазнительница, живущая в море, — Ран губами касается её виска. — Дочь пошла в мать.       — Я не коварная. И никого не соблазняю.       — Ты одним своим лицом меня соблазняешь, Ле-а. И ты чувствуешь то же самое, глядя на меня.       — Не-а, — тянет она на его манер и касается кончиком указательного пальца его брови. — Меня влечёт не твоё лицо. Женщинам важно совсем другое.       — И что же? — насмешливо интересуется он.       — Мужественность. Харизма. Руки.       — Руки?       — Да. Сильные мужские руки.       Ран игриво трётся щекой об её шею.       — Чтобы было, что представить, когда меня нет целую неделю?       Леа недовольно цокает.       — Нет. Это действительно важно. Если руки маленькие и слабые, они не смогут никого удержать.       — Мои удержат? — он переплетает свои пальцы с её. Легонько прижимает замок к плоскому животу Леа.       Она поднимает на него свои глаза с мутными радужками и пристально всматривается в его лицо, будто на что-то решаясь. Но проснувшееся беспокойство сворачивается обратно в клубок, когда она отвечает:       — Если я захочу в них упасть. И если ты захочешь меня держать. Только тогда и удержат.       Она расплетает их ладони и шагает в сторону, оказываясь у него за спиной. Целует осторожно в плечо и выходит из кабинки, тихо прикрыв за собой дверцу.       В этот день всё с самого начала было неправильным. И если бы он это заметил, она...       Она бы не умерла.