*4*

      — Я никуда не поеду, — с недовольным фырканьем отвернулась от него дочь, не забыв притопнуть ногой для пущей убедительности.       — Лика! — голос от усталости словесной борьбы с дочерью прозвучал громче и грубее ожидаемого. — Давай без истерик, пожалуйста, — мягче попросил Марк, кинув поглаженное (пусть и с парочкой заломов) платье на спинку дивана. — Мы можем опоздать, а мне бы этого очень не хотелось.       — Давай я останусь дома одна? — предложила Лика, подняв на отца умоляющий взгляд. — Обещаю, что не спалю дом к твоему приезду.       — Лик, ну что такое? — присев перед стоящим ребёнком на диван, чтобы глаза оказались на одном уровне, поинтересовался мужчина, бережно заправляя выпавшую прядь волос дочери за ухо. — Ты же вчера очень ждала, что мы поедем, хотела этого очень, а сейчас заявляешь такое. Что-то случилось, чего я не знаю?       — У меня просто нет сегодня настроения куда-то ехать. Прости, пап, но я, правда, не хочу, — Лика потупила взгляд, тихо шмыкнув носом.       — Может, тебя к бабушке тогда отвезти?       — Нет, не надо. Ты же опоздаешь тогда… — дочка отвела глаза, явно пытаясь что-то обмозговать. — А можно я с Динкой погулять схожу? — Лика взглянула на него умоляюще, и отказать этому взгляду, которому проиграл бы даже кот из Шрека, Марк не смог.       С Диной Лика познакомилась во дворе. Девочка жила в соседнем доме и, как выяснилось, ходила в ту школу, куда через пару недель должна пойти и Лика, и к тому же училась в том же классе, куда определили младшую Тишман.       Дина была крайне шебутной — самое то, что оказалось нужно, чтобы расшевелить тихую — в противоположность ей, — скромную Лику. О том, что дочь может быть той ещё оторвой, лазать по деревьям и падать, разбивая ладошки и коленки, Марк узнал спустя неделю дружбы девочек.       Лика тогда вернулась домой перепачканная, пряча за спиной разбитые ладони и незаметно шмыгая носом. Ссадины на коленях Марк заметил моментально: на них был криво налеплен подорожник, который держался там, очевидно, каким-то чудесным образом — иначе это объяснить не получалось. Дочь смотрела на него большими карими глазами, силясь, чтобы не заплакать.       Марк вздрогнул, пока в памяти ярко вспыхнули картинки из прошлого: вот Юля бежит от него, заливаясь смехом, а вот, неудачно запнувшись, растягивается на асфальте. Паршута тогда так же еле сдерживалась, чтобы не зарыдать не то от боли, не то от обиды, которые так и плескались в карих глазах, пока он бегал за перекисью и пластырем в ближайшую аптеку, а после обрабатывал Юлины разбитые коленки и успокаивал её всякими милыми мелочами, говоря, какая она у него сильная и смелая и как он ею гордится.       Теперь же перекись, пластырь и бинты в аптечке были всегда, убывая с завидной скоростью после Ликиных прогулок — у девочки словно открылась способность везде находить себе приключений на одно место, и она её вовсю использовала. Как и Юля…       Марка нещадно потряхивало изнутри каждый раз, когда две самые его обожаемые девочки совпадали настолько, словно их судьбы где-то в небесной канцелярии отксерили и не поморщились ни разу с такого количества совпадений для двух людей, чьи жизни так плотно переплелись.       — Ну, так можно? — нетерпеливо уточнила Лика, мигом растеряв раздражительность и недовольство.       — Ты — лиса, Лик, — рассмеялся отец, потрепав дочь по голове.       — Косички испортишь, — испуганно заверещала она, прикрывая голову ладонями, — свои же старания погубишь!       — Они и так кривые, — коротко хохотнул Марк. Косички и правда пока получались неровные, с кучей «петухов», но Лика была довольна любым и с горящими глазами целовала отца в гладко выбритую щеку в знак благодарности.       — Нормальные, — воспротивилась девочка. — Так что там с прогулкой? Отпустишь? Обещаю быть паинькой и не лезть в неприятности.       — Сама-то в это веришь? — с теплотой усмехнулся Тишман, получая в ответ недовольный взгляд. — Иди. Только будь на связи, пожалуйста. И вернись домой до темноты. Если я пораньше освобожусь, я тебя встречу по пути. Если нет, то сама доберёшься. Поесть не забудь и квартиру закрыть, я тебя учил, помнишь?       — Пап, ну я же уже большая и не глупая, понимаю всё.       — Я это знаю, но напомнить всё равно напомню, — понимающе кивнул он, — карта у тебя есть. Если что, пиши.       — Хорошо, — кивнула девочка, обрадованная таким раскладом. — Удачи тебе на съёмках, — шею обвили девичьи ручки, а на щеку приземлился короткий детский поцелуйчик. — И Юле привет передавай. Скажи, что я по ней соскучилась очень, пусть заходит почаще.

***

      — Ты сегодня один? — удивлённо приподняла бровь Юля, выходя из машины после парковки на соседнем месте. Марк, облокотившись на своё авто, ждал Паршуту ещё, когда увидел её машину въезжающей на парковку.       — И тебе привет, — усмехнулся он, приобнимая подругу. — Один, как видишь. Лика ушла с подружкой гулять. Обещала не искать приключений, но, зуб даю, вернётся с разбитыми коленками, и запас нашей аптечки опять уменьшится.       — Ну она же ребёнок. Пусть разбивает. Для чего ж ещё детство существует?       — Я и не спорю. Просто переживаю за неё.       — Тебя до сих пор очень непривычно видеть отцом, — призналась Юля, проходя в открытую Марком дверь, ведущую в здание мосфильма. — Спасибо.       — Мне себя — тоже. Ощущение, что это всё сон, который растает на утро. И знаешь, если ещё в начале этого всего я бы предпочёл такой исход, то сейчас мне бы этого очень не хотелось… Не хочу чтобы Лика была сном…       На пару минут между ними повисла тишина, нарушать которую никак не хотелось: она ощущалась, к удивлению, слишком нужной и правильной       — Какие планы на выходные?       — Поспать по возможности. Устала от этой суеты всей, хочется простого человеческого отдыха.       — Не хочешь с нами к родителям моим съездить?       — Посмотрим. Пока ничего не обещаю, — ответ не гарантировал согласие, но и чёткого отказа не было — надежда какая-никакая всё же оставалась.

***

      Подготовка к номеру, начиная с подбора песни и заканчивая генеральной репетицией, прошла как в тумане. Выбор песни Марк так до конца не смог объяснить себе — про объяснение коллегам и зрителям и речи не шло.       — Песня-то грустная на самом деле, ребят, — взяла слово Юля, и Марк усмехнулся, осознавая всю иронию ситуации: Паршута — единственная, пожалуй, из всего зала — поняла и выбор песни, и его эмоции, которыми он руководствовался и которые он привнёс в номер. Она единственная, кто смотрел на него стоя и со смесью боли за его отношения с дочерью и восхищения признанием его неидеальности. — Papaoutai — это «папа, ты где?». О сыне, выросшем без отца. И он спрашивает: «Папа, где ты?».       Юля прожигала его таким взглядом, что по спине пробегал холодок. Это не про абстрактного ребёнка, это его личная история. Его, Ликина и невольно история самой Паршуты, которая внезапно в неё оказалась втянута.       Лика ведь росла без отца восемь лет жизни и продолжала какое-то время расти без него, когда Марк появился в её жизни. Когда он путался в собственных мыслях, чувствах, ребёнок всем видом и поведением орал о своём существовании, о потребности во внимании отца. Марк каждый раз вспоминал, как они жили первые две недели после Ликиного переезда, когда они оба были потерянными, когда молчаливо кричали о несправедливости судьбы, рвали — фигурально, конечно — волосы на голове. И эти воспоминания давали необходимые эмоции, чтобы передать состояние ребёнка, росшего без отца, но отчаянно желающего его внимания.       Марку до сих пор было противно от себя самого — ему, выросшему в полной семье с любящими родителями, Лику не понять никогда. Подумать страшно, ей через несколько недель стукнет восемь, а она уже пережила столько, сколько он, наверное, не пережил за свои почти сорок два. И что было удивительнее и радостнее всего, дочь на него не сердилась, не напоминала о его косяках при любом удобном случае — она просто приняла его таким, какой есть, полюбила, втягивала в свои игры, расцветала в его компании, становясь по-настоящему папиной дочкой.       — Ты меня поразил, как будто вот этих четырнадцати лет и не было, — закончила непродолжительную речь Юля, и только Марк уловил в её словах скрытый подтекст — он в последнее время ухитрялся удивлять её не только на сцене, но в жизни, даже при том условии, что за четырнадцать лет они изучили друг друга до мельчайших трещинок души. А теперь вскрывались новые обстоятельства: и дочь вкупе с внезапным отцовством, и желание залезть в её, Юлину, личную жизнь, и такое совершенно новое, прикрытое признание в собственных слабостях на публике.       — Я хочу сказать одну ключевую фразу всем, кто нас сейчас смотрит, — начал он, чётко осознавая, что хотел бы донести до зрителя, чем бы хотел поделиться в данный момент, но чего в полной мере не поймёт никто (пожалуй, за исключением одной белокурой девчонки, сидящей на второй ряду их коллегии), — мы все знаем, как делать детей, но никто не знает, как делать ответственных родителей.       О том, что он и сам не знал до недавнего времени, как сделать из себя хорошего отца, Марк благоразумно умолчал — о дочери знают даже не все друзья, что уж говорить о зрителях, которым эта информация ни к чему.       — Мы все говорим, чтобы дети не забывали о родителях, а я хочу сказать — и это был посыл этой песни — всем родителям: посмотрите, чем в соседней комнате занимаются ваши дети.       Потому что быть хорошим родителем — залог ответной реакции от детей: заботы, внимания, любви. Ребёнок чувствует всё очень остро, а отвечает ещё острее. Что бы ты ни сделал — всё вернётся бумерангом, но ударит он в несколько раз мощнее.       Простая истина, которую он осознал только сейчас. А действительно, пока они с Ликой существовали на одной территории первые несколько недель, дочка часто огрызалась, воротила от него нос и ни в какую не шла на контакт. И это всё было в ответ на то, что он вместо первых шагов к ней зарылся с головой в разбор собственных проблем, убивался о своих чувствах и эмоциях, но ни на секунду не представил, насколько тяжело — в разы тяжелее — было в тот момент дочери. Страшно представить, к чему бы они пришли, если бы не Юля.       И опять Юля. Юля. Юля. Юля. Опять по кругу бесконечный цикл. Он упустил момент, когда их орбиты совпали едва ли не полностью, но оно и к лучшему — при всех сложившихся обстоятельствах в их жизнях гораздо лучше и приятнее ощущалось это резкое осознание полного совпадения душ, графиков, чувств, чем их постепенное внедрение. «Любовь выскочила между нами, точно убийца в тёмном переулке, и поразила сразу обоих. Так поражает молния, так поражает финский нож», — так, кажется писал, старина Булгаков в той самой книге, которая учит никогда не разговаривать с незнакомцами на Патриарших (Марк этот завет бессовестно нарушал множество раз).       Вот только при всех любви и уважении к Михаилу Афанасьевичу, они с Юлей до Булгаковских Мастера и Маргариты в этом плане не дотягивали. Какая уж тут любовь с первого взгляда? Их этими молниями и финскими ножами жизнь поражать, очевидно, уже заебалась, махнув на обоих рукой — безнадёжно залипшие в дружбе влюблённые.       Забавно. Французы — дурацкое ироничное совпадение — давно придумали понятие «l’amitié amoureuse» — влюблённая дружба. Два слова, около полутора десятков букв, а смысла на целую книгу в стиле сопливых мелодрам — сюжет по этим двум словам можно было бы вывести как угодно, с кем угодно и куда угодно.       Но это было иронично. Какие-то два чёртовых слова описывали чудесным образом четырнадцать долгих лет, в которые чего только не уместилось: несколько бывших друг друга, посиделки, два дуэта, куча совместных выступлений, несколько поцелуев (и все на пьяную голову, ибо на трезвую такое провернуть не удавалось ни разу) и неизменная грань, которую они не пересекали по обоюдному молчаливому договору — приход к этому решению оказался слишком очевидным, словно других путей просто не существовало.

***

      Едва Юля запела, Марка буквально вжало в кресло и промурашило с ног до головы. Голубые из-за линз глаза, точно острые сосульки, врезались в сердце, распаляя эмоции от исполнения.       Про принцев Юли они в разговорах наедине уже могли складывать легенды — каждый из них таял, «как ночные облака», как чёртов сон, который должен был забываться на утро, но по итогу оставался кошмаром в памяти на долгие годы.       В их совсем недавнем «вчера» принцем почти оказался Марк, но своими же руками всё бездарно разрушил, что теперь Юля шугалась его и отскакивала подальше, как от прокажённого: приезжала впритык к началу, в перерывах бежала в компанию Ани, Карины или Дианы, а если не особо повезёт, то к Толику или Славе, а после окончания съёмки Паршуту вихрем сносило к своей машине и на съёмную квартиру. И всё во избежание лишних пересечений с ним.       Любимое «парампампам» так и не прозвучало — лёгкости от песни было не дождаться, что было, впрочем, и не к месту. Юля полностью перекроила песню из детской сказки на лад современных взрослых драм. Дети выросли — сказки стали трагичнее, жёстче и чаще без счастливого конца. В happy end Паршута верить перестала — об этом и пела. Грузное, тяжёлое «па-ра-ру-рам, па-ра-ру-рам» давило на сердце, прижимая его бетонной плитой к грудной клетке.       Юля пела о вращении в череде собственных снов — чудовищных кошмаров, — в которых она крутилась как белка в колесе. Замкнутый цикл множества кругов личного ада — экзекуция, достойная самого главного грешника. Но где она так согрешила в этой или в прошлых жизнях, Паршута не знала.       Юля пела тем же голосом, которым не так давно пела колыбельную его дочери, вот только интонации были болезненнее, острее — ими она била точно в сердца слушателей, заставляя орган, отвечающий за чувственную составляющую, сжиматься.

Не правда… Отрекаются, любя…

Роднятся с одиночеством привычным

В стране с названьем серым «Без тебя»…

И всё волшебное становится обычным…

Карета — в тыкву, Золушке — метлу…

Передник — вместо сказочного платья…

И — шагом марш — в печальную страну,

Храня в воспоминаниях объятья…

Лишь башмачок хрустальный — как укор —

Стоит на подоконнике без пары…

Кастрюли, стирка… Глупой сказки вздор.

Всё было ясно… с самого начала.

Поверьте… Отрекаются, любя…

      Стихотворение в голове всплыло внезапно — Марк его увидел несколько лет назад в сетях, прочитал белым взглядом, а оно врезалось в память с первого прочтения и не выходило оттуда до сих пор. Оно было про Юлю. Оно было о Юле. Оно было о тех «хрустальных башмачках» — напоминаниях о коротких мгновениях счастья, что по жизни таяли как снег в тридцатиградусную жару.       И страшнее всего будет, если такими башмачками станут любые напоминания их дружбы — Марк был бы согласен даже на неё, только бы Юле не причиняли боль любые намёки об их совместных моментах.

***

      — Это была насмешка над собой или мне показалось? — Марк ждал её у гримёрки, пока она не успела убежать с павильона в машину и умчаться домой. Спасибо Карине (почему он пошёл с такой просьбой к ней, Марк не мог объяснить ни себе, ни ей), которая добродушно (пусть и с сильным подозрением) согласилась задержать Юлю на площадке коротким разговором, чтобы Тишман успел собраться и перехватить подругу. И хвала всем богам, что Кокс не стала выпытывать у него причину происходящего, да и в целом что-либо спрашивать, просто попросила не разнести всё в радиусе десятка километров.       — У нас у обоих сегодня день самоиронии, не находишь? — вопросом на вопрос ответила успевшая сменить шикарное платье на джинсы и джинсовку девушка, закидывая небольшой кожаный рюкзачок на плечо. — Автобиографии прям.       — Они уже в прошлом, — попытался возразить он.       — Ой, не пизди, а, — подозрительно нахмурившись, фыркнула Паршута, в довершение всего закатив глаза. — Ты же до сих пор не разобрался до конца, как делаются хорошие родители.       — Ты хочешь выйти на недавнюю переписку? — съехидничал Марк, насмешливо сощурив глаза. Юля заведётся быстро. После таких слов — особенно. Не стыдно признаться, что он этого и добивался.       — А ты и трезвый так подкатываешь? — Юля заметно переживала, находясь с ним рядом уже дольше десяти минут, а от того частота шуток и попыток подколоть возросла в разы — попытка справиться со стрессом.       — К тебе — да, — не повёлся он на откровенную провокацию.       Между ними повисла тишина, и, чтобы её хоть как-то заполнить, Марк стучит пальцами по экрану телефона, набирая номер дочери. Добралась она до дома или её нужно встретить где-то по пути, Тишман до сих пор не знал.       — Блять! — коротко выругнулся он, набирая номер уже третий раз и слыша бездушное: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети». — Лика трубку не берёт. Абонент не абонент.       — А где она? — маска стервы спала, обнажая ярко отпечатывающиеся на лице переживания.       — Она уходила гулять с подружкой, обещала до темноты быть дома, отписаться, но до сих пор ни звонка, ни сообщения — ничего. И телефон выключен.       — Может, доехать до дома сначала, проверить, может, она уже там, а дальше разберёмся?       — Разберёмся? — уцепился за глагол Марк, с надеждой взирая на Паршуту.       — Ты думаешь, я брошу ребёнка в такой ситуации? — взвилась она, с вызовом глядя ему в глаза. — Ты уже начал психовать, а сдержать тебя тяжеловато. Не вздумай на неё орать, если она тебе сейчас перезвонит, понял? Иначе я тебя разнесу прямо здесь так, что мокрого места не останется.       — Это угроза?       — Предупреждение, — коротко отозвалась Юля, садясь на пассажирское сидение его машины. — Моей машины тут уже нет, подруга забрала, а я на такси, — пояснила она. — А сейчас мы едем к тебе, а там уже будем думать. План ясен?

***

      Марк психовал на светофоры, как назло меняющие сигналы на красный прямо перед ними, на магнитолу и воспроизводимую музыку за громкость, неуместные слова и неподходящие к тексту мелодию (Юля в конце концов просто вырубила радио, чтобы не слушать причитаний), на дочь с выключенным телефоном.       — Заедь в аптеку, а! — не выдержала наконец Паршута, когда они вновь затормозили на светофоре, — я лично схожу тебе за успокоительным и заставлю выпить. Задрал уже, честное слово! Ты что сейчас своими психами изменишь? Ни-че-го. Нам сейчас, возможно, пригодится твоё спокойствие, которое сегодня так расхвалил Стас, поэтому дыши и успокаивайся… Я понимаю, ты сейчас очень переживаешь, но давай будем решать проблемы по мере их поступления. Сейчас нужно доехать целыми и невредимыми до тебя и посмотреть, не дома ли Лика, понимаешь?       — Отец из меня, конечно, так себе, — горько усмехнулся Марк.       — Ты издеваешься сейчас? — резко повернулась на него Юля. — Ты серьёзно? Марк, ты хоть осознаёшь, какой у тебя прогресс в отношениях с дочерью? Как ты с ней нашёл общий язык, учитывая её трагедию? Ты видел, как она к тебе липнет, как несётся к двери, когда ты приходишь? А как она на тебя смотрит, когда ты ей на синтезаторе играешь, когда сказки сочиняешь? Ты это всё осознаёшь? Я не буду говорить, что ты идеальный отец — таких попросту не существует, но тот факт, что ты стараешься быть лучшим отцом для своей дочери, уже говорит о многом. Ты есть для неё не номинально — в свидетельстве о рождении. Ты у неё есть. И она тебя таким любит. Точка.       — И что я такого сделал, что вы обе мне такие понимающие достались? — тихо хмыкнул он, но Юля заметила, как в уголках глаз скопились слёзы.       — Родился.

***

      Кеды Лики, в которых она обычно бегает гулять, стояли на пороге, расчёска валялась на тумбочке вместо полочки, куда её обычно складывает Марк.       — Дома, — с облегчением заметил Тишман, когда, пройдя вглубь квартиры, увидел дочь спящей на диванчике в гостиной. — Хоть бы переоделась.       — Иди умойся и завари чай, а я пока её разбужу осторожно, — раздала указания Юля, взяв всё в свои руки, за что Марк был ей крайне признателен. — Нечего ей на диване неудобном спать.       Марк кивнул, даже не пытаясь спорить, и ушёл в ванную, едва прикрыв за собой дверь.       — Ликусь, — аккуратно потрясла девочку за плечо Паршута, перестроив интонации на максимально нежные. — Вставай. Давай переодемся и пойдём на кроватку, а?       Какого же было её удивление, когда Лика распахнула глаза с тихим «Юля!» и посмотрела на неё совершенно незаспанным взглядом, прикладывая указательный палец к губам в немой просьбе не выдавать её отцу.       — Я десять минут назад пришла, — еле слышно призналась она, — загулялась, за временем не следила, а звонков не слышала, потому что телефон сел… Папа сильно сердится?       — Он испугался за тебя, Лик, — о том, что сама изрядно переволновалась, но не показывала этого другу, Юля умолчала.       — Не говори ему ничего, пожалуйста, — взмолилась девочка, переодеваясь в принесенную Юлей пижаму. — Папа сейчас очень расстроится, решит, что плохой отец, а он ведь не плохой, честно! Я с ним утром поговорю. Сейчас он меня прибьёт.       — Не прибьёт, — с усмешкой успокоила ребёнка Юля.       — Лучше перестраховаться, — заметила Лика, укладываясь в свою кровать под одеяло. — Спокойной ночи, Юль.       Марка Юля нашла сидящим на краешке ванны. Он бесцельно смотрел в одну точку на стене напротив и, судя по нахмуренным бровями, явно о чём-то размышлял.       — Ты ещё психуешь или к тебе можно подходить, не опасаясь за своё здоровье?       Марк не произнёс в ответ ни слова, продолжая глядеть на кафель. Юля, прикрыв за собой дверь, без раздумий присела рядом, положив ладонь на плечо мужчины. Тишман вздрогнул, оборачиваясь на подругу.       — Будешь мне врать в лицо по её просьбе, да? — тихо уточнил он, вглядываясь в её глаза. — Я слышал ваш разговор.       — Подслушивать нехорошо — раз. Два — ты не можешь судить о моих решениях раньше, чем я что-то тебе скажу, — сухо отчеканила Юля, переводя взгляд на стену. — А ещё ты опять психуешь, — справедливо заметила она.       — Да что я делаю не так?! — взорвался обычно спокойный Марк, стараясь не особо повышать голос, чтобы их не услышала дочь, — что? Почему она мне так не доверяет?       Он подскочил с места, принимаясь измерять шагами узкое помещение, и нервно махнул рукой в паре сантиметров от Юлиного лица, нечаянно едва не ударяя её по носу. Юля даже не шелохнулась — знала, что ударить её он не посмеет в любом состоянии.       — Я, правда, не понимаю, что я делаю не так. Попросил по-человечески, чтобы написала, что дома, или если задерживается, то сказала откуда забрать. А что в итоге? Ни ответа, ни привета! — речь с каждой секундой набирала обороты, распаляясь в чувствах и эмоциях. Под конец в Марке уже бурлил самый настоящий гнев на всё и всех вокруг. Как под раздачу не попала сидящая рядом Юля, было большим вопросом даже для него.       — Угомонись, а? — спокойно попросила Паршута, устав от мельтешения перед глазами. О том, что друга когда-либо может настигнуть кризис отцовства, она даже не предполагала. Марк её словно не слышал, продолжая нервничать, не оправдывая статус спокойного человека. — Марк! Ну хватит! — терпение лопнуло, и Юля с силой дёрнула его за руку, вынуждая сесть обратно. Силы она не подрасчитала, и Марк приземлился слишком близко к ней. А дальше своё дело сделали опасная близость и бушующие чувства — и Марк беззастенчиво прильнул к её губам.       При любых других обстоятельствах поцелуй мог бы выйти нежным и трепетным, но сейчас в нём сжигались эмоции от произошедшего, и он стал жгучим, местами болезнно прокусывающим губы, но ярким до безумия. На таких эмоциях можно сделать что угодно, и поцеловаться сейчас было, пожалуй, меньшим из зол.       Ладонь Марка, до этого лежащая на Юлиной талии, медленно поползла на её бедро, несильно сжимая его. Юля неоднозначно промычала что-то ему в губы, но поцелуй не разорвала — могла себе позволить: она тоже изрядно перенервничала за ставшую родной Лику, хоть этого и не показывала.       Мужские ладони тем временем продолжали гулять по её телу, с жаром изучая его изгибы. Юля в ответ зарывалась пальцами в его волосы, стараясь не думать ни о чём. Сердце отчаянно просило продолжения, любви, а мозг крупицами оставшегося сознания пытался воспротивиться — Паршута сама не знала, чего она хотела: продолжения или прекращения.       — Марк, — сбившимся на шёпот голос наконец проговорила она, разрывая поцелуй. — Не стоит… Давай не будем продолжать… Мы пожалеем…       Победил разум. Но в её глазах Марк в ту секунду прочёл противоположное — в них говорило сердце, всё ещё надеющееся на что-то большее.       Тишман опустил глаза, оглядывая Юлю и наконец осознавая, что они творили: её футболка была задрана, являя его взору белый кружевной лиф, волосы растрёпаны, щёки лихорадочно пылали огнём, а в глазах горела страсть — такая Паршута сводила с ума в разы сильнее, и Марк ничего не мог с этим поделать.       — Останешься? — хрипло уточнил он. Интонация при этом скорее напоминала утверждение, чем вопрос. Юля спорить и не хотела, а если и хотела бы, то решимость в его глазах намекала, что спорить оказалось бы бесполезно. — Я оставлю тебе кровать, сам в гостиной посплю.       — На неудобном диване? Ты дурак? — Юля скептически изогнула бровь, высказывая сомненительность этой затеи. — Не выдумывай. Поспим вместе на кровати. Как будто впервой.       — Не впервой, — задумчиво согласился Марк. — Футболку дать?       — Сама возьму, — усмехнулась она, хватая футболку с сушилки. Юля уцепилась за края задранной футболки, окончательно сняв её с себя кинув её на стиральную машину, а потом схватилась за джинсы, стягивая и их. Паршута, стоящая перед ним сейчас в одном белье, словно играла с ним в одну ей понятную игру, дразнила и продолжала вызывать желание прижать её к стене и беспорядочно зацеловывать каждый сантиметр.       — Юль, хватит, — взмолился Марк, нервно сглатывая. Но она словно не слышала, растягивая удовольствие. — Не играй со мной, я и так сейчас как оголённый провод, — прошипел он и, приводя приговор в действие, прижал девушку к стене, сцепив её руки над головой.       — У тебя ребёнок в соседней комнате, Тишман, — ехидно напомнила она, закусив губу, и, пользуясь его замешательством, вырвалась из его манящего плена. Чертовка. — И она спит.       Юля понять не могла, что вдруг заставило её резко изменить решение касательно Марка. Она вроде по-прежнему злилась на него за причинённую боль, за каждое слово, стрелой врезавшееся в израненное сердце, но внутри всё продолжало трепетать от одного только воспоминания о жарких касаниях, о поцелуе и о взгляде после него.       — Пойдём и мы спать? — невинным голосом предложила Паршута, надевая его футболку.       А засыпать в его объятиях Юле определённо понравилось. Каждый день бы так.