5. Лорна

             — Paolo, perché diavolo hai detto così?! Во мне бушевали гнев и непонимание. Паоло, там в баре, сказал ужасное. Неужели это говорили в школе и на сборах? Он всегда был тихим ребёнком который и мухи не обидит. Но ответ брата говоривший, что он сторонник действий власти Германии по отношению к "нежелательным расам" был для шоком. Я не могла поверить, что с его рта сорвётся что-то подобное.       — In questo mondo, ogni persona ha il proprio punto di vista e punti di vista. Perché non posso avere la mia opinione?! Мы ругались на итальянском. Я считала, что его аргументы неубедительны и ни на чём не основаны. Надеялась, что он сказал это только потому, что именно такой ответ желали услышать, а он на самом деле думал совсем иначе. Разрешить насилие и гонения на людей из-за их расы–чушь, которую мог придумать душевнобольной человек, коем и являлся диктатор этой страны. Неужели система способна была лишь за один день промыть ребёнку мозги и сделать из него верного последователя? Признаться, это восхищало – насколько убедительными могли они быть. Значит, в программу Гитлерюгенда помимо турпоходлв и совместных просмотров кинофильмов входила и идеологическая обработка. Но Паоло я не отдам. Он не станет таким же чудовищем как и они.       — Паоло, ну рассуждай здраво! — Я вновь перешла на немецкий. — Пойми, лишить человека жизни только из-за того, что он родился не таким как им надо? Это не правильно. Это отвратительно! Каждый имеет право на жизнь, и не мы её давали и не нам в праве её отбирать. Если бы на нас распостранялся закон, я не думаю, что ты стоял сейчас передо мной и говорил вот так. Ты не ходил бы сейчас со свастикой на рукаве и не смог спокойно спать из-за мыслей о гестапо. Я взяла его ладошки в свои и сжала.       — Пойми, я желаю тебе добра. Не становись жестоким. Не дай промыть себе мозги. Из стоящего на комоде радио доносилась песня Розали Аллен "Chime Bells", тихо тикали часы, где-то вдалеке раздался рёв мотора автомобиля.       — No. Non lo farò, non mi farai cambiare idea.! С этими словами брат ушёл в ванную, оставив меня в одиночестве. Дурак он! Сейчас я бы села и написала письмо отцу домой–он точно сказал бы, что сделать. Но жестокая правда о том, что его нет и я никогда его больше не увижу, обрушилась на меня горой. Как мне не хватало сейчас его совета, доброй улыбки, морщин под карими глазами, его командного голоса, дурно пахнущих сигар, которых он курил по вечерам, стоя на балконе нашего дома. Он точно знал, что сделать в такой ситуации. И впервые за всё время, проведённое здесь, я позволила себе разрыдаться, сидя посередине однокомнатной квартиры, пропахшей укропом и одним-единственным окном, выходящим на город и зелёный холм позади него.       — Giovinezza, Giovinezza, Primavera di bellezza Della vita nell`asprezza... Я вспомнила, как отец стоял перед нами с листом бумаги и написанным на нём гимном. Мы с Паоло, тогда ещё мне было одиннадцать, а ему–пять, вместе пели его. Жаловались, что "песенка слишком длинная!" Он смеялся, но продолжал нам читать текст и петь его вместе с нами. Паоло...я так сочувствовала ему. Брату пришлось жить в военное время, потерять отца, каждый день в столь юном возрасте узнать о смерти, о войне, видеть, как над городом проносятся самолёты-бомбадировщики, слышать их гул. Я открыла окно, впуская спасительный ночной воздух, который сейчас был очень кстати. Огоньки света горели, маленькими крапинками выделяясь в темноте домов. Холм скрылся из виду. Внизу проехала без света фар чёрная безликая машина, остановилась у дома напротив, двигатель заглушился. Из автомобиля вышло пятеро людей в чёрной форме. Даже при отсутствии фонарей на улице, я заметила, что у троих было оружие–пистолеты. Я поторопилась выключить свет и притаилась, наблюдая за действиями членов полиции порядка¹, и мне было страшно. Двое скрылись в темноте арки, ведущей во внутренний двор, остальные остались у входа. На некоторое время всё затихло. Вспыхнул крошечный огонёк–зажгли сигарету, солдаты принялись тихо переговариваться, а на третьем этаже зажёгся свет. Я, боясь пошевелиться, продолжала наблюдать. В окне показался мужчина в пижаме, он быстро жестикулировал и что-то говорил. К нему подошёл человек в форме, выслушал и с силой ударил по щеке. Там был ребёнок, я слышала его плач. В конце концов, сотрудник полиции поднял пистолет и выстрелил. Точно в голову мужчине. Стекло запачкалось кровью. Что-то прокричали. Ещё один выстрел–голос смолк, ещё один–плач ребёнка затих. Я села на пол, хватая ртом воздух, и не могла прийти в себя. Три выстрела–три смерти. Ту семью безжалостно убили. Я не могла пошевелиться. Двигатель машины загудел и принялся отдаляться. Всё прошло в безмолвной тишине. Паоло вышел из ванной в пижаме в клеточку, с его волос капала вода.       — Что это был за шум, и Лорна, почему ты сидишь на полу? Я смогла только пожать плечами, молясь, чтобы брат не посмотрел в окно, где напротив ещё видны были следы убийства.       — Ты вся дрожишь, что случилось? — он подошёл ко мне и потрогал лоб. — вроде температуры нет, только пот... Я стремительно обняла его, зарывшись лицом в его пижамку.       — Пообещай, что будешь осторожен. il mio tesoro... Такой порыв нежности с моей стороны после недавней ссоры смутил Паоло. Он смущённо отвёл глаза и погладил мои волосы.       —Лорна, всё будет хорошо. Не волнуйся. Мы вместе легли в кровать и уснули в обнимку, тесно прижавшись друг к другу. На следующее утро, где-то в час дня, когда Паоло ещё отсыпался, я решила сходить в дом напротив. Пусть мой брат отдохнёт денёк от собраний Гитлерюгенда. Внутреннее убранство ничем не отличалось: та же лестница, те же коридоры и внутренний двор. Вот только на третьем этаже, на одной из дверей была прибита деревянная доска, на которой было написано крупными буквами: "ʜɪᴇʀ ʟᴇʙᴛᴇɴ ᴊᴜᴅᴇɴ". В квартиру невозможно было попасть. Из двери напротив вышла женщина лет тридцати с ввалившимися щеками и тусклыми глазами.       — Я бы вам не советовала здесь стоять. Лучше уходите отсюда.       — И как часто такое происходит?       — Арестовывают примерно три человека в неделю. У нас за месяц всего пять. Это единичный случай.       — Ужасно...       — Да, вот ублюдки! Даже малышку не пощадили, ей было-то всего два годика! — по щекам женщины заструились слёзы. — Такая хорошенькая была, говорливая, а мама и папа были какие вежливые люди, просто прелесть...Нет, никого не пощадили... Страдают не только жертвы, но и их окружение. Я распрощалась с женщиной, фрау Ирмой, и пошла к месту встречи гитлеровской молодёжи. Любопытство распирало меня изнутри, я желала узнать, чем же они там так долго занимаются? Вот огромный парк, больше похожий на лес, а вот и поляна, на которой в строгий квадрат построились дети разных возрастов. Я спряталась за деревом. Они запели свой гимн, и от этих стройных голосов у меня пробежали мурашки по телу.       — Что ты здесь делаешь? Ральф стоял передо мной, смотря прямо в глаза. Я испуганно прижалась спиной к дереву.       — Ты напугал меня. — прошипела я. — Что ты вообще тут забыл? Разве тебе не надо сейчас стоять вместе с ними? Он лукаво улыбнулся и шаркнул ногой по сухим листьям.       — Я решил немножечко нарушить устав и провести это время вместе с тобой. Я изумлённо подняла бровь. Смешок сорвался с его губ. Он сделал шаг ближе, мне идти было некуда, так что я сильнее вжалась в кору. Парень заметил это.       — Неужели ты настолько боишься меня? Почему?       — Нет, не боюсь, просто...я не очень доверяю малознакомым людям, от них можно ожидать чего угодно. И ты странный.       — Ты прям как мой отец, — Ральф поднял с земли палку и начал ей вертеть, — Такая же осторожная и недоверчивая. Но именно это качество помогло ему выжить в войне. Так что ничего такого страшного в твоей настороженности ко мне нет. А так...к каждому дикому зверю найдётся свой подход. Он бросил палку, и та вращаясь, улетела и с глухим стуком приземлилась в метрах шести от нас.       — Расслабься, я тебе не желаю вреда, можешь быть спокойна.       — Хорошо, я вас послушаюсь, герр Штельмахер. — Я закатила глаза. Он отошёл на шаг назад, затем ещё на три, обернулся, затем снова проделал так же. Ральф явно приглашал меня пойти за ним. Я решила не играть в упёртую дамочку и последовала его путём. Парень вёл меня куда-то вглубь парка, петляя меж деревьев и наконец мы пришли к небольшому озеру, что отражало слегка пасмурное небо и деревья. Рядом была маленькая, но добротная пристань. Мы стояли рядом друг с другом, быстро дыша после быстрой ходьбы. Ральф указал мне куда-то на запад.       — Видишь этот холм? Если забраться на него, то весь Мюнхен будет как на ладони. Мы можем сходить туда когда-нибудь, если ты конечно не против... Холм, с которого открывается вид на весь город. Звучит захватывающе и очень волшебно. Интересно, оттуда можно встречать закаты и рассветы?       — У меня окно выходит на него. — пробормотала я.       — Скажи, а почему вы с братом переехали сюда? Я помрачнела и пошла на пристань, села на самый её край, свесив ноги. Воспоминания хлынули волной. Но я чувствовала, что этому немецкому юноше можно доверять.       — Мой отец, Алонзо Карбоне, был отставным майором и уважаемым человеком в городе. Строгий, порядочный и заботливый–этими тремя словами можно было его описать. Мать сбежала от него, после того как узнала, что он стрелял в людей на войне. Глупо? Соглашусь. На войне приходится убивать всем, даже если ты медик-санитар. Но она ушла, ничего не сказав. Отец после этого бросил службу и посвятил всю свою любовь и заботу мне с Паоло. Мы были хорошими и образованными детьми. Он иногда брал нас посмотреть на парады, на выступление дýче. Представляешь, он даже здоровался с ним за руку... Однажды, на него при свете дня на площади напал какой-то антифашистский фанатик. Отцу ничего не оставалось кроме того как взять револьвер и выстрелить в него. Ему ничего не сделали, не осудили–статус как никак. И вот он однажды, спустя несколько дней, шёл ночью домой, как на него бросился человек с ножом. Он застал отца врасплох, чем успел воспользоваться убийца...Он перерезал ему горло и бросил умирать в переулке. Папу нашли утром. Мы его похоронили, отдали дом и уехали. Ральф осторожно спросил:       — Почему? Почему вы оставили свою страну?       — Потому что я испугалась! Я испугалась, что с нами могут сделать так же! Что могут подойти и пырнуть ножом как свинью на забой, — у меня сорвалось рыдание, — это по моей вине мы живём в убогой квартирке... Я не могла больше говорить. Ральф молчал и неловко переминался с ноги на ногу, за что я ему была безмерно благодарна.       — Ты купалась когда-нибудь в озере? Он задал столь неуместный и простой вопрос, что я и не знала что ответить.       — Да, пару раз в Италии.       — Почему же перестала?       — Даже не знаю, просто как-то не хотелось больше. К моему удивлению, Ральф начал расшнуровывать свои ботинки. Снял сначала один, затем другой, а после прыгнул в воду, обрызгав меня. Там где он стоял было не глубоко, лишь по пояс. Парень улыбнулся мне.       — Не хочешь вернуть себе те ощущения? Я недолго колебалась, сняла туфли и осторожно зашла в воду, моё платье парашютом обернулось вокруг меня и я поспешила его примять. Вода была холодной, бодрящей, от неё моё тело покрылось мурашками. Ральф плеснул на меня водой, намочив оставшиеся сухие части одежды. Холодно, но весело. Я засмеялась и плеснула на него в ответ. Он ударил по водной глади и в тот же миг большие брызги намочили меня с ног до головы. Я расхохоталась. Мне ещё не было так хорошо. Ральф смеялся вместе со мной. Мы дурачились как малые дети, стоя в воде, но мне было наплевать.       — Хайль Гитлер! Двое солдат шли по берегу озера. Я мгновенно задержала дыхание и погрузилась под воду чтобы избежать лишних распросов. Я решила пошутить над парнем и не всплыла, когда он сказал, что они ушли. Он обеспокоенно завертелся в поисках меня и позвал по имени. После пятого раза я сжалилась над ним и вынырнула. Вся мокрая. Мой ободок для волос плавал неподалёку. Ральф смотрел на меня не отрывая глаз, как никогда не смотрели другие. В этом взгляде не было ни пошлости, ни вожделения, только что-то чистое и светлое, как солнце. Серые глаза сияли то-ли от воды, то-ли от чего-то иного. Мы сидели на пристани, грелись и разговаривали.       — А сколько тебе лет? — спросил он.       — Девятнадцать.       — Значит ты на год старше меня. А так и не скажешь. Я улыбнулась, подставляя лицо лёгкому ветру.       — В этом возрасте я уже мог бы пойти на фронт, защищать страну. Если я когда-нибудь туда попаду, то надеюсь героически умереть там, отдавая свой долг Германии. Странный ход мыслей.       — Неужели ты хочешь умереть так и не познав всех прелестей жизни, — я покачала головой, — Пойми, партия, долг, Гитлер...они того не стоят. Люди идут защищать страну не потому, что они прям такие патриоты и поклонники власти. Нет. Они идут воевать ради защиты своих любимых людей, ради тех, кто для них небезразличен. У нас на родине так же как и ты рассуждает половина населения страны. Это пугает. Они идут туда, на фронт, позабыв о доме, о семье, в их головах только правительство, Третий Рейх и сохранение его безопасности. Я поняла, что всё это сказала перед немцем. Членом Гитлерюгенда. Чем я думала? Он может легко пойти и сдать, а на следующую же ночь к нам в дом нагрянет гестапо или полиция порядка. Я с опаской посмотрела на Ральфа.       — Не бойся. Этот разговор останется между нами, клянусь. С некоторыми твоими доводами я согласен, и, скажу честно, мне не нравится, что евреев и других убивают. Прогонять, сгонять в лагеря–да. Но не убивать. Это позорит честь нашей нации. Поболтав ещё немного, я узнала, что отец у него был обер-айнзацляйтером Национал-социалистической немецкой рабочей партии, и что мать у него умерла при родах, а детство его прошло если не в одиночестве, то в компании двух товарищей. Мы вышли из парка и стали прощаться.       — Ну, э-э-э...пока, Лорна, до встречи. Надеюсь, предложение сходить на холм всё ещё в силе? Я заверила его, что всё в порядке. Он протянул мне руку и я пожала её, почему-то не спешив убрать. Его ладонь была сухой и тёплой, чертовски приятной. Неловко. — Ci vediamo! — сказала я ему и улыбнулась. Идя домой я всё думала об этом сыне обер-айнзацляйтера. Мои щёки стали пунцовыми, когда я вспомнила, как он тогда смотрел на меня в озере. Я была очарована. И именно тогда я увидела смерть так близко. Уже знакомый чёрный автомобиль, люди в форме, около десяти человек. И мужчина, стоявший посередине сгорбившись. Люди, идущие мимо, отводили глаза и спешили поскорей уйти отсюда. Я решила остаться посмотреть.       — Снимай, штаны, свинья! Я сказал, снимай! Мужчине, дрожащему с головы до ног, влепили звонкую пощёчину. Послышался хохот. Бедняга, по-видимому поляк, медленно снял брюки.       — И трусы давай тоже. И вот он, ниже пояса нагой, беззащитно стоял перед монстрами в человеческой оболочке.       — Что-то твой краник чуть длинноват, не находишь? Надо бы его подкоротить... Полицай направил дуло пистолета на промежность несчастного и нажал курок. Тот закричал от боли и повалился на землю. Снова смех и очередной выстрел, теперь уже в лоб. Человек затих и больше не шевелился. Я была в ужасе и сильнее ухватилась за стену здания дабы не упасть. На моих глазах на расстоянии двенадцати метров убили человека, предварительно унизив его прилюдно! Мне стало дурно и стошнило прямо на тротуар. Кровь всё ещё растекалась из-под уже мёртвого мужчины. Я чуть ли не бегом уходила оттуда. Прочь. Прочь. Подальше отсюда.