7. Ральф

             Начался дождь. Он лил упрямо и обильно. На юг Германии опустилось уныние; тучи висели низко над Мюнхеном, ближе к земле превращаясь в туман, обволакивавший возвышенности и обильно изливаясь в канавы, водостоки и почву. Собрания Гитлерюгенда перенесли в центральный зал здания НСДАП, и я вновь занялся учениями. Бруно и Адлер не появлялись. Последнее время я чувствовал себя просто отвратительно: без общения с товарищами в жизни не было смысла. Я не видел Лорну целую неделю, от неё не было никаких вестей. И я уже было подумал, что больше я её не встречу, но оказался неправ. Я с Лорной пересекся когда быстрым шагом шёл со сборов, чтобы насквозь не промокнуть. Она бежала трусцой, стуча каблуками по асфальту и держа сумочку над головой, но судя по её мокрым волосам, она ничем девушке не помогла. Я как истинный джентльмен пригласил её в кафе погреться и обсохнуть, на что итальянка согласилась. В простой блузке и чёрной юбке она выглядела прекрасно. Её кожа сияла здоровьем, а невероятная темнота карих глаз казалась ярче, чем я когда-либо видел.       — Мне здесь нравится, —заявила она, поедая булочки в маленьком кафе. — Этот город очень не похож на те места, в которых я раньше бывала. — Лорна откусила огромный кусок. — Они были лишены того, чего я пока не могу объяснить. Я рассеянно кивнул, почти не вникая в ее слова. Сигаретный дым лёгкой дымкой заполнял помещение.       — У тебя тут сахарная пудра... — Я указал на её нижнюю губу, покрытую белой пылью. Она взяла салфетку и вытерлась.              — Всё?              — Bcё. Лорна вытерла сахарную пудру со рта, но моё воображение рисовало, как я наклоняюсь над столом и провожу языком по её губам, пробуя сладость... Я вдруг почувствовал огромную благодарность за то, что стол скрывает меня до пояса, и сделал большой глоток ледяной воды. С того момента как Лорна рассказала о отсутствии чего-то особенного, чего не хватало в других городах, маленькая искорка надежды в моём сердце вспыхнула и превратилась в нечто постоянное. Что-то неизменное. Мне больше не казалось, что наши отношения невозможны. "Но что же мне делать? Признаться в своих чувствах? Я не смогу. Еще слишком рано. Я все испорчу".       — Ральф? — Лорна озадаченно смотрела на меня. — С тобой всё в порядке? Ты какой-то бледный.       — Да-да, лучше не бывает, игра света наверное. Тихая нежная музыка играла в помещении, успокаивая нервы. Некоторые люди вставали в пары, выходили в середину зала и танцевали друг с другом. Я краем зрения наблюдал за Лорной–она не сводила горящих глаз с танцующих людей. Я решил взять инициативу в свои руки. Поднявшись со стула, я протянул ей открытую ладонь, приглашая выйти. Она смотрела на меня своими чýдными карими глазами, поднялась и, слегка покрасневшая, без всяких слов подала мне руку. Мы вышли на середину зала. Я положил ей ладонь на талию, держа наши сцепленные руки так, что они парили в воздухе. Мы соблюдали вежливую дистанцию между нашими телами и двигались в такт музыке, безотрывно смотря друг на друга. Мир вокруг поблёк, исчез, танцующие рядом пары стали расплывчатыми, остались лишь мы вдвоём. Только мы.       — Ральф... Я придвинулся ближе, и она робко положила голову мне на грудь. Я прижал наши сцепленные руки к моему сердцу. Лорна на секунду напряглась, но затем расслабилась, всё ещё оставаясь такой хрупкой и твёрдой, но её тело уже подстроилось под меня.       — Так-то лучше, — заметил я, смотря на девушку, что устроила голову под моим подбородком.       — Да, — тихо проговорила она, — гораздо лучше. Пока Лорна не положила голову мне на грудь, я и не знал, что мне это нужно. Я осторожно прижался щекой ко лбу девушки. Мы медленно повернулись кругом, почти не двигаясь, просто держась друг за друга. Моё тело должно было бушевать, когда она так прижималась ко мне. Но в затопившем меня тепле не было ничего сексуального. Только облегчение. Эта женщина точно знала, что я чувствую. Мне не нужно было говорить ни слова. Не нужно было ничего объяснять. Она обнимала меня, и моё тело впитывало её покой, как губка впитывает воду. Большая часть рядом с ней чувствовала себя как дома. И как же стремительно развивались события!       — Как приятно, — пробормотала Лорна, — я чувствую, что вот-вот разобьюсь на осколки, ты оказываешься поблизости, чтобы поддержать меня. От этой фразы я насторожился, но подумал, что она говорила про свою прошлую жизнь.             — Мне тоже, — признался я, — прямо сейчас...мне так хорошо. Лорна теснее придвинулась ко мне, а я крепче прижал её к себе, не желая, чтобы песня заканчивалась. Если я закрою глаза, то смогу ещё немного отгородиться от мира, от грёбаной войны, Гитлерюгенда и всех проблем. Смогу стать нормальным человеком. Но подняв взгляд, заметил в углу моего отца. Он смотрел на нас в замешательстве, с нахмуренными бровями и поджатыми губами. Я отстранился от Лорны, освободился от её тела. Как раз в этот момент закончилась и песня, но мой внезапный порыв испугал её. Она смотрела на меня снизу вверх, и то умиротворение, которое она ощущала во время танца, плескалось в её карих глазах. Однако реальность–та, в которой я был членом Гитлерюгенда,– вернулась обратно. Наверное, этот короткий танец с девушкой стал переломным моментом в моей жизни.       — Извини, — пробормотал я неуверенно. — Прости, Лорна...я...       — Всё в хорошо, — тихо проговорила она, — это было приятно. Во всяком случае, несколько минут, не так ли? Я проводил её обратно к столику и, извинившись, она ушла в туалет. Я направился к отцу. Он сидел, закинув ногу на ногу и курил сигару пуская облачка дыма. В своей форме и фуражке он выглядел как никогда строго.       — Зря. Без толку всё это. Не обманывай её и себя. Ты–будущий солдат, который станет защищать честь страны. Там, на фронте, не будет таких чувств как любовь. Ральф, не давай этой девушке ложных надежд. И не забывай–она итальянка! А связи с ними в Рейхе не приветствуются. Передо мной сидел суровый военный, разительно отличающийся от того человека, искренне возмущавшегося от проигрыша в шашках. Сталь в его голосе заставляла чувствовать себя ничтожеством, вошью. Но я не хотел верить его словам.       — А если я не хочу этого! — Выпалил я, — Если я хочу жить нормальной жизнью, не желая просыпаться по утрам, напоминая себе кто я такой и что я должен умереть, каждый раз говорить себе: я–солдат, будущее Третьего Рейха! Я не хочу умирать на поле боя, сражаясь за социал-нациализм, фюрера, партию, Рейх, да даже ради тебя! Я был рождён чтобы жить, а не умереть! Пойми, пап. Ты сам не хочешь этого... Я смотрел на него, он–на меня, и в его глазах плескалась злость. Он занёс руку, я было подумал, чтобы ударить меня, но отец всего лишь притушил сигару о тарелку.       — Есть долг перед страной. — Его голос был подобен металлу. — Ты об этом знаешь. То что ты сказал–бред молодого неокрепшего юношеского ума. Ты родился не в то время, щенок, чтобы говорить о мирной и спокойной жизни. Мы умираем тысячами на фронте, воюем за...       — Так почему же ты не с ними?! — перебил его я. — Сидишь тут, не боясь прилетящей в сердце пули, куришь сигары, заполняешь дебильные документы, но хочешь, чтобы я шёл на бойню! Разве это по-отечески, отправлять своего сына на смерть, сидя в безопасном месте?! На это он ничего не ответил. Он просто встал, прошёл мимо меня, ничего не сказав. Только потом через спину бросил:       — Не будь ты моим сыном и немцем, за такие речи уже давно бы стоял лицом к стенке с продырявленной спиной. Отец ушёл, хлопнув дверью кафе. А мне на душе стало очень гадко и противно. И тут только я обвёл взглядом помещение. Мы так громко ругались, что музыка прекратилась, посетители отвлеклись от своих дел, и стали слушать нашу перебранку. Лорна сидела за столиком и смотрела на меня. Я не мог сказать, что испытал в тот момент: стыд или что-то ещё? Я подошёл к ней, надеясь, что не выглядел по-идиотски. После такого, думаю, Лорна сразу прекратит со мной иметь какие-либо дела. Но к моему удивлению она произнесла:       — Это было очень смело. Не думала, что ты способен такое сказать своему отцу.       — Я сказал, что должен был. Вот и всё. Она утвердительно кивнула.       — Но в одном твой отец был прав: ты не должен разбрасываться такими словами в обществе. Всегда найдутся те, кто захотят донести на тебя. Тебе очень повезло. Не могу с этим поспорить. Я напрочь забыл об осторожности и ляпнул такое посреди людного кафе. В тёплом помещении вдруг стало невыносимо холодно. Пожалуй, мне стоило поменьше поддаваться эмоциям. Я украдкой взглянул на Лорну. Отец сказал, чтобы я не обманывал ни себя, ни её, ибо счастливого будущего у такого как я быть не может, только смерть. Меня с детства готовили к войне и готовности принять гибель от рук врага. Но я не желал себе такой жизни, если её вообще можно было так назвать. Я хотел бы просыпаться не на холодной койке рядом с автоматом, а в тёплых объятиях любимой женщины, не слушать по радио утренние новости с войны, про съезды партийцев или военные марши, а наслаждаться тихой лёгкой музыкой. Я мечтал, чтобы все концлагеря исчезли, превратились в прах, а евреи и цыгане стали свободными от несправедливых законов Германии людьми. Я взъерошил волосы, голова разрывалась от переполнявших её мыслей. Мне срочно требовалось выйти на свежий воздух. Я не мог разобраться в себе, мне следовало побыть одному какое-то время.       — Лорна, спасибо тебе за чудесный вечер, но я вынужден буду покинуть тебя. Мне...нужно разобраться в себе. Надеюсь, ты не обидишься.       — Нет, что ты. Я очень рада, что мы с тобой сегодня встретились и...я благодарна, что ты помог мне выкарабкаться из меланхолии. Если бы не ты, я не знаю чем всё обернулось... Это меня привело в замешательство. Неужели, она хотела покончить жизнь самоубийством? Неужели с ней случились настолько страшные вещи, что она не захотела больше жить?       — Лорна, что произошло? Почему ты так сказала? Она покачала головой.       — Я не могу тебе ничего сказать, Ральф. Это очень сильно расстроит тебя. Я решил пока не давить на неё, но разузнать в чём дело другими способами. Поддавшись порыву, я поцеловал Лорну в щёку. Кожа у неё была нежной и бархатной, я почувствовал себя на верху блаженства.       — Давай, увидимся. Она кивнула, и я чувствовал, что итальянка провожала меня глазами до самого входа. Я бежал по мокрым булыжникам дороги под непрекращающимся дождём. Бежал куда глаза глядят и всё думал и думал... Дождь не может идти вечно.