9. Ральф

             Я ехал, нет, мчался домой, всё ещё ощущая привкус губ Лорны на своих. Она поцеловала меня! Там, на холме, лёжа на траве! Когда она коснулась меня, я забыл как дышать и думать, настолько яркими были ощущения. Моё тело пылало, а в глазах расплывался окружающий мир. Мой велосипед нёсся через площадь и улицы, заставляя гуляющих людей отпрянуть и орать мне вслед благим матом. Но это не имело значения. Я приехал к своему дому, который находился на правом берегу реки, заехал во двор и оставил велосипед у входа. Я и отец жили в двухэтажном кирпичном доме, покрашенном в постельный персиковый цвет, и обильно увитым плющом со стороны сада. Он находился в небольшом частном секторе граждан с высокой заработной платой и был одним из самых старых домов здесь. Зайдя внутрь, я скинул ботинки и направился было к себе в комнату, как меня позвал наш садовник Ганс–шестидесятилетний старик с ясным и живым умом.       — Герр Штельмахер, вам от отца пришло письмо где-то десять назад. Оно лежит у вас на столе в комнате. Я с недоумением посмотрел на садовника. Письмо от отца в такое время? И правда, на моём письменном столе лежал листок бумаги, сложенный вчетверо. Я взял его и начал читать, сразу узнав уверенный и размашистый почерк отца. "Есть разговор. Приходи ко мне на работу. Кабинет 206. Сегодня в штаб-квартире"

ᧁüꪀ𝓽ꫀ𝘳 𝘴𝓽ꫀꪶꪑꪖꫝꫀ𝘳

Видно не судьба мне сегодня прикоснуться к постели. Вздохнув, я переоделся в повседневную одежду: простые брюки горчичного цвета, чёрные ботинки, белая рубашка с короткими рукавами и тёплый серый жилет. Штаб-квартира НСДАП находилась по адресу Бриеннер-штрассе, 45, я иногда проезжал мимо этого трехэтажного Коричневого дома, но никогда внутри не был. Ещё было Административное здание партии, где обычно сидел мой отец и занимался делами. Я был в нём, и, пожалуй, не видел ещё здания скучнее. Одни кабинеты со скучными однотонными стенами, на которых кое-где висели доски с информацией для партийцев и портреты главнейших людей Третьего рейха. Я приехал в место назначения и зашёл внутрь. Помещение было просторным и освещалось светом люстр, паркет был дубовым и отполированным. Между окнами весели флаги со свастикой. Ничего общего с тесной Администрацией. Несмотря на позднее время, кое-где сидели люди, звонили телефоны. Я спросил у администратора где находится 206 кабинет и услужливый черноволосый партиец сказал конкретное место–подняться по центральной лестнице на второй этаж и сверуть налево. Он не задал ни единого вопроса. Я прошёл по чёрной чугунной кованной лестнице, зашёл в приоткрытые деревянные двери и оказался в коридоре с кабинетами. Найдя нужный, я постучал. "Войдите" послужило мне ответом. Это была большая комната, практически пустая, не считая пары стульев и большого письменного стола, заваленного бумагами, правительственными сообщениями, копиями отчетов о заседаниях партии и разными политическими журналами. На окне вместо штор висел большой красный флаг с чёрным крестом. За столом сидел мой отец с суровым, почти жёстким выражением лица и яростно что-то писал, энергично макая перо в чернильницу и не обращая внимания на то, что чернильные пятна оставались на столе, бумаге и его руках. В зубах он сжимал свою излюбленную сигару.       — Здравствуй, Ральф. Присаживайся. — Сказал он, не прекращая писать. Я присел на один из стульев, не понимая причин для вызова. Отец оторвался от своего занятия, взглянул на меня, нахмурился и потёр переносицу.       — Мы проигрываем в этой войне. Русские войска ужесточают оборону. Немецкие солдаты встречают яростное сопротивление. Есть опасения, что нам не выиграть в ней. Но это только мои предположения. Я напрягся. Меня пугали эти слова. Наша Германия, столь мощная страна с тысячилетней историей побед, могла пасть? Это не правильно. Мне с детства долбили о её силе, могуществе и влиянии, и что я слышу? Она проигрывает! Неужели Советский Союз настолько силён?       — Не самая приятная новость. — Сказал я, думая о том, что скоро наши улицы будут заполнены русскими солдатами, и моему привычному миру придёт конец. Конец Рейху, конец Гитлеру.       — Вот поэтому я тебя сюда и позвал. Ты нужен стране в трудное время. Пора стать мужчиной, Ральф. Ты когда-то мне говорил, что хочешь стать солдатом СС, надеюсь, ты не отказался от своей цели? Я помотал головой, и до меня дошло, к чему клонит отец. Я вскочил со стула.       — Неужели ты хочешь отправить меня на фронт? Пап, я...не готов!       — Нет. Сейчас самое время. В Гитлерюгенде вас учат обращаться с оружием, так? —Утвердительный кивок, — тогда ты сможешь твёрдой рукой стрелять из винтовки.       — Пап, не подумай, что я струсил, но..,я не учусь в НАПОЛА, ты не захотел меня туда отдавать! Если я вступлю в СС-ваффен, то буду самым обычным рядовым! И ещё, тут у...       — Оставь её, сын. Ты не сможешь обеспечить ей достойную жизнь. Не обольщайся. Не забывай–ты сын нациста и сам являешься таковым и тебе не датут связать жизнь с нечистой расой. Представь, что мы проиграли эту войну, и в Мюнхен вторглись советские солдаты. Думаешь, они будут милостливы к тебе, станут спрашивать тебя о чём-то, будут интересоваться твоими высокими целями и идеалами? Нет. Ты в их безграмотных глазах враг стран, мира, они не раздумывая выпустят в тебя с десяток свинцовых пуль. Допустим, ты избежишь расправы, и что? Будешь в глазах всего мира подлецом и убийцей и станешь таскаться вместе с этой девчонкой по разным местам, живя в постоянном страхе того, что тебя могут схватить. Разве это лучшая жизнь? Не обнадёживай себя. После лета ты должен будешь забыть о ней. Впереди только война. И насчёт звания не беспокойся, я всё устрою. Он был прав, как ни больно было это признавать. Я не тот, кто способен дать Лорне право на счастливую и свободную жизнь. Я кивнул отцу, соглашаясь с ним.       — Ладно. Я пойду в СС, но у меня ещё в запасе четыре месяца. — Я посмотрел на отца–он снова что-то писал, — Прошу, только это у меня есть. Он оторвал взгляд от бумаг, но писать не прекратил.       — Хорошо. Четыре месяца, не больше. Можешь идти, не буду задерживать. Я попрощался с ним и вышел в прохладный и пустой коридор. Ни одной живой души. Видимо, здесь не знали, что такое оживлённость. Я спустился по лестнице и вышел на улицу. Темнота, луна и холод–всё как по сценарию фильма ужасов, только здесь были не монстры, а инспекторы полиции порядка или гестапо. Я сел на велосипед и уехал от Коричневого дома. Сон никак ко мне не шёл. Как только я начинал засыпать, сразу слышал голос отца: "Пора стать мужчиной, Ральф". На следующий день, взглянув в окно, я увидел большое количество облаков, плывущих по голубому небу–переменная облачность. То, что надо. Если начало мая было тёплым, то значит и лето будет таким же. Я оделся в форму и пошёл к месту собраний. На сегодня мы шли слушать речь важного оберфюрера Отто Мейера в вышеупомянутой штаб-квартире. Он собирался говорить о евреях и цыганах, как будто когда-нибудь говорил о чём-то другом. Аудитория прекрасно знала, что ей сейчас предстоит услышать, но ведь обычно мало кто возражает, когда его поддерживают в его убеждениях. А герр Мейер был в хорошей форме–своим высоким, сильным голосом он искренне уверял слушателей в том, какие мы благородные, какие богатые и как чиста наша немецкая порода. Но гораздо больше все любили, когда он затрагивал тему паразитирующих нежалательных народов, их отвратительных привычек и болезней, которые они распространяют среди настоящих арийцев. Именно ради этого все и собрались послушать герра Мейера, и ненавидимые всеми недочеловеки будто материализовались из воздуха–так красочно он их расписывал: воспаленные глаза, гнилые зубы, сальные космы, мясистые носы, мерзкий запах...Аудитория сидела, затаив дыхание и замирая от восторга и ужаса. Затем он ещё больше взбудоражил присутствующих.       — Чистота! —возопил он. —Непорочность...То, что по праву принадлежит арийской девушке, самое прекрасное, что есть в немецкой розе, святой храм женственности, её самый священный бриллиант–эта непорочность изнасилована! Разорвана в клочья! Разграблена и осквернена этими похотливыми животными и благодаря разврату, что они сеют повсюду! Нет ничего, что привлекало бы внимание людей так сильно, как разговоры о сексе. Это всегда беспроигрышный ход. На фоне флага его речь была эффектна и вдвойне убедительна, ему рукоплескали все. Я смотрел, но не на выступающего–его я уже видел множество раз; я следил за аудиторией. После прослушивания одной части речи, обвёл присутствующих взглядом: горящие глаза говорили многое. Мне не нравилась эта атмосфера всеобщего сумашествия, которую так умело накалял оратор. На задних рядах я заметил Бруно Диллеи и Адлера, Шульца, вернувшегося из НАПОЛА, и махнул им рукой, они заметили меня и ответили на приветствие. Я не мог дальше слушать Мейера, ёрзая на стуле, мне нетерпелось поговорить с ними за кружкой пива и сигаретой во рту. Я так долго их не видел! Снова аплодисменты и одобрительные выкрики, надо признать–он хорош в убеждении людей. Спустя два часа мы стояли у входа и дымили словно паровозы, разговаривая о сегодняшней встрече и разбавляя это шутками.       — У него такой нос, что даже самый уродливый еврей не сравнился бы с ним. Мы смеялись, шутили, наслаждались друг другом. Всё было замечательно.       — Бруно, а ты где пропадал всё это время?       — Ну, — он почесал затылок, — у меня были дела. И вот что, я в августе вступаю в ряды Люфтваффе, как и хотел. Родители говорят, что ситуация накаляется и нам нужно пополнять ряды армии. — Он вздохнул, — Честно, хочу чтобы это прекратилось. Мой товарищ недавно погиб на фронте...письмо вчера прислали. "Война никого не щадит. Она забирает всех без разбора"–подумал я.       — Я вступаю в СС, только месяцем позже — сказал я, — будем поддерживать связь. Диллеи печально улыбнулся, бросил бычок на землю и притоптал ботинком, задумчивым взглядом посмотрел куда-то вдаль.       — А ты, Адлер, в какие войска определился?       — В СА меня не взяли– слишком юн, но зато пойду в войска СС. Короче, буду вместе с Ральфом, до старости не доживу. Осознание этих слов тяжёлым грузом нависло над нами троими. Никто из нас не сможет прожить долго. Никто. Друзья разойдутся.       — Знаешь, — начал Бруно, —ничто не может существовать вечно. Беззаботная жизнь без тревог не исключение. Всё рано или поздно кончается. И война утихнет, я уверен. Мы умрём, и какое до нас кому-либо будет дела? Тремя людьми меньше да и только. Повзрослев, дети всегда расходятся и долго не слышат друг о друге, но...всегда наступает тот момент, когда уже они выросли и не ожидают встречи, а она происходит, и они не могут угадать когда. Я согласен был с другом. Он как никто другой мог с удивительной проницательностью смотреть на и сквозь вещи. Лучше умереть героем, чем сидеть, поджав хвост, и ждать своего часа. Хотя, к чему на войне геройство?..       — Я наверное и до двадцати не доживу. — Пробасил Адлер Шульц. "Никто из нас никогда не познает прелестей спокойной семейной жизни". Я так думал всегда.       — Ладно. Нечего раньше времени себя хоронить. Лучше пойдёмте на озеро, освежимся. Молодец. Спасибо высшим силам, пославшим на землю умевшего разряжать обстановку Адлера. Мы согласились и потоками через весь Мюнхен к озеру. Светило солнце, иногда прячась за облаками, на улицах было много людей. Пропустив по кружке пива в одной из многочисленных пивных, мы продолжили наш путь, стараясь не затрагивать тему об участии в войне и скорой разлуке. Адлер напевал песни по типу "Erika" и смешил нас своими шутками. Мы дошли до озера, потрогали воду–тёплая, разделись до трусов и прыгнули в пруд. Поначалу было холодно, но затем мы привыкли и уже плескались и брызгались друг на друга.       — А давайте устроим гонки! — предложил я, — Кто быстрей всех доплывёт до другого берега, тому Бруно покупает большой пирог с вишней!       — Эй! А почему это я сразу?       — Потому что у тебя всегда найдутся деньги в кармане, — захохотал Шульц, — причём больше всех.       — Я не согласен! Пусть Ральф оплачивает!       — Ты смотри мне! Я прыгнул на друга и повалил того в воду, Адлер навалился следом. Затем Бруно посадил его на шею и стал ходить по дну, но поскользнулся, потерял равновесие и упал с громким плеском.       — Грёбаный членосос! — заорал Адлер. Я так долго смеялся, что у меня заболел живот. Мимо нас проходила стайка девушек, с любопытством и коткетством поглядывая на нас. Диллеи незамедлительно обворожительно улыбнулся и подмигнул им, Шульц напрягся, демонстрируя свою мускулатуру. Девчонки захихикали, одна помахала ладошкой. Я закатил глаза и дабы не выглядеть белой вороной, выразительно подвигал бровями. Одна ахнула. Но на этом всё кончилось. Они ушли, перешёптываясь, оглядываясь на нас и хихикая. А мы наконец смогли посоревноваться. Было шесть заходов. Я выиграл два раза, Бруно один, а Адлер остальные три, так как лучше всех плавал. Пришлось мне, скрипя сердцем, признаться, что я куплю пирог. Потом мы ещё долго дурачились. Прыгали с искривлённого ствола дерева в воду, будто это была вышка, залезали на камни и пародировали речь фюрера, соревновались, кто дольше всех продержится под водой (в этот раз победил Бруно, я был на втором месте), метали наши ножи в лежащее бревно и просто веселились. Пока ещё не поздно.