10. Ральф

             Я водил руками по её идеальным изгибам, иногда напористо сжимая. До невозможности упорная она... ...Всё никак не хотела ощищаться. Стиральная машина, купленная отцом пять лет назад, никак не поддавалась чистке. Большое охровое пятно красовалось на самой видной её части, бросаясь в глаза.       — Да оставь ты её, чувак, — сказал Бруно, не вынимая сигарету изо рта, —не ототрётся.       — Я...не...сдамся. — Пропыхтел я, с яростью зверя оттирая пятно. Адлер сидел на кухонном столе в одних трусах и пыхал сигаретой как паровоз, включив патефон и подпевая голосу певца, доносившегося из него. Удивительно, как он ещё не посинел, выкуривая столько сигарет за день! Субботний день мы с парнями решили провести у меня дома, бездельничая. Отец отлучился по службе во Франкфурт и приедет только через три дня, так что дом находился полностью в нашем распоряжении. Без происшествий, правда, не обошлось: вот к примеру я пролил какое-то яркое дерьмо на стиральную машину и уже добрых десять минут пытаюсь оттереть его под язвительные смешки Бруно. Песня сменилась, теперь играла "Drei lilien", и Адлер орал во всю глотку:       — Und sterbe ich noch heute, so bin ich morgen tot, dann begraben mich die Leute ums Morgenrot!.. Диллеи рядом со мной закатил глаза. На очередном куплете Шульц яростно выкрикнул слова и, судя по глухому звуку, ударил себя кулаком по груди. Мой друг яростно посмотрел в сторону несостоявшегося певца и сжал бычок в руке, просыпая пепел на пол. Кажется, сейчас здесь взорвётся бомба. Адлер снова выкрикнул "warum vidibum", грохнул со всей дури по столу, и Бруно не выдержал.       — Да заткнись ты уже наконец! — проревел он, вихрем вносясь на кухню. — Уши болят!       — Не тыкай на меня своим пальцем, Диллеи, а то я обещаю запихнуть его тебе в задницу!       — Чего-о? Адлер Шульц мне угрожает засунуть палец в жопную дырку? Да ему это даже не под силу сделать...       — Говори за себя, дылда четырёхэтажная! — взвился Адлер, — мне твоя дырка совсем не интересна, потому что она узкая, как у педика!.. Он осёкся, поняв, что взболтнул лишнего, и стыдливо опустил глаза. Я посмотрел на Бруно. Тот внешне был спокоен, но я видел, что в его зелёных крыжовниковых глазах бушевала гроза.       — Слушай, чувак, извини. Я дебил, не надо было мне этого говорить.       — Ладно, забыли. Только прошу, перестань в порыве гордости за страну херачить всё, что попадётся под руку. Идёт? Они хлопнули друг друга по плечам. Мне надоело наблюдать за этим и я бросил мокрую тряпку, пропахшую спиртом, в друзей. Она попала по орлиному лицу Шульца. Тот стал отплёвываться.       — Ральф, ты что, с ума сошёл? Чего тряпками кидаешься?       — Мне надоело! Вместо того, чтобы помочь, один стоит рядом и тупо шутит, а другой горланит песни в трусах!       — Думаю, это пятно выглядит так, будто кто-то помочился на стиральную машину. — Опять глупые шуточки Диллеи. Я вздохнул и забросил это дело–всё равно не ототрётся, а втык от отца очень не хотелось получать. Из радио доносилось: "Большие потери на фронте...голод...отсутствие тёплой одежды...смерти..."       — Солдатам этого не избежать, — сказал я, — нас ждёт тоже самое.       — Не нагнетай, — пробасил посеревший Адлер, — и так понимаем. Бруно молчал, нервно заламывая пальцы. "С меня хватит"–подумал я и выключил приёмник. Щёлкнула кнопка зажигалки–Диллеи нервно и быстро затянулся, закашлялся. Помещение провоняло сигаретным дымом, и я решил приоткрыть окно. Ощущение неизбежности и обречённости густым туманом витало над нашими головами. Нас это ждёт.       — Парни, а давайте в тот старый дом у холма сходим. — Предложил Адлер, —Давно вместе там не были. Я и Бруно сразу же согласились. Заброшенный двухэтажный деревянный дом, что находился у подножия возвышенности, скрытый в деревьях, был излюбленным местом среди сборищ пьяниц и любителей морфия. Но он так же был популярен у таких юнцов как и мы. Год назад Адлер принёс и спрятал там свой старенький патефон и джазовые пластинки, что было самым настоящим сокровищем, ибо этот музыкальный жанр был запрещён на территории Рейха. Мы, одевшись в белые рубашки с короткими рукавами и чёрные брюки, вышли из дома и на своих велосипедах поехали к холму. Проезжая мимо площади, заметили большое количество солдат, стоящих в ровных шеренгах и слушающих яростную и воодушевлённую речь обергруппенфюрера Готтлоба Бергера. Даже издали было видно, как он активно жестикулирует, и как из его рта вылетает слюна. Но до красноречия фюрера Готтлобу было далеко. Послышалось громкое "ура", и сотни рук поднялись в воздух. Что было дальше, я не услышал. Мы миновали площадь, школы, дома и наконец приехали к мюнхенскому холму. Обойдя его, мы очутились в небольшом лесу и побрели знакомыми тропами к заброшке. Он всё ещё стоял, только крыша продырявилась от непогоды и на втором этаже кое-где повыбивали стёкла. Оставив велики у сосны, я, Адлер и Бруно вошли зашли на крыльцо, сгнившая доска противно заскрипела, приветствуя нас. Двери в доме не было. Просторный холл встретил нас падающими на пол лучами и отражающимися в них пылинками, слева слетевшая с петель дверь вела на кухню, где остались стоять стол, да кухонные шкафы вместе с ржавым холодильником. Справа вела в гостиную с очень пыльными, но мягкими и прыгучими креслами и диваном. У стены стояло пианино "Blüthner" 1893 года с пятью неработающими клавишами. Когда Бруно узнал это, то очень расстроился: как любитель клавишных, он всегда мечтал сыграть на инструменте этого производителя. Мы прошли по центральной лестнице вверх, скрипя дубовыми ступенями. Наверху было три комнаты: ванная, спальня с двухместной кроватью и небольшой кабинет, где как раз за письменным столом Адлер Шульц и спрятал патефон с пластинками. Я первым вошёл в комнату и понял, что что-то не так–стол был отодвинут и опрокинут, а ножка сломана. Я замер в проходе.       — Что случилось? — Спросил Диллеи.       — Кажется, наши вещи нашли.       — Да не может быть, мы надёж...       — Тихо! — зашипел Шульц, — здесь кто-то есть. Я слышу. Он приложил палец к губам и указал головой на легко колыхающуюся плотную, салатовую и длинную занавеску. Внезапно та как-то слишком резко дёрнулась и замерла. Да, определённо там кто-то был и он знал, что его нашли. Мы замерли и услышали тихое и быстрое дыхание. Адлер подскочил и рывком отодвинул занавеску в сторону. Нашим глазам предстал сильно напуганный, съёжившийся в углу двенадцатилетний мальчишка с чёрными как смоль волосами и такого же цвета глазами, заметен был "еврейский шнобель"–кончик носа загибался вниз, напоминая крючок, а крылья приподняты, и узкое длинное лицо выдавали в этом пацанёнке еврея, унтерменш. И он держал наши пластинки. Мои друзья тоже опознали в мальчике еврея. Послышался звук взводимого курка, и я не успел даже рта открыть, как выстрел разрушил тишину комнаты. Бруно Диллеи держал в руке свой Walther P38, ствол пистолета ещё дымился. Лицо Бруно было отчуждённо-хладнокровным. Ни один мускул на его лице не шевелился, глаза недобро и хищно блестели. Я, поборов страх и отвращение, взглянул туда, где прятался мальчик, и меня чуть не вывернуло наизнанку. Череп унтерменш был прострелен в районе носа от которого ничего не осталось. Ровно посередине. Лицо маленького еврея было всё в крови, виднелись сосуды, что находились внутри носа, багряные пузырьки лопались. Занавеска позади убитого окрасилась в красный цвет, что ярким пятном выделялось на светлой ткани. Маленькие руки всё ещё сжимали пластинку Лайонела Хэмптона "Flying Home".       — Зачем ты это сделал, — прохрипел я, — почему?       — Избавил мир от ещё одной грязи. — Бруно пожал плечами. Глаза Адлера подозрительно блестели. Он кажется заметил, что я смотрю на него, и отвернулся. Тут внезапно дверца стоящего рядом платяного шкафа молниеносно распахнулась, оттуда выскочил второй мальчишка и со всех ног помчался на улицу. Бруно, всё ещё держа "Вальтер" в руках, подбежал к разбитому окну и прищурил один глаз, прицеливаясь, чтобы убить убегающего парнишку.       — Нет! — Взревел я. И это подействовало на друга. Диллеи медленно повернулся и посмотрел на мёртвое худенькое тельце еврея, взгляд его прояснился. Бруно побледнел, руки затряслись и выронили пистолет, что с грохотом упал на пол, затем он рухнул на колени и громко и отчаянно зарыдал. Мы с Адлером кинулись к нему. Бруно весь трясся и тяжело дышал, волосы взлохматились, а по щекам текли слёзы.       — Я мудак! — Орал он, — Скотина, сволочь! А-а-а-а! Убейте меня! Бруно точно сошёл с ума. Он бил кулаками по полу, прислоняясь к нему лбом и шаря рукой в поисках оружия, слёзы перемешивались со слюной. Шульц, у которого в глазах стояли слёзы, осторожно забрал пистолет и спрятал себе в карман. Он приобнял убитого горем друга за плечи, я сделал то же самое. Бруно всё ещё плакал, такой слабый и беззащитный в этот момент. Истерика прошла через полчаса. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и невидящим и пустым взглядом смотрел в потолок, держа во рту сигарету.       — Зачем, — прокряхтел он, — зачем я это сделал? Мы молчали. Слова были лишними. Он повернулся ко мне и с мольбой в глазах сказал:       — Я думаю, что после этого попаду в ад, и вы перестанете со мной общаться... Бруно посмотрел на мальчика, глаза его вновь увлажнились, и он спрятал лицо в руках.       — Я тварь. Тварь. — Глухо просипел он.       — Мы должны его похоронить. Слова давались Адлеру с трудом, он был весь белый, а глаза покраснели. Я согласился с ним. Дети, пусть даже еврейские, ни в чём не были виноваты, они не были частью этой войны. И отобрать их жизнь значило только одно: среди редких людей ты навсегда останешься подонком. Грёбаным куском коровьего дерьма. Но Бруно он...кажется серьёзно раскаивался в содеянном. Мы с Адлером простим ему это. Мы нашли укромное место в конце заросшего сада, меж кустов, и Бруно принялся рыть могилу, один. В ярости он копал и копал, наслаждаясь работой, и каждая капля пота, каждая мозоль были данью мальчику, погибшему от его руки. Он копал глубже и глубже, вгрызаясь в твёрдую землю, топя своё горе в поту. Могила становилась всё глубже. Я толкнул Адлера, и мы оба, схватив лопаты, присоединились к другу и стали молча копать, пока яма не стала достаточно глубока. Я обернул тело пледом, который нашёл в доме и закрыл мальчику глаза. Я со всей осторожностью положил его в яму, Бруно достал из-за пазухи пластинку "Flying Home" и вложил ему в руки.       — Прости, друг, — прошептал он, — прости меня. После церемонии мы вернулись в дом, опустошённые и разбитые. Бруно сразу же сел за пианино и принялся наигрывать какую-то весёлую неуместную мелодию, Шульц отдал ему пистолет как только посчитал, что он успокоился. Я стоял посередине холла и тупо смотрел вдаль. Ребёнок был жив, а сейчас его нет. Сегодня где-то в городе мать не дождётся своего сына домой. Не увидит больше никогда. От этого факта у меня самого начали слезиться глаза и защипало в носу. Адлер был в гостиной, я слышал, как он тихо всхлипывает и шмыгает носом. Он любил детей, всегда играл с ними, когда те просили, чинил и им игрушки и велосипеды. Эта смерть задела его душу. Никто впоследствии ни с кем не разговаривал и не включал музыку. Просто сидели наедине со своими мыслями. Послышался топот ботинок по крыльцу, и все насторожились. В дверном проёме возник силуэт женщины. Молодой стройной женщины. Лорна. Наверное, в момент убийства она была неподалёку. Она стояла в дверях, дрожа, но полная решимости, словно тигрица, вся наэлектризованная. Её тёмные глаза блестели, а волосы светились. В ней замечалось что-то исключительное: она была в ярости, напугана, однако бесстрашно шла навстречу опасности. Широкими уверенными шагами она подошла ко мне и с нескрываемой ненавистью и презрением посмотрела мне в глаза.       — Вы хотели пристрелить моего брата, — Злобно проговорила она.       — Лорна, мы не...       — Заткнись ублюдок! Вы до смерти его напугали! Убили его друга, и что, что еврея, и Паоло хотели тоже! Я сделал Лорне шаг навстречу, хотел взять её руки, но она отшатнулась, яростно замотала головой, часто моргая.       — Он ребёнок...ему нельзя такое...— Она разрыдалась. О боже, эти женщины слишком эмоциональные и ранимые существа. Я стоял как болван, не в силах подойти, утешить. Мне оставалось только беспомощно наблюдать за плачущей девушкой. Я чувствовал, что сам начинаю плакать от своего ничтожества. Бруно встал из-за пианино, подошёл к Лорне и мягко вложил "Вальтер" ей в трясущиеся руки. Она с ужасом посмотрела на него.       — Можешь убить меня. Прямо сейчас. Я заслужил. Он стоял перед ней такой беззащитный и покорный, готовый принять смерть.       — Нет! Нет! Она швырнула оружие на пол и подозрительно зашаталась. Я успел вовремя подхватить её–девушка теряла сознание. Она очнулась через минуту, лёжа на пыльном диване. Бруно и Адлер ушли из дома, говоря, что больше не могут здесь находиться. Мы договорились встретиться в этом месте завтра. Лорна открыла глаза и приподнялась на диване, заметила меня, сидящего на стуле, и съёжилась.       — Лорна... Я начал подходить к ней, она отползла в дальний конец.       — Прости, прости...Это...мы не хотели. Опустившись на другую половину, я посмотрел на неё, испуганную, загнанную Лорну. Она вскочила и уже собиралась уйти, но мне эта вся беготня надоела. Довольно с меня! Я схватил её за запястье и прижал к стене, Лорна смотрела на меня испуганными глазами, её грудь часто вздымалась. Чёрт побери! Как же она красива! Я сократил расстояние между нашими лицами, не пытаясь игнорировать внутренние желания, она отвернулась и попыталась вырваться, но я крепко держал девушку за запястья. Лорна ещё какое-то время боролась, даже укусила меня за палец, потом видимо, сдалась. Я посмотрел на неё сверху вниз. Её глаза расширились. Я увидел своё отражение в глубине её тёмных глаз: ошарашенный идиот, желающий поцеловать её снова. К чёрту последствия.       — Ральф...       — Прости, прости, — сказал я, склоняя к ней голову.       — Мы ещё не договорили. — Лорна не сводила взгляда с моих губ.       — К чёрту разговоры. Лорна охнула, когда мои губы коснулись её губ. Я надавил на неё, жестко и требовательно, застонав от сладкого вкуса на своём языке. Она тихонько вскрикнула и прислонилась спиной к стене, запустив руки мне в волосы. Я поцеловал её глубоко, огонь между нами разгорелся моментально. Я прошептал её имя, руками скользя вниз по её спине, по хлопковому материалу платья к подолу. Одна рука прижимала её к стене, другая поднималась вверх по бедру, пока пальцы не коснулись кружевного края её нижнего белья. Она прижала ко мне бёдра, словно предлагая, руками трогая мою спину, крепко прижимая меня к себе.       — Лорна! Она моментально отстранилась от меня. Её щёки пылали, а глаза блестели, когда она поправляла платье, бормоча: "Дерьмо, дерьмо, дерьмо". От звука голоса её брата моя эрекция испарилась. Я пригладил волосы, поправил рубашку и надел на себя маску спокойствия. Паоло моментально подбежал к сестре и обвил руками её талию, зарывшись лицом в платье. Лорна погладила его чёрные волосы. Я присел на корточки и протянул руку мальчику. Тот посмотрел на меня очень печальным взглядом и робко вложил свою ладошку в мою.       — Прости, дружище.       — Теперь не с кем будет играть. Он был единственным с кем я тут по-настоящему сдружился.       — А как его звали?       — Морис. Морис Катц. Его большие глаза расширились от ужаса, и Паоло посмотрел на меня.       — Ты их сдашь? Я назвал фамилию.       — Никогда. Ни за что на свете. Обещаю. Он кивнул и подёргал сестру за руку, явно говоря, что хочет пойти домой. Я поднялся и заглянул Лорне в глаза. На губах всё ещё ощущался наш поцелуй, и только от одного воспоминания меня бросило в жар.       — Эм, ну пока. Она кивнула мне и неожиданно схватила за воротник и притянула к себе, смазанно и быстро поцеловав. Лорна криво улыбалась.       — Увидимся, герр Штельмахер. До скорой встречи. Они ушли из старого дома, и я долго слышал их поступь по траве. Я обессиленно застонал и пошёл к велосипеду, не забыв при этом попрощаться с мальчиком-евреем.