15. Ральф

      Начало июля, 1943 год

      Я выходил из пивной вместе с Адлером, оставшимся в Мюнхене на лето, выпуская из помещения запахи сигаретного дыма, алкоголя и духов. Сегодня выдался пасмурный день, но дождя не ожидалось–тучи не были такими уж серыми. Самое главное–школа кончилась. На перекрёстке улиц Майнштрассе и Копфштрассе я увидел Лорну в компании...штурмбаннфюрера в чёрной как ночь форме. Они шли рядом и мило беседовали, девушка иногда смеялась, прикрывая рот рукой. На ней было лёгкое голубое платье в мелкий цветочек, а на плечах был накинут кардиган. Адлер присвистнул от удивления и пихнул меня в плечо.       — Э-ка, Ральф, посмотри! Твоя подружка с эсэсовцем сдружилась! Во даёт! Худо девчонке будет, оёй‐ёй. Я ничего не ответил, только безотрывно смотрел на эту парочку, и по телу растеклось отчаяние вперемешку с горящей ревностью. Что мог дать ей штурмбаннфюрер, чего не мог дать я? Вот он незаметно и быстро обвил рукой талию Лорны, я сжал кулаки. Это моё действие заметил друг. Адлер Шульц нахмурился.       — Друг, утухни. Ты пустое место рядом с ним. Это же Дитер Айхенвальд–один из самых харизматичных и красноречивых эсэсовцев города! "Орлиный глаз"! Он знаменит тем, что большее количество евреев города было обнаружено именно им. У тебя попросту нет шансов, неудивительно, что она клюнула на такого мужика.       — Адлер, — злобно процедил я, — уймись. Я всё прекрасно понимаю. Правда, я не думаю, что...       — Ты не думаешь, что он трахался с ней? Да ладно, Ральф! Ты чудишь. Конечно же они это сделали, причём судя по ним, не недавно. Всё. Можно о ней забыть. Навсегда. Но прежде чем я исчезну из жизни девушки, я хотел напомнить о себе. Рванув вперёд, я стремглав оказался перед ними, при этом как бы невзначай задев Лорну, и скрылся в ближайшем повороте. Шульц настиг меня спустя две минуты, отборно ругаясь.       — Как был идиотом, так и остался. — Ворчал он, — что за муха тебя в жопу укусила?       — Отстань от моей жопы. Он засмеялся, и я присоединился к нему. Мы хохотали как придурки до слёз в глазах и коликов в животе, пока на четвёртом этаже не распахнулось окно, и оттуда выглянула весьма рассерженная женщина, "ласково" сказав нам, что если не заткнёмся, будем есть помои. Мы быстренько смылись оттуда и пошли к площади. Как там было много народу! Толпа, массы, как называл людей рейхсканцлер, радостно гудела, кричала, визжала. Нам не повезло–я и Адлер оказались в самых последних рядах и протиснуться ближе не предоставлялось возможным. Так что я спросил у стоявшего рядом человека в чёрной шляпе:       — А не подскажете, что тут происходит? Он объяснил, что сам фюрер сейчас проезжает по площади. И я хотел завыть от отчаяния. Пришлось мне с Шульцем залезть на фонарный столб и оттуда лицезреть главного человека Рейха. Вот он, стоит в едущей машине и машет горожанам рукой, улыбается. Волосы блестят несмотря на отсутствие солнца. Глаза горят. Рядом марширует Имперская служба безопасности. Толпа радостно кричит, взметаются вверх сотни рук. Гитлеру передают букеты, письма, всякую всячину, и он их берёт. Какую мощь имеет этот человек над толпой! Как они преданно смотрят, пожирают его глазами. Он бог для них, наивысшее существо. Фюрер вошёл на балкон своего дома, принялся говорить про силу и стойкость германского человека, про войну, про мощь армии и скорую победу над Союзом. Он активно жестикулировал–прекрасный оратор. В конце выступления прозвучало неизменное "Sieg Heil!". Три раза. Я присоединился и чуть не грохнулся на землю, успев вовремя ухватиться за столб. Я боготворил этого человека, не мог оторвать взгляда. Наверное, отец был с партийцами где-то первых рядах. Я тоже хотел там очутиться, быть ближе к фюреру. Я помню, как смертельно на него обиделся из-за того, что он не захотел меня отдать в элитный НАПОЛА, не назвав причины. Большинство детей его коллег уже были какими-нибудь важными шишками в СС, а я тут по улицам шляюсь и дурака валяю. Но если бы я учился там сейчас, то не встретил Бруно, Адлера, а тем более и Лорну, так что в этом были и свои плюсы. Ликование. Подчинённость. Обожание. Адлер с выпученными глазами поглощал Гитлера–своего кумира, его идеала, я так считал по крайней мере. Но спустя время у меня затекли руки, и я съехал вниз, Шульц поступил так же. Рейхсканцлер уже ушёл с балкона, и люди стали понемногу рассасываться. Адлер спустился вниз и выругался–ободрал руки.       — Хуго как-то рассказывал, ты его не знаешь, что когда меня не было в академии, к ним приезжал гауляйтер. Гауляйтер, чёрт побери! Он тоже говорил похожее. Они все говорят нечто подобное...       — Одно и тоже.       — Да. Интересно, насколько надо быть безмозглым идиотом, что бы каждый раз уши не вяли от очередной речи партийца, которую ты слушаешь каждый раз. Неужели не видно?! Контекст изменён, но суть одна и та же, всегда.       — Промывка мозгов?       — Тс-с-с! — испуганно зашипел Адлер, — с ума сошёл? Вдруг кто услышит? Я сглупил. Да, надо быть осторожным. Даже сыну обер-айнзацляйтера. Мы отошли на тихую улочку. Мимо нас прошёл бригадерфюрер, мы отдали честь. Мужчина остановился и заговорил с Шульцем скрипучим голосом.       — Сын Герарда Шульца?       — Так точно.       — Отец рассказывал о ваших учебных и боксёрских успехах в академии. Вы проявляете себя молодцом, Рейху нужны такие как вы. Мой друг натянуто улыбнулся, бригадерфюрер похлопал его по плечу и удалился, Адлер злобно посмотрел ему вслед и сплюнул. Мы сели на мусорные баки, ибо Шульц хотел сказать мне что-то не предназначавшееся для лишних ушей.       — В академии очень часто рассказывают нам о долге и чести, о нашем предназначении. Они говорят, что мы можем считать их отцами. Но кроме похвалы и замечаний никто из ребят ничего не слышит. Отец это тот, кто интересуется чувствами своего ребёнка, его мнением, может выслушать любые его мысли. Как ты понял, люди в НАПОЛА этого никогда не говорят, до тебя никому нет дела. От этого парни становятся замкнутыми, злыми, жестокими, не способными к размышлениям, становятся такими же как и они и забывают о любви, убив всю добродетель. Поэтому я думаю, что тебе повезло, что ты не попал в эту академию. Я молчал, ошеломлённый. Не думал, что Адлер Шульц смог сказать такое. По внешним признакам он был до мозга и костей ярым патриотом. Эта была маска. Адлер серьёзно посмотрел мне в глаза.       — Я очень устал. Устал от жестокости этого мира, от пропаганды, что на каждом углу. Иногда я думаю, что хочу уйти...Почему люди знают о ужасе в концлагерях и считают это нормальным? В какой-то мере вступление в СС-ваффен для меня будет маленькой радостью, что я далеко от академии смерти.       — Я... Это всё, что я мог сказать Адлеру. Помотал головой, он раскалывалась. Тот сочувственно посмотрел на меня, сейчас Шульц казался намного старше своего возраста и был в данный момент ужастно ненавистным.       — Я знаю, сначала всё отрицаешь, закрываешь глаза, стараешься забыть, но...это совесть, а её игнорировать нельзя. Если в тебе ещё есть капля человечности, то убить человека тебе покажется самым ужасным поступком. В руки ружьё не возьмёшь.       — Тогда почему ты идёшь на это?! — внезапно для себя я сорвался.       — Иного выхода нет, — всё так же спокойно сказал Адлер, — что предлагаешь делать? Бежать? Тебя найдут и расстреляют так же как врагов. Затаиться? То же самое. Отказаться от клятвы и войны? Невозможно–всё точно рассчитано. Ты знаешь, что твориться в лагерях? Видел отношение к унтерменш? Разве быстрая смерть того еврейского мальчика тебе ни о чём не говорит? Он был бы сейчас жив! Аппарат системы хорошо продуман...       — Хватит!       — Не обманывай себя, — он тоже уже кричал, — Ральф Штельмахер! Открой глаза! Это всё ложь!.. Я ударил друга в челюсть, повалив на землю. Он никак не отреагировал, только сплюнул кровь и пронзительно посмотрел на меня.       — Так вот как ты избавляешься от проблем–кулаками. Ха! Уже и друга готов в нокаут отправить.        Я бросился на него и повалил на землю, мы начали лупить друг друга. Он защищался от моего отчаяния. Я вдруг увидел, что у Шульца разбита губа, а у меня глаз болит.       — Адлер...прости, я...сглупил. Я помог ему подняться, Шульц притянул меня к себе и крепко обнял. Кажется, на языке я почувствовал слёзы, свои или его–неважно.       — Если мы никогда больше не увидимся, если мы погибнем, пообещай помнить эти слова, Ральф: рассуждай здраво, не дай системе завладеть тобой... Я шмыгнул носом, Адлер продолжил:       — Это и называется сильный человек... Голос друга сорвался, так мы стояли и плакали, обнявшись. Наплевать, что нам обоим твердили, что слёзы у мужчины–признак слабости. Сейчас они были благословением. Мы отстранились друг от друга, глаза блестели. Я взьерошил волосы и шумно выдохнул. Да, это стало для меня громом посреди белого дня.       — Что вы тут делаете? Мы сразу же вытянулись по струнке, ибо перед нами стоял штурмбаннфюрер, тот самый, что был с Лорной. Как его там звали...Дитер Айхенвальд?       — Простите, господин штурмбаннфюрер, — отчеканил Адлер, — просто отдыхаем, ничего не замышляем.       — В таком месте сидите? Думаю, помойка не самое лучшее решение для дружеской беседы. Он подсмеивался, язвил своим голосом в котором читалась угроза. Мне захотелось от души врезать ему по ухмыляещемуся самодовольному лицу.       — Понимаю, но...все скамейки на этой улице заняты и баки показались нам сиденьями не хуже лавочек. Я изумлённо посмотрел на него. Он что, шутит в лицо эсэсовцу? Этот офицер его ложь раскроет как два пальца облизать. Но тот улыбнулся, открыто и по-доброму.       — Вот оно что. Вы правы, тут и впрямь негде сесть. Думаю, на вашем месте поступил точно так же. Ну что же, продолжайте беседу, не буду мешать. Штурмбаннфюрер ушёл, скрипя начищеными до идеала чёрными сапогами. Мы выдохнули.       — Я так обосрался, думал, что он слышал всё до единого, и что стенки нам не избежать. Боже... Я осторожно выглянул из-за угла и увидел Лорну и эсэсовца, они прощались, весьма дерзко и смело, но на улице не было ни души.       — Такое чувство, будто он хочет съесть её губы, правда? — бесстрастно заметил Адлер. Я вздохнул и снова уселся на бак, вернее на пустое пространство, и с воплем упал на какие-то картонки и тряпки. Шульц громко заржал. От моего удара подбородок его покраснел, скоро появится синяк.       — Девчонки...уже солдат от них в дерьмище падает.       — Да заткнись ты, — смеясь ответил я. Спустя минут двадцать мы молча шли по улице. Каждый думал о своём. Слова Адлера никак не выходили у меня из головы. Всё трещало, лопалось, рушилось. Терпело крах моё прошлое мировоззрение. Я поднял глаза к небу, и кажется, уронил слезу на рубашку.       — Адлер, а знаешь, я её люблю, — тихо проговорил я, — Очень.       — Это самое главное, друг мой. Любовь–самое сильное чувство на земле, и слава тем, кто умеет любить. У тебя всё получится, обещаю. Он верил в меня! Это было очень приятное ощущение, тёплое. Тут мой натренированный глаз заметил прошмыгнувшего мальчишку, но этого хватило, чтобы опознать в нём Паоло, брата итальянки. Шульц тоже его заметил.       — Какой юркий парнишка. Что он тут делает? Подозрительно. Мы тихонько прокрались за ним. Мальчик чем-то шуршал в темноте подворотни.       — Стой. Что ты там делаешь? — ледяным голосом сказал Адлер. Паоло быстро выпрямился и испуганно посмотрел на моего друга.              — Ничего, герр...       — Шульц.       — Я просто выбрасывал мусор, гулял с мальчиками, ел конфеты и пришёл выкинуть фантики. Для наглядности он продемонстрировал шуршащие обёртки. Адлер кивнул и отпустил пацана, тот стремглав кинулся наутёг. Шульц подошёл к месту, где якобы Паоло выбрасывал мусор. Куча каких-то грязных бумаг, оборваных старых газет, пивные банки и больше ничего. Уходя домой, я сказал ему.       — Что-то тут нечисто. Он сказал, что согласен со мной. Мы пожали друг другу руки и разошлись. Где-то лаял пёс, сонно ухал голубь, пел грудным голосом пьяница. Я хлопнул дверью дома и прошёл к себе.