24. Ральф

      

      30 августа, 1943 год

      Лорна уехала, забрав с собой большую часть моей души, оставив разбитое сердце и несбывшиеся мечты. Возможно, это проишествие послужило мне хорошим уроком, ибо чувства, как твердилось с каждого угла, сильно влияют на человека, делают его слабым и немощным, превращают его в раба своих желаний. Я не хотел быть слабаком. Я поклялся ему, что буду верен Фатерланду до конца и сохраню свою честь. Все эти разговоры о другой жизни, светлом будущем–пустое и бесполезное занятие, бред неокрепших юношеских умов. Хочешь выжить–живи по законам и будешь счастлив. Я это усвоил, и теперь, всё сказанное Адлером Шульцем, казалось мне туманным и абсолютно неправильным. Есть долг перед родиной, и надо следовать его зову, а не составлять утопии у себя в голове. Полюбив Лорну, я поддался слабости, вкусил запретный плод и чуть было не сошёл с правильного пути, но во время одумался, и теперь в моей голове всё пришло в порядок. Бруно теперь обучался на пилота в академии Люфтваффе в Нижней Саксонии. Далеко...Я был один: без девушки, без друзей, и всё что мне оставалось–пойти на фронт и найти свою смерть где-нибудь в лесах от пули советского снайпера. Я терял смысл жизни, целыми днями ошиваясь на стрельбище и поражая одну цель за другой. От прежнего Ральфа Штельмахера не осталось ничего, только золотистые волосы и серые глаза остались неизменными. Отец видел столь резкие и неожиданные перемены, что произошли со мной, и ничего не говорил. Он что-то знал про Лорну–я читал это в его глазах, но спрашивать не стал. С итальянкой покончено, впереди–война. Но по ночам, уставившись в потолок, я всё же в глубине души скучал, и на меня накатывала такая грусть, что становилось тошно. В таком подавленном и отрешённом состоянии я провёл весь август, ежедневно тренируясь, пока наконец меня не вызвали к отцу. Тот же кабинет, тот же стол, те же стопки документов. Отец сложил руки домиком и серьёзно на меня посмотрел.       — Итак, сын мой, настал момент, когда ты станешь истинным сыном Рейха и настоящим мужчиной. Ты вступишь в войска СС, в тринадцатый отряд под командованием моего хорошего знакомого–гауптштурмфюрера Леонарда Мюллера. Тебя на какое-то время переведут в другой город чтобы познакомить с другими новобранцами и разъяснить некоторые организационные вопросы. Правда...ты будешь простым рядовым. Как понимаешь, Рим тоже не за день построили.       — Я понял. Он взглянул на меня изподлобья.       — Ты изменился за этот месяц. Та девушка причиной этому? Я не очень хотел ему отвечать. Хотя...Всё это уже было в прошлом.       — Да. Я понял, что любовь не играет ключевой роли в моей жизни. Я отпустил её.       — А ты знал, что она распространяла поропагандистские листовки с целью сменить власть в стране? Теперь её разыскивают, дабы она понесла наказание. Меня словно облили ледяной водой. Листовки? Разыскивают? Что за хрень? Неужели именно из-за этого Лорна покинула Мюнхен? Вопросы роем вертелись в моей голове. Как? Она же никак не была связана с преступностью, да и не стала бы–девушка очень дорожила своим братом.       — Рудольф Зайдель раскрыл их. Так и знал, что итальянцы– презренные люди, которым нельзя доверять. Эта страна полна лжецов, ищущих всё время для себя выгоду. И кстати, штурмбаннфюрер Дитер Айхенвальд тоже был замешен в этом. Как мне рассказал Зайдель, он имел половую связь с итальянкой. Его тоже ждёт наказание, правда он где-то скрылся. У меня не было слов. Всё перевернулось с ног на голову. Но за целый месяц я научился подавлять любые эмоции и поэтому остался равнодушен.       — Это уже не важно. Я забыл про неё. Тем более про предателя. Отец встал и пожал мне крепко руку.       — Я так горжусь тобой, мой мальчик. Истинный мой сын! Пропустив его слова мимо ушей, я встал со стула и собрался уходить. Но перед этим спростил:       — А какой город?       — Лейпциг. Это в Саксонии. Там ты пробудешь три месяца, потом тебя перенаправят в другое место... "На фронт"–я закончил за отца предложение. Лейпциг вроде был не плохим городом: небольшим и активно развивающимся. Так даже лучше. Я устал от постоянного шума большого города и мне хотелось немного тишины и спокойствия, пусть даже если продлится всё это две недели. Дома я получил письмо от Бруно, где он писал о том как проводит время в академии: ежедневная физическая подготовка, изучение конструкции "мессершмитов" и других истребителей, походы и самое любимое–полёты. Я знал, что Бруно жил авиацией, и самолёты были его страстью. В нашем кругу мы иногда шутили, что между девушкой и самолётом наш друг выбрал бы второе, на что тот обижался, но всё равно улыбался. Так же в письме он упомянул про гауптмана Винклера и про то, какой он был зверь. "Этот человек может с лёгкостью устроить проверку в пять утра" —писал Диллеи, "Кровати должны быть заправлены, сапоги начищены до блеска, форма в полном порядке. Мы должны быть одеты и готовы к вылету в считанные секунды. Ты ещё не проснулся толком, в голове туман, а он уже орёт какие-то команды и засыпает тебя вопросами о характеристиках "юнкерсов", "мессершмитов", всяких подробностях полёта и ведения воздушного боя, которые и не спросонья сразу вспомнишь!" Читая письмо своего друга, разбавленное фирменными шуточками, я вернулся в начало лета, в беззаботную жизнь, наполненную ежедневными походами в бар и прогулками на площадь ночью. Мне стало грустно, что этого больше никогда не будет. Неужели я буду служить в войсках СС? Поверить не могу, это довольно-таки элитные подразделения. Говорят, что обмундирование, пропитание и оружие у эсэсовцев намного лучше чем у вермахта. Это весьма неплохо для начала и обнадёживало. Идя по улице, я засмотрелся на идущую впереди меня женщину с рёбенком пяти лет. Мальчик что-то без остановки лопотал, держа маму за мизинец, а женщина улыбалась ему в ответ. Мама. Я не знал её, никогда не видел, не слышал её голоса, не мог сказать, какой у неё цвет глаз и характер. Вся моя жизнь была проведена под крылом строгого отца–военного человека. Может, это и было хорошо, но всё же иногда хотелось простого материнского тепла и ласки, несколько утешительных слов. Может быть поэтому я большую часть времени для остальных был безэмоциональным сухарём? Мне стало трудно идти–ноги будто бы налились свинцом, и я присел на бордюр, укрывшись в тени клёна. Завтра последний день, и всё... Вся тяжесть, весь груз последних событий обрушился на мои плечи и сломал, не дав восстановиться, и я заплакал, спрятав лицо в рукав рубашки. Слабак. Это был последний раз проявленной слабости, сказал себе я. На следующий день, в коридоре стояла нетяжёлая сумка с кое-какими моими пожитками. В кармане лежали паспорт, билет до Лейпцига, документы и рекомендация от отца. Это был мой последний день в родном доме, где прошло моё детство. Возможно, больше я сюда уже никогда не вернусь и не увижу отца. Я не дал себе раскиснуть и сдержал нахлынувшые эмоции.       — Что же, сынок, вот и пришло время прощаться. Грустно, конечно, отпускать тебя и бояться за твою судьбу, но я понимаю, что всё это ради будущего нашего Великогерманского Рейха. Он притянул меня к себе и крепко обнял. На своей шее я почувствовал что-то мокрое. Впервые я видел, что бы мой отец плакал.       — Я люблю тебя, Ральф. Мне так будет тебя не хватать... Я понимал это. Сначала от ушла жена в мир иной, теперь сын тоже покидает дом и стоит одной ногой на пороге смерти. Мне стало его очень жаль. В этот момент передо мной стоял не обер-айнзацляйтер, а простой мужчина средних лет, горячо любящий своего сына. Страна и жолг отошли на второй план. Я обнял отца в ответ.       — Пап, я тоже тебя люблю и буду очень скучать. Я обещаю, что буду присылать письма каждую неделю. Он улыбнулся и смахнул слезу с ресниц.       — Всё, сынок, поспеши, поезд скоро отправится. Я в последний раз посмотрел на Гюнтера Штельмахера и постарался его запомнить таким, каким он был сейчас–одиноким и расстроенным, со сверкающими металлическими глазами и морщинками под глазами. Улыбнувшись ему, я вышел на порог и закрыл за собой дверь, оставляя папу и прошлую жизнь позади. Колёса поезда стучали, неся меня в новый город. Пейзажи сменялись один за другим, тяжёлые тучи висели над полями, и кое-где пробивались лучи бледного солнца–красиво, но навевает тоску. О Лейпциге я только слышал от отца. Тот говорил, что это город с бурной развивающейся промышленностью и высоким уровнем благосостояния. Всё это привлекает туда множество людей. В поисках стабильной работы и заработка они приезжают из самых разных мест. Надеюсь, у меня будет свободное время, чтобы осмотреть Лейпциг.       — Эй, кто таков будешь? Ко мне подошёл молодой парень, кажется ему было столько же лет, сколько и мне. В голосе чувствовался рубленный берлинский акцент. Грубая прусская речь в последнее время вообще слышна в Мюнхене всё чаще. В сравнении с живым, звучным, легким выговором баварцев говор пруссаков резал слух. Я назвал свое имя, и парень все напротив меня. У него были прямые каштановые волосы, аккуратно подстриженные, нос, немного вздёрнутый кверху, едва заметно раскосые глаза поразительного оттенка кариего в (кажется они были янтарными) овальное лицо было в мелких прыщах, что указывало на юный возраст моего собеседника, также у парнишки уши были немного торчащими–это придавало ему очаровательную нелепость. Он держался ровно. Даже когда сидел, его спина всегда была прямой. Руки у него были длинными и мускулистыми, плечи широкими, с перекинутой через них сумкой.       — Я–Хуго Хайнрих. Родился и большую часть жизни провёл в Берлине, а в Мюнхен поехал навестить тётку, ну и решил в армию призваться. Я мысленно поморщился–мне был непривычен этот диалект. Потом Хуго попросил рассказать о себе, и я поведал ему всё за исключением некоторых нежелательных подробностей, а именно связь с итальянской девушкой. Как впоследствии оказалось, мы оба ехали в Лейпциг. В Берлине у Хуго остались мать, отец и младшая сестра Магда, которой было всего лишь семь лет. Мой спутник учился в гимназии, был активным членом гитлерюгенда и до призыва работал на фабрике чтобы приносить пользу своей семье. При этих словах я почувствовал себя лентяем и бездельником, ведь дни и ночи напролёт я где-то шлялся со своими друзьями, не думая о том, чтобы помочь отцу. В какой-то момент нашего разговора у Хуго из сумки выпала чёрная папка, и мне стало интересно, что находится в ней. Встретившись взглядом с ним, я увидел–парень просил, нет молча умолял не открывать её, но любопытство моё взяло вверх. Внутри оказалось множество листов с рисунками, и на всех была нарисована либо птица крупным планом, либо красивый пейзаж. Хуго насупился.       — Знаю, теперь ты будешь надо мной смеяться, как и все остальные. — Он резко забрал у меня из рук рисунки, — Да, мне нравятся птицы, я с самого детства за ними наблюдаю, и нравится рисовать.       — Я вовсе не считаю это глупым и не собираюсь над тобой смеяться, с чего ты так решил? Наоборот, это похвально, что ты хоть чем-то интересуешься, я имею ввиду, отличным от других. Это сказал я? Ральф Штельмахер? Ещё совсем недавно я бы посмеялся над этим птицелюбом и пустил бы в его адрес какую-нибудь колкую шутку, считая это остроумным и крутым. Каким же я был идиотом тогда. Наверное, я чуток повзрослел, и оглядываясь назад в прошлое, вижу, что перерос это всё. Но благодаря кому? Хуго облегчённо улыбнулся и стал рассказывать про историю создания каждого рисунка. За всё время поездки я узнал много новых мест и видов птиц, особенно мне понравилась одна такая–варакушка. У этой маленькой птички разноцветная и яркая грудка, в то время как остальные части тельца её были серыми и невзрачными. Помимо нас в вагоне были и другие молодые люди в форме–человек восемь точно. Интересно, они тоже едут в Лейпциг? Как выяснилось вскоре–нет. Трое из них вышли через несколько станций, громко смеясь и таща за собой тяжёлые сумки. С их уходом в поезде стало намного тише. Начало смеркаться. Через сорок минут мы прибудем в Лейпциг, где нас встретит гауптштурмфюрер Мюллер. Надеюсь, он не будет таким зверем как гауптман Винклер у Бруно. Я тихо хохотнул–ох и досталось же моему другу! Сидящий напротив меня Хуго Хайнрих прислонил голову к окну. Он спал, держа в руках сумку. Какой же всё-таки этот парень необычный...За весь наш разговор он ни разу не упомянул о долге, стране и фюрере, ни разу не сказал ничего плохого (но и хорошего тоже) про евреев. Такое чувство, будто этот юноша мыслями находился далеко от войны и отсюда, сидя где-нибудь на стуле у своего небольшого аккуратного дома и рисуя бесконечное поле, простирающееся перед ним, с одиноким ветвистым деревом. У него наверняка было доброе и мягкое, не лишённое благородности сердце. Он не казался простодушным дурачком, вовсе нет. Я чувствовал, что Хайнрих чрезвычайно умён и сообразителен, но... Война не щадила таких людей. Ей нужны были лишь пустые оболочки, машины, готовые ринуться в бой и забыть обо всём кроме долга. Такие как Хуго Хайнрих умирают одними из первых, но такие как он никогда не предадут. А я? А такие как я, что с ними происходит на войне? Вопросов слишком много, они погружают меня в сон. На станции было довольно светло, несмотря на очень тёмную ночь. Мы с Хуго и ещё несколькими парнями стояли на платформе, ища глазами гауптштурмфюрера Леонарда Мюллера. И тот вскоре вышел к нам навстречу. Человек необычайно высокого роста с острыми чертами лица, чёрными волосами, кривым орлиным носом и тёмно-карими глазами, сурово смотревшими на новобранцев–вот таким был Мюллер. И первыми его слова были:       — Молодёжь, не надейтесь, что я стану вашим вторым отцом. Забудьте про всякие ненужные чувства, мешающие нашему общему делу. Пойдёмте, я провожу вас до казарм. И вот я стою перед своей железной скрипучей кроватью с желтоватым матрасом и подушкой, в которой явно был недостаток перьев. Но у других парней всё было точно так же, так что завидовать не пришлось. Все свои вещи мы распределили в два шкава, стоящих по обе стороны у входа. Само помещение, в котором находились койки, было просторным и прохладным, с противными зелёными обшарапанными стенами, пять лампочек тускло освещали тут всё. Пахло сыростью. Я рухнул на койку, и та противно скрипнула. Да, условия тут, конечно, не сахар, но могло быть и хуже. Кто знает, может это последние деньки, когда я лежу на кровати, пусть даже и скрипучей. Я заложил руки за голову и уставился в серый потолок с пятнами и старался ни о чём не думать. Хуго Хайнриха поместили в самый конец комнаты, рядом с окном, выходящим на узкую улицу, где стояло общежитие. Завтра наступит новый день, и я невольно боялся этого. В первый раз я захотел, чтобы время хоть на немного передвинулось назад. Но нет, время–бесконечная река. И я отчётливо это понимал. Вспомнилась старая песня, которую в детстве напевал мне отец перед сном, и я тихонько начал её насвистывать. Выключили свет. Я оказался в кромешной темноте, в которой раздавались сопение и перешёптывание других парней, обсуждающих самих себя и других. Я забылся тревожным сном.