Глава V. Разные боги

      Шаназ стояла, скрестив руки на груди, и недовольно щурилась, глядя, как Альджазир неторопливо приближается по утоптанной снежной тропе. Мороз щипал щёки, пробирался под одежду, но учитель, казалось, вовсе не замечал ни холода, ни её ожидания. Уже который день всё повторялось: девочка мёрзла, а её учитель будто каждый раз забывал о её существовании.       — Вы опять опоздали, учитель Альджазир! — выкрикнула Шаназ, уперев руки в бока и стараясь выглядеть строже.       Он шёл своей привычной, ленивой походкой, чуть покачиваясь из стороны в сторону, и, как всегда, нёс под мышкой свёрнутую простыню.       — Лияхфизка ан-нур, Шаназ! — отозвался он с широкой, тёплой улыбкой и помахал ей рукой, словно никакого опоздания не было вовсе.       Девочка нахмурилась ещё сильнее, но, когда он подошёл ближе, любопытство пересилило раздражение.       — Что это значит?       — Это значит «Да хранит тебя свет». А ты должна отвечать мне «Лиюди аз-залам фи тарикик», что означает «И пусть он освещает тьму на твоём пути».       — Лиюди… — она попыталась повторить, но запнулась, язык будто отказался слушаться, и она невольно рассмеялась. — Я никогда в жизни это не выговорю!       — Повторяй за мной, — терпеливо сказал он. — Лиюди аз-залам фи тарикик.       — Лиюди аз-залам… фи тарикик, — с третьей попытки произнесла она, уже почти без ошибок, и довольно улыбнулась. — И я должна говорить вам это каждое утро?       — Если ты, конечно, уважаешь своего учителя, — с наигранной важностью ответил он.       Шаназ фыркнула, но позволила ему взять себя за руку. Его ладонь оказалась тёплой — неожиданно тёплой, словно он и не замечал мороза. Они вместе двинулись в сторону тренировочной площадки.       — Я вас очень уважаю, учитель Альджазир, — сказала она спустя мгновение, — но вы всё время опаздываете. Это некрасиво.       — Ты права, Шаназ, — вздохнул он, будто извиняясь, — я просто никак не могу привыкнуть к здешнему солнцу. В Джизре солнце встаёт немного раньше.       — И что? Какая разница?       — Перед рассветом у меня обязательная молитва. Так выходит, что я встаю слишком рано и долго жду первых рассветных лучей. Поэтому кажется, что я совсем о тебе забываю.       Шаназ подняла на него взгляд.       — Молитва? — охнула она, — Вы молитесь Промогу каждый день?       — Не совсем, Шаназ. У меня на родине, в Назиране, мы называем бога Всевышним. Но да, я молюсь каждый день, встречая рассвет и провожая закат.       Она нахмурилась, пытаясь уложить это в голове.       — Получается, вы молитесь другому богу?       — Как бы тебе объяснить, — он замялся и смущённо улыбнулся, — Мы молимся одному богу, только по-разному.       Некоторое время они шли молча. Снег тихо скрипел под ногами, мороз щипал лицо, а весь мир замолчал, будто слушая их разговор.       — Но зачем, учитель Альджазир? — наконец спросила она. — Почему люди не могут молиться одинаково и называть бога одним именем?       — Вот ты веришь в бога, Шаназ?       Она кивнула.       — И, наверное, твои родители тоже верят и учили тебя верить?       — Мой отец водил меня в церковь на службу по воскресеньям, — торопливо рассказывала она. — А ещё нас звали помогать с похоронами и отпеванием. Священники хорошо знают моего отца. Они часто говорили со мной о боге.       — И, должно быть, твой отец учил тебя, как правильно молиться?       — Я поняла! Вы хотите сказать, что вас так научили родители… и вы просто делаете так же. Но… — она нахмурилась, — зачем тогда молиться по-разному, если бог один?       Он на миг замолк. Ветер колыхал подол его плаща.       — Мы родились в разных местах. Говорим на разных языках. Видим разные звёзды… — он поднял взгляд к бледному небу. — А люди, Шаназ, они не любят, когда всё одинаково. Но и не терпят, когда у кого-то иначе.       Улыбка сошла и Шаназ молча слушала, смотря себе под ноги.       — Ты поймёшь, о чём я говорю, когда подрастёшь, — тихо добавил он. — А я… молюсь так, как молятся в моей стране. Нравится мне это или нет — это часть меня. Моя земля не изменится. И я всегда буду сыном своих родителей.       — Вы научите меня молиться также?       Он покачал головой.       — Нет, не научу, Шаназ, — мягко ответил он. — Каждый должен чтить своих предков по-своему. Любить свою землю… и уважать чужую.       — Я поняла, учитель Альджазир. Кажется…       — Бог наградил нас магией, мы должны служить ему, защищая и очищая этот мир от зла, инакомыслия и непокорности. Неверных и злых ему не должно остаться, а мы должны превозносить имя его, Шаназ, неважно какое, Промог или Всевышний. Не важно, как мы будем его благодарить, как будем молиться или как будем называть. Важно, чтобы он слышал нас. Чтобы видел, что мир, который он нам дал, живёт… и не забыл о нём.       Эти слова звучали непривычно твёрдо, как проповедь священника.       — Это наша благодарность ему за мир, за жизнь, за силу и за возложенную ответственность.       Шаназ замолчала. От её прежней живости не осталось и следа. Она думала — о людях, о различиях, о вере… о том, как по-разному можно любить одного и того же бога.       — Учитель… — тихо сказала она. — а бог слышит всех одинаково?       Альджазир посмотрел в небо. Зимнее, пустое, бесцветное. Без солнца. Без звёзд. Но где-то там, наверху, он был уверен, что кто-то смотрит на него в ответ.       — Я надеюсь, Шаназ. Я очень на это надеюсь.       Шаназ крепче сжала его руку. Ей вдруг стало спокойнее — как будто все ответы уже были рядом, просто она пока не умела их правильно сформулировать. Если Бог один, значит, он точно понимает всех. И её, и учителя, и отца… И, наверное, тогда нет ничего страшного в том, что слова звучат по-разному.       Она чуть улыбнулась своим мыслям и ускорила шаг, уже предвкушая тренировку. А Альджазир всё так же смотрел в небо. Он говорил о едином боге, о свете, о долге — потому что так его учили. Потому что иначе нельзя. И, может быть, именно поэтому он каждый раз опаздывал — слишком долго стоял на границе рассвета, пытаясь услышать ответ на тот же самый вопрос, что задавала ему Шаназ.

***

      Аудитория в северном крыле Коллегии была одной из самых необычных. Высокий полукупол со стеклянной крышей пропускал внутрь холодный, рассеянный свет. Вместо парт и скамеек — круглая каменная лестница, спускающаяся к центру, как в амфитеатре. У стены — молебный угол с высоким каменным крестом, окольцованный металлически обручем. В любое время дня один-единственный луч солнца неизменно находил его и ложился точно в центр, будто отмечая невидимую точку силы.       Это была аудитория профессора Боголюбича — преподавателя основ богословия и магии священия.       Шаназ сидела на холодной ступени, прижавшись плечом к колонне. Камень тянул тепло из тела, но она не двигалась — как и остальные студенты. Первокурсники, выпрямившись, смотрели прямо в зал. Отсюда профессор был виден плохо — и это было к лучшему. Так ей было спокойнее.       — Коллегия подчиняется Капитулу магов и чародеев, как и любая другая магическая академия, — разносился под куполом его голос, — Но запомните раз и навсегда — вся магия в Арксане, контролируется Церковью Промога. Только образованный маг имеет право пользоваться магией законно.       Голос его был звонким, как удар колокола, и отдавался в камне сухим эхом. Он не повышал тон — ему это было не нужно. Одного взгляда было достаточно, чтобы все слушали.       — Каждый образованный маг, будь то элементаль, призыватель, чародей или некромант — каждый является членом Капитула, а значит подчиняется законам Церкви и клянётся их соблюдать.       Профессор Боголюбич был церковником до последней черты. Невысокий, сухой, с острым, почти выточенным лицом. Руки он держал за спиной, перебирая пальцами каменные чётки. В отличии от других профессоров, он не ходил в чёрной мантии. Наоборот — его церковная ряса была белой, с вышитой золотыми нитями орнаментами, а шею украшала длинная золотая цепь с солярным символом.       — Некромантия — это тёмная, зловредная наука. Но сейчас некроманты стали неотъемлемой частью таинства похорон. Ещё совсем недавно этим занимались только посвящённые жрецы. Но мир меняется слишком быстро. Мёртвых становится всё больше, а жрецов на всех не хватает.       Он откашлялся в кулак. Голос его стал ещё хрипче.       — Когда некромантию признали магией, вместе с этим была выпущена директива — Коллегия обязана обучать выпускников основам магии священия, богословия и демонологии. Скажу сразу, что я был ярым противником этого решения — дать некроманту законно использовать тела умерших, всё равно, что разрешить демону вселяться. Это неприемлемо.       На лекциях профессора Боголюбича не писали, не говорили, только слушали. Это было похоже на проповедь священника.       — Тогда я пообещал, что лично буду следить за каждым здесь. Я — есть Церковь Промога здесь. Я — её свет.       Студенты нервно сглотнули, когда холодный взгляд Боголюбича пронёсся по их лицам.       — Никакой ереси в Коллегии не скрыться от меня, — произнёс он неожиданно громко, что слова разошлись под куполом отчётливым эхом. — Никакой. Я слышу всё и вижу всё. Если кто-то из вас решит ступить на путь отступничества, практиковать запрещённую магию или славить лжебогов — я узнаю. Если кто-то решит, что умнее меня, что сможет меня перехитрить, обмануть или думает, что я чего-то не вижу — советую вам пересмотреть ваши взгляды раньше, чем я подпишу приказ о вашем аресте.       Молчание, которое последовало за его словами, было тяжёлым. Даже дыхание учеников стало редким и прерывистым.       Шаназ опустила взгляд. Сердце билось быстро и неровно, отдаваясь в висках. Ей казалось, что профессор смотрит прямо на неё, видит насквозь, различает в ней что-то неправильное, что-то, о чём она сама ещё не успела до конца подумать. Она не могла объяснить, в чём именно её вина. Но страх уже нашёл для себя место.       А профессор Боголюбич стоял спокойно, уверенный и неподвижный, как сам окольцованный крест в дальнем углу, на который падал единственный луч солнца. Для него всё было ясно и упорядочено: есть истина, освящённая словом и законом, и есть всё, что отклоняется от неё. И если кто-то чувствует страх под его взглядом — значит, в нём уже есть причина для этого страха.

***

      В воздухе уже чувствовалась весна. Дорога, ещё недавно промёрзшая до каменной твёрдости, быстро превратилась в вязкую грязевую кашу. Телеги вязли по самые оси, тяжёлые возы с камнем съезжали в овраги, а лошади, скользя, ломали ноги на размокшем большаке в сторону Белой Лугавчины.       Ребятня, с головы до пят вымазанная в грязи, с визгом носилась по улице, будто вся эта слякоть была для них долгожданным праздником. Петухи перекликались, захлёбываясь криком, встречая тёплое солнце. Скотина лениво выходила из затхлых хлевов и начинала пощипываться только что показавшуюся из-под снега траву.       На поляне, где тренировалась Шаназ, начали пробиваться первые весенние цветы: небесно-синий пролесок, белый, как молоко галантус, фиолетовые, жёлтые и пятнистые крокусы. После занятий она собирала маленький букет и молча протягивала его Альджазиру. Тот каждый раз принимал его с той же тихой, благодарной улыбкой, словно это было чем-то гораздо большим, чем просто цветы.       — Давай, встань ближе, не бойся, — сказал Альджазир, выставив перед Шаназ ведро.       Шаназ не двинулась сразу. Она смотрела на ведро, на густую тёмную поверхность, в которой едва заметно дрожал отражённый свет.       — Я уже ближе, — тихо сказала она, хотя сама понимала, что это неправда.       Альджазир не ответил. Он стоял напротив, сложив руки на груди, и смотрел на неё внимательно, без раздражения, но и без снисхождения.       — Это всё ещё просто кровь, Шаназ, — сказал он наконец. — Уже пора перестать бояться её.       Она сжала губы, не отводя взгляда от ведра.       — Я не… — начала она и замолчала.       Объяснить было сложно. Это было не просто отвращение, не просто страх, а что-то, что шло откуда-то глубоко изнутри неё.       Альджазир шагнул ближе.       — Руку, — сказал он спокойно, но в его голосе не было ни вопроса, ни сомнения.       Шаназ невольно отступила на полшага, но тут же упёрлась в грудь учителя. Он схватил её за плечи, не грубо, но так, что и уйти было некуда.       — Ты уже делала это, — продолжил он ровно. — И сделаешь ещё раз.       — Вам легко говорить, учитель Альджазир, вы не чувствуете того же, что я. В прошлый раз я чуть не потеряла сознание.       — Но не потеряла же. Значит и сейчас сможешь. Страх отступит тогда, когда взглянешь ему в глаза.       Она сглотнула. Сердце билось быстро, отдаваясь в ушах. Шаназ через силу подошла ближе. Запах железа ударил в нос, она невольно сморщилась — этот запах всё вызывал отвращение и тошноту.       — Руку, Шаназ, — повторил он строже.       Шаназ сжала пальцы, потом медленно разжала их, выдохнув. Она встала прямо над ведром — поверхность дрогнула от её шага, разойдясь кольцами. Рука медленно опустилась, ладонь раскрылась и в кожу тут же ударило тепло. Шаназ резко вдохнула, пальцы невольно дрогнули. На мгновение ей захотелось отдёрнуть руку, отвернуться, разорвать эту связь, которая показалась слишком горячей.       Но Альджазир сжал её плечо крепче.       — Смотри, — сказал он. — Не отворачивайся.       Она закрыла глаза, потом снова открыла их, заставляя себя не отводить взгляд. Поверхность крови чуть дрогнула, пошла кольцами, но потом…       — Видишь, — шёпотом спросил Альджазир.       Шаназ резко задержала дыхание, увидев как кровь выпрямляется в тонкие багровые пики, и тянется к её коже.       — Вижу… — прошептала она.       Под кожей запульсировало неприятное покалывание, будто кровь в её собственных венах откликнулась первой. Капли в ведре двигались неуверенно, нащупывая путь. Внутри отозвалось что-то чужое и в то же время знакомое, как если бы её собственная кровь вдруг услышала зов.       — Не отпускай, — громче сказал ей Альджазир и вцепился пальцами в плечи. — Удерживай.       Капля вытянулась в тонкую нить и едва коснулась кожи пальцев.       И в ту же секунду её словно прошило.       Резкий, горячий толчок ударил в голову. Затылок запрокинулся, глаза закрылись. Что-то будто вывернуло её изнутри на мгновение, выбив воздух из груди. Шаназ дёрнулась, завалилась на бок и упала, с глухим звуком ударившись о влажную землю.       Кровь с плеском вернулась в ведро.       — Молодец… — выдохнул Альджазир, наблюдая за тем, как кровь колышется. — Молодец!       Шаназ попыталась отдышаться. Сердце бешено колотилось в груди, голова шла кругом, а перед глазами летали мушки. Но не спешил помогать подняться — смотрел, как на удачный результат, будто всё было именно так, как должно.       — Вот это да! — радостно воскликнул он. На лице Альджазира появилась широкая улыбка.       Она медленно поднялась, опираясь на руку, и отряхнулась.       — Это и было оно, Шаназ, — с воодушевлением в голосе продолжал Альджазир. — Ты подчинила её и она послушалась. Почувствовала?       Шаназ посмотрела на него, потом на свою ладонь, которая ещё держала какое-то непонятное ей тепло.       — Да… — выдохнула она, заставляя голос звучать ровно. — Почувствовала.       Губы сами сложились в улыбку, хотя внутри всё ещё было сжато и неровно.       — Даже лучше, чем я ожидал, — без тени сомнения ответил он.       Сердце всё ещё билось слишком быстро, но она постаралась не показывать этого. Если это и было тем самым «правильным» — значит, так и должно быть. Шаназ не хотела волновать учителя.       Она сжала пальцы в кулаки, проверяя, слушаются ли её ещё руки. И снова взглянула на ведро. Страх не отступил, но уже не был таким сильным. Шаназ глубоко вдохнула и улыбнулась шире, уже увереннее.       — Тогда… давайте ещё раз?

***

      Весна вступала в свои права. В воздухе висел аромат молодых трав, птицы щебетали, почки набухали и раскрывались, заливая некогда серые просторы зеленью. Мир менялся стремительно. Шаназ менялась вместе с этой весной.       Поначалу она подходила к ведру с кровью с тем же напряжением, с каким человек подходит к холодной воде, зная, что всё равно придётся окунуться. Рука дрожала, дыхание сбивалось, взгляд ускользал. Но раз за разом она делала то, что от неё требовали, и вскоре заметила, что тело подчиняется быстрее, чем страх успевает его остановить.       Сначала кровь слушалась её неохотно — собиралась в тяжёлые, неуклюжие сгустки, распадалась, едва она теряла концентрацию. Потом стала подниматься увереннее, держалась дольше, тянулась к её ладони без прежнего сопротивления. Со временем расстояние перестало иметь значение: она чувствовала её и на шаг, и на десять, и даже тогда, когда не смотрела прямо.       Альджазир не спешил давать юной некромантке что-то большее. Всё, чему он учил её, оставалось простым, почти игрой. Он считал её ещё недостаточно зрелой, чтобы позволить такой силе обрести большую свободу. Но понимал: рано или поздно силы Шаназ начнёт расти и ему придётся это принять.       Часто после тренировок они оставались у костра. Альджазир разжигал огонь на краю поляны, ставил на камень чайник и терпеливо ждал, пока вода закипит. Шаназ садилась рядом, поджав ноги, и, морщась, принимала из его рук глиняную чару. Она всё так же не понимала, как можно пить что-то настолько горячее. Обжигала язык, втягивала воздух, надувала щёки, отставляла чашку, чтобы она хоть немного остыла, — и всё равно каждый раз обжигалась снова. Альджазир пил спокойно, неторопливо.       Шаназ сидела у костра, обхватив колени руками, и что-то увлечённо рассказывала — быстро, сбиваясь, перескакивая с одного на другое. Это были истории из её жизни: о Коллегии, о родной деревне, об отце. Альджазир слушал, кивая в нужных местах, но мысли его были уже далеко. Взгляд его на мгновение задержался на её руках — грязных от грязи и крови.       Девочка, увидев отстранённый взгляд учителя, нахмурилась.       — Что-то случилось? — спросила она вдруг, осёкшись на полуслове.       Он моргнул, возвращаясь.       — Всё в порядке, — ответил он с привычной лёгкой улыбкой и поворошил палкой угли. — Просто задумался.       — О чём?       Он ответил не сразу, подбирая слова. Альджазир поворошил догоравшие угли палкой.       — О тебе, Шаназ. Ты делаешь успехи, обучаешься быстрее, чем я ожидал, и я думаю, что нам делать дальше.       — Учитель Альджазир, разрешите вопрос, — Шаназ положила подбородок на колени, смотря куда-то в пламя костра. — Если я последний маг крови, то зачем меня обучать всему этому?       — В каком смысле? — искренне не понимал он.       Шаназ, будто застеснявшись самого вопроса, сжалась ещё сильнее.       — Если кто-то узнает, что я маг крови, то они захотят меня убить, — сказала она тихо. — Значит, никто не должен этого знать. Значит, и колдовать мне тоже будет нельзя. Тогда…       Она не отрывала взгляда от огня. Язычки пламени играючи прыгали, отражаясь в её красных глазах.       — В чём смысл этой силы, если мне нельзя её использовать?       Альджазир вгляделся в её задумчивое лицо.       — Потому что магия крови — это школа некромантии, — с улыбкой ответил он.       Но в этот раз Шаназ это не развеселило. Вопрос оказался для неё слишком серьёзным и Альджазир понял, что просто отшутиться не получится.       Он схватил толстое полено и кинул его в костёр. Языки пламени тут же обняли его, начав медленно обугливать толстую кору.       — Обучение — это не только про то, чтобы научить использовать, — сказал он наконец. — Это про то, чтобы помочь понимать.       В его голосе больше не было привычной лёгкости.       — Мой долг перед тобой, Шаназ — сделать так, чтобы твоя сила была понятна тебе. А что ты будешь делать с ней дальше — уже решать тебе.       Она наконец подняла взгляд, но в её глазах словно стало ещё больше сомнений.       — То, что ты последний маг крови, не значит, что других не будет, — продолжил он. — А я старше тебя. Значит, умру раньше. И если знание останется только во мне — оно умрёт вместе со мной. Но если ты их сохранишь и сможешь передать…       — Хотите, чтобы я тоже стала учителем, как вы? Думаете, я на это способна?       — Ты мой второй ученик, а с первым у меня совсем ничего не вышло, — с грустной улыбкой ответил он. — Но я буду рад, если я смогу научить тебя чему-то, особенно если эти знания будут жить дальше.       Она чуть усмехнулась, но без прежней живости.       — Лучше напишите книгу, учитель Альджазир, или трактат какой-нибудь. Доверять мне такое… — она помолчала, потом добавила уже тише, —А вдруг я стану злой? Что если вы ошиблись? Что если это… — она на мгновение сжала пальцы, словно вспомнив ощущение, — что если это кому-то боль?       — Важны не только сами знания, но и то с какими намерениями их передают. Я не единственный, кто мог бы тебя учить. Возможно, кто-то дал бы тебе больше, намного больше, чем я. Но я не только даю тебе эти знания — я хочу воспитать в тебе такие качества, как честь, мужество и дисциплину. И если у меня получится, то всё, о чём ты сказала, никогда не случится. Но что бы не случилось дальше, я хочу, чтобы ты всегда помнила…       Он взглянул ей в глаза.       — Я всегда буду твоим наставником, а ты всегда будешь моей маленькой ученицей.       Шаназ обернулась на него и посмотрела на его лёгкую улыбку из-под густой чёрной бороды, но внутри что-то дрогнуло. Она, сама не зная почему, рухнула в его объятья, уткнулась носом в шерстяной плащ. Ей тут же стало тепло, но не от огня, а от родного, почти забытого чувства.       — Только я не хочу быть учителем, учитель Альджазир, — пробормотала она.       — А кем ты хочешь быть?       — Некромантом, как мой отец.       Альджазир усмехнулся чуть заметно.       — Жизнь редко спрашивает, кем ты хочешь быть. Я и сам совсем недавно не мог даже думать, что буду чьим-то учителем вновь.       — Надеюсь когда-нибудь я отсюда уеду, — раздражённо ответила она. — Далеко. И навсегда забуду эту дурацкую Коллегию.       — Ты будешь допивать свой чай? — словно пытаясь перевести тему, резко сказал Альджазир, показывая на чашку, — Ты же даже глотка не сделала!       — Он слишком горячий!       — Он таким и должен быть, дурёха.       Альджазир схватил чайник, гревшийся на камне возле углей и долил Шаназ в чару ещё горячей воды.       — Нет! Он же только остыл! — крикнула она, в шутку толкнув учителя в бок.       Они снова рассмеялись. Майское полуденное солнце спряталось за тучу. В костре догорали последние поленья. Шаназ снова вспомнила очередную историю из её совсем ещё короткой жизни рассказала её учителю, будто говорила со своим близким другом.