Глава VII. Меньшее зло

      Альджазир с трудом поднимался по мокрой лесной тропе в гору. Листва под ногами слиплась в скользкую кашу, осенняя морось припала к верхушкам елей и не торопилась отступать. Шаназ шла чуть сзади, стараясь не отставать, но промокшие сапоги норовили застрять в грязи, а холод пронизывал до костей.       — Нам обязательно так далеко идти? — вздохнула она, отдуваясь.       — Дальше от людей, меньше помех. Я хочу найти место повыше, там воздух крепче.       — И холоднее… — пробурчала она себе под нос.       Альджазир остановился, чтобы проверить, не отстала ли она.       — К тому же, здесь тебе ничего не будет мешать чувствовать кровь. Эссенция требует большей концентрации, ты же знаешь. Иногда полезно менять место.       Он и сам заметно устал, тяжело выдохнул и, положив руки на пояс, ждал, когда девочка, с трудом перебирая ноги по сырой земле, дойдёт до него. Шаназ поправила мешочек с черепом, мешавший при ходьбе. Для неё лишний вес на поясе стал привычным, она не жаловалась, хоть и недовольно цокала каждый раз, когда тот спадал под бёдра.       — Разве вы сами не устали, учитель Альджазир? Может, сделаем привал или останемся тренироваться здесь, тут отличное место.       — Так не пойдёт, Шаназ. Давай, поднимайся. Ты слышишь меня? Ну, чего застыла?       Но Шаназ не двигалась. Она замерла на месте, уставившись куда-то в глубокую чащу. Лицо её побледнело, глаза распахнулись, она прислушалась.       — Стойте, — прошептала она, будто услышала шорох в траве. — Там… кровь. Сильная кровь. Горячая. Совсем рядом. И она движется. Сюда.       Альджазир тут же спустился к ней, напрягся, повернувшись в сторону, куда она показывала, словно пытался увидеть то, что она чувствует. Его пальцы легли на рукоять хопеша.       — Это животное? — спросил он настороженно.       Шаназ не сводила глаз с чащи в стороне от тропы. Там, среди бурелома и стволов, кто-то прятался. Живой. И наблюдал за ними.       — Нет, — покачала она головой. — Это человек.       — Оставайся здесь, — строго сказал Альджазир резко и шагнул в сторону деревьев.       — Учитель… — испуганно прошептала она, но он уже скрылся между стволами.       Шаназ стояла одна посреди сырого леса. Она вглядывалась в сторону чащи, но страх сковал её ноги. В груди бешено стучало сердце. Она боялась, что он уйдёт слишком далеко и она потеряется, боялась, что с Альджазиром что-то случится. Как и тогда, в склепе, её не отпускал страх: что из темноты выскочит кто-то, схватит — а она снова не сможет ничего сделать.       Хлопок. Всплеск магии. Яркая вспышка между деревьями. Она услышала резкий звук, лязг металла и мужской рык.       Шаназ дёрнулась, но что-то всё ещё держало её на месте.       Снова вспышка — уже громче, мощнее, ближе. Послышались выкрики, отчётливые слова, где-то недалеко. Глухой звук удара. Потом короткое, сдавленное заклинание. Это был голос Альджазира. Шаназ не выдержала и бросилась туда, где бушевала битва.       Между елями было тесно, свет еле пробивался сквозь густую хвою. На поляне, заросшей мхом, Альджазир сражался с кем-то в тёмной длинной одежде. Лезвие его хопеша вспыхивало рыжим светом, будто гниющая плоть, — каждый удар сопровождался всплеском магии тлена: связкой ржавых нитей, хлеставших по воздуху. Но враг был не так прост: он умело отбивался некротической магией, ничуть не уступая в мастерстве. Сразу несколько костяных шипов сорвалось с конца его серпа и полетело в сторону Альджазира. Тот едва успел отпрыгнуть, кувыркнувшись, спрятался за толстым стволом дерева. Шипы воткнулись в древесину, осколки костей посыпались на землю.       Недолгое затишье, но не успел Альджазир перевести дух, как почувствовал запах жжённой травы, глянул вверх, увидел, как по воздуху расползается чёрно-фиолетовая дымка. Магия проклятия. Альджазир тут же выскочил из-за камня и ударил хопешом по воздуху, с заострённого конца вновь вылетела связка ржавый нитей. Хлопок. Вспышка. Маг в чёрном тоже увернулся и, спрятавшись за упавшим стволом, затих.       Тишину нарушало только частое тяжёлое дыхание. Они переводили дух, думали, выжидали, пытались предугадать следующее действие друг друга. И вдруг со стороны послышался шорох, хруст сухих веток.       — Шаназ, назад! — крикнул Альджазир, выставив руку вперёд. Девочка, прикрыв голову, тут же присела.       Маг не упустил момент, резко атаковал. Альджазир отбил хопешом очередной пучок костяных шипов, но один из шипов всё же рассёк ему щёку. Кровь выступила алой полоской.       — Нет! — выкрикнула Шаназ, увидев кровь.       Словно по инстинкту, Шаназ вытянула свой затупленный медный серп вперёд, шепнула короткое слово заклинания магии тлена — одно из самых простых, которым её обучал Альджазир. Тонкие ниточки поползли по мху, как туман, охватывая ноги нападавшего, залезли ему под кожу. Тот не ожидал этого, оступился, вскрикнул от резкой парализующей боли и Альджазир мгновенно рванул вперёд. Хопеш резанул воздух и упёрся в шею врага. Хлынула кровь, скатывалась по лезвию тонкой струёй. Маг упал на колени, обронил свой серп, схватился за окровавленную рану. Он сдался.       — Кто ты? Кто тебя послал? — зарычал на него Альджазир, прислонив изогнутое лезвие хопеша к горлу. — Говори, пока я не вырвал тебе язык!       Мужчина хрипел. Лицо под капюшоном было мертвенно-бледным, с подёрнутыми белёсыми венами глазами. Длинные, седые волосы, слипшиеся от пота и дождя, прилипали к его лицу.       — Что вам от неё нужно?! — вновь крикнул ему в лицо Альджазир сквозь зубы.       — Ты… не понимаешь… кого она несёт… — сквозь боль прохрипел он бледными устами, — Она избрана Кругом… Она наследница… Она… Девочка несёт в себе кровь… Кровь Мазуры…       Но в тот же миг воздух над поляной разрезал свист. Летящая стрела. Она вонзилась седому прямо в висок, лишь в паре дюймов пройдя мимо головы Альджазир. Голова дёрнулась, затем безвольно повисла.       Альджазир резко бросил его, отскочил. Шаназ вскрикнула от ужаса, прижав руки ко рту.       — Не смотри! — скомандовал Альджазир, закрывая собой труп. — Я сказал, не смотри! Отвернись!       Шаназ в ужасе вжалась в мох, прижимая руки к ушам. Она испугалась крови, испугалась голоса, который, казалось, начал просыпаться где-то внутри неё. Альджазир тут же подбежал к девочке, закрыл её своей спиной, прижал к земле. Сквозь трясущиеся губы вырвался сдавленный вопрос:       — Он… он мёртв?       Альджазир не ответил сразу. Он оглядел лес, пытался понять, кто выстрелил и откуда. И будет ли следующей целью он сам.       Но деревья молчали. Ветер тихо шевелил хвою. Никакого свиста. Никаких стрел. Только ветер.       — Мы уходим, — наконец сказал он, протягивая к Шаназ руку. — Я сказал, уходим! Быстро. Вставай!       Он схватил Шаназ за плечо и повёл обратно к тропе. Девочка быстро перебирала ногами по мокрому скользкому мху, она дрожала от страха. Его рука дрожала тоже. Он понимал: за ними следят. Не только за девочкой, за ним тоже.

***

      Весна пришла в Белую Лугавчину неохотно, по-мартовски неуверенно, с проталинами и серыми лужами между сугробами, будто сомневалась, стоит ли вообще тревожить этот край. Мокрый снег таял грязными лоскутами на плацу, в кронах стоял густой туман, и воздух был напоён влагой. В аудитории стояла тяжёлая духота. В такой день особенно не хотелось идти на занятия — особенно к профессору Боголюбичу.       Шаназ медленно поднималась по каменным ступеням, кутаясь от сырости в плащ. Сердце стучало быстрее обычного. Она, как и все, не любила эти занятия, ведь профессор Боголюбич, храмовник, один из тех, кого в народе называли охотниками на тёмных, ветеран инквизиции, никому из учеников не внушал доверия. Его занятия всегда становились сродни проповедям в их самых строгих проявлениях. Самого храмовника в Коллегии уважали не меньше, чем боялись, причём не только студенты-некроманты, но и весь профессорский состав старался не заводить с ним разговоров, не то, чтобы вставлять слова против. Казалось, даже архимаг Ливси побаивался его. Было ясно, профессор Боголюбич не просто преподаватель курса святой магии — он личный посол Церкви в стенах Коллегии. Он зрит каждого и всё вокруг, вычитывая чужие, нечистые намерения. Его боялись, ведь не остыли ещё костры предыдущей охоты на еретиков. Ничего запретного не должно было ускользнуть от тяжёлого взора храмовника.       Второй семестр второго курса начинался для учеников с нового предмета — демонологии, введённой в рамках особого курса, одобренного Церковью Промога. И когда все ученики собрались в аудитории, Боголюбич вошёл молча. На нём была его всегдашняя белая мантия с вышитым знаком Церкви и широкие кожаные перчатки. Его лицо, будто вырезанное из старого камня, не выражало ни тени эмоции. Только глаза — холодные, наблюдающие, смотрели глубоко, будто читали мысли, будто искали среди них что-то запрещённое.       Он молча прошёл вперёд и начал, не дожидаясь полной тишины:       — Настоящий некромант, — гремел его голос, — не просто какой-то чернокнижник, возящийся с костями и трупами. В первую очередь он — защитник простого люда, слабого, неспособного себя уберечь себя от скверны, во вторую — защитник веры, правды и догм Промога. Именно нам с вами, представителям Церкви, поручено отгонять от людей то, с чем не справится никто другой: бестий, призраков и, особенно, демонов.       Многие с воодушевлением начали слушать. Истории про демонов всегда привлекали внимания намного больше, чем лекции профессора Костеги про магический потенциал, особенно мальчишек. Юные некроманты сразу же навострили уши, внемля каждому слову строгого преподавателя.       — Демонолог — это практик, а не книжный маг. Он — щит, граница между этим миром и теми, кто хочет его пожрать. Мы, представители Церкви, в том числе и некроманты, держим фронт там, где никто другой не справится. Мы очищаем, выжигаем, закрываем трещины, запираем двери для любой твари, что осмелилась сеять хаос. Демоны, призраки, бестии — все они действуют по-разному, но суть их одна: пробраться внутрь, схватить и поработить, сделать из человека безвольного раба. Проникнуть в плоть, в душу. Сожрать всё внутри, оставив пустую бренную оболочку. И когда это случается — человек перестаёт быть собой. Отныне он — всего лишь орудие в руках бестии.       Его хищный взгляд пробежал по комнате, в момент будто стало холоднее. Храмовник будто слушал насколько у каждого ровное дыхание, как бежит сердце.       — Когда я был инквизитором, служил в одном отряде с несколькими некромантами. Хочу сказать, что предрассудки по поводу них были у всех храмовников, но эти ребята быстро доказали, что в праве служить в Инквизиции. Ведь туда берут только лучших, самых честных защитников веры. И я видел, что они творили с одержимыми. Одержимость, — процедил он, как будто сказал что-то грязное, — Самое нечестивое, что может произойти с человеком. Когда ещё можешь владеть телом, но душа давно погрязла в скверне. Мысли исчезают, разум затуманивается, человек больше не обращается к Богу. Глаза! Первое, что выдаёт одержимого, это глаза и взгляд. Красный. Чёрный. Багровый. Горящий. Иногда — один глаз, чаще оба. Увидев такого…       — У неё такие глаза, профессор! — визгливо выкрикнул Светлан Петреску, показывая пальцем. — У Шаназ! У неё красные! Оба глаза красные! Смотрите! Она одержимая!       В аудитории повисла мёртвая тишина. Шаназ вздрогнула и резко опустила голову. Она чувствовала на себе взгляды — прожигающие, оценивающие, страшные. Все смотрели на неё. Сердце в груди забилось, как пойманная птица.       Боголюбич медленно повернул голову. Он ничего не сказал — просто смотрел. Шаг за шагом он подошёл ближе, держа руки за спиной, в глазах его не было ни гнева, ни мягкости. Только холодный, настороженный интерес.       Все смотрели за ним, затаив дыхание, ждали, что будет дальше. Шаназ не поднимала головы. Голос чудовища как будто скрёбся где-то в голове, а она боялась, что он услышит его. Она зажмурилась, но тут же испугалась навязчивых образов крови. Боголюбич почувствовал липкий холодный страх, глубоко залез ей в глаза тяжёлым взглядом бывалого инквизитора, не боящегося ни бестий, ни людей. Но он ничего не сказал. Увидел ли он? Шаназ не знала, но храмовник только медленно отвернул голову, глянув на остальных, монотонным голосом продолжил:       — Всего лишь врождённый цвет. Обычная мутация, не больше. Поверьте, я бы сразу увидел одержимость. Будь эта девочка одержима, она не смогла бы вынести и минуты вблизи святыни Промога, — он обернулся на освещаемый солнцем окольцованный крест, — Ибо Бог благоволит только чистым. Если вы боитесь демонов, только Он сможет защитить вас от нечистого. А наша с вами задача — распространять свет Его.       Пальцы Шаназ дрожали, ладони вспотели. Она стояла так и дальше, боясь поднять взгляд. Девочка не помнила, как закончился урок. Её глаза — проклятые красные глаза — теперь казались ещё ярче, ещё страшнее. И Боголюбич видел это. Он молча проследил за ней, как она торопливо скрывается за дверьми, и что-то записал.

***

      После недавнего нападения Альджазир настоял на смене места тренировок. Теперь они с Шаназ занимались вдали от леса, где случилось то, что оставило в его памяти мрачную отметину, — ближе к реке Порошице, на заливной лужайке, где травы были уже по колено, а над водой гудели первые мошки. Здесь было светлее, открытее. И спокойнее. По крайней мере, так казалось.       Весна уже развернулась по-настоящему: земля напоилась влагой, солнце поднималось всё выше, над кронами лип и вязов звенели птицы. Первыми пробились лютики и медуницы — те самые цветы, из которых Шаназ любила плести венки и собирать букеты. Пока Альджазир готовил поляну для тренировки, девочка убежала к прибрежной кромке, где земля ещё оставалась мягкой и рыхлой.       Шаназ сидела среди цветов, склонялась к лепесткам, шептала себе под нос названия растений — и не услышала, как на поляну ступил архимаг Ливси. Альджазир услышал его шаги сразу — тяжёлые, уверенные. Архимаг, немного сгорбившись, убрав руки за спину, шёл не торопясь, всем своим видом показывая, что он не прячется. После того, что случилось осенью, это было оправданно. Всё время после нападения Альджазир был напряжён, и каждый раз нервно хватался за рукоять хопеша в ответ на каждый подозрительный шорох.       — Добрый день, Джазир, — начал Ливси с лёгкой характерной ему улыбкой. Альджазир молча кивнул.       Они присели на склонённый к земле ствол берёзы. Оба молчали. Смотрели, как девочка, бегающая по поляне у реки, собирает цветы. Молчание затянулось. Альджазир знал, зачем пришёл архимаг, но совсем не хотел вести этот разговор.       — Не хочу тебя пугать, — аккуратно начал Ливси, — но, боюсь, её секрет вышел за пределы Коллегии. Те люди, напавшие на вас… Судя по всему, Культ отыскал первокровное дитя.       Альджазир выпрямился. Лицо его помрачнело.       — Мы были осторожны насколько могли! Ни одна живая душа…       — Это не твоя вина, сынок, — Ливси повернулся, глянув тому в лицо, — но теперь ты понимаешь, что всё не так однозначно. Теперь в этой истории не только мы, теперь это не только наше дело, не только наша проблема. Мне придётся позволить Церкви вмешаться. Ради её же безопасности. Девочке придётся сделать выбор. Она повзрослеет быстрее, чем ты думаешь, Джазир. Рано или поздно эта правда всё равно откроется ей.       — Лучше поздно, — отрезал Альджазир, сжав челюсть.       — Лучше поздно, чем никогда, Джазир, — вздохнул Ливси. — Но она должна знать, кем является, и что стоит на кону. Мы не можем допустить того, чтобы в Империи снова расцвели секты и Культ наполнился силой. Даже если в Нординии ситуация под контролем, то здесь, в Югогдании, всё не так однозначно. Если то, что ты мне рассказал, правда. Если она наследница Мазуры…       — Это всё бредни фанатиков! — резко отрезал он, — Мазура мертва. Её больше нет, и Шаназ не имеет никакого отношения к проклятой кровавой ведьме.       — Для язычников смерть — не повод прекращать поклонение. Для Культа она — живое воплощение богини Рахнэ, она святая. И если они видят в Шаназ то же самое… Ты понимаешь, в какой опасности она теперь?       — Я её защищу, — твёрдо ответил Альджазир.       — К сожалению, этого будет недостаточно. Церковь узнает. И лучше пусть узнает от меня, чем от агентуры.       — Адреас, пожалуйста…       — Не вечно же ей играть в прятки. Или сколько ты планируешь надеяться на то, что никто ничего не заметит? Уже поздно, Джазир.       — Я просто не хочу, чтобы она стала чьей-то разменной монетой в грязной игре сильных мира сего, профессор. Вы же прекрасно знаете моё отношение ко всему этому. К Церкви, к Культу. Прекрасно знаете, как девочка стала мне дорога. Почти как дочь. Я…       Он осёкся, словно осознал, что сказал много больше, чем должен был.       — Я всё понимаю, сынок. И понимаю, что бесконечно это длиться не может. Когда-нибудь она вырастет и должна будет сделать выбор, — повторил архимаг.       — Сама сделать выбор! — резко перебил его Альджазир.       Ливси не сразу ответил. Его глаза — выцветшие, усталые — смотрели на Альджазира не с осуждением, но с чем-то иным. С горьким пониманием.       — Но это не значит, что ей не нужно помочь этот выбор сделать, — произнёс он наконец.       — Стать храмовником? Монахиней? Закрыться от мира в башне Коллегии, пока Церковь решает её судьбу? Решает, кем ей быть и как жить? Вы сами понимаете, на что её толкаете? Или хотите, чтобы я сам толкнул её в такую жизнь? Я не хочу этого. Церковь для меня не лучше Культа Тринадцати. Я не позволю ей стать их орудием. Ничьим орудием.       Именно в этот момент Шаназ вернулась. Девочка быстро подбежала, держа в руках пёстрый букет весенних цветов: лютики, синие пролески, даже пара ярких фиалок. Альджазир, ещё не успев потушить нахлынувший на него гнев, отвернулся в сторону, пытаясь не показывать это девочке, чтобы не волновать её.       — Это вам, профессор Ливси, — сказала она радостно, подавая букет в морщинистые руки архимага. — Я только что собрала.       Суровое лицо архимага на миг просветлело. Он принял цветы, аккуратно взял их обеими руками, будто боялся сломать.       — Спасибо, девочка. Очень красиво.       Шаназ счастливо улыбнулась.       — А своему учителю разве не хочешь собрать? — с мягкой улыбкой спросил Ливси, глядя на Альджазира, который всё ещё прятал взгляд.       — Я собираю цветы для учителя Альджазира каждый день! — гордо заявила она.       Альджазир наконец попытался улыбнуться, но вышло фальшиво и натянуто:       — Тогда собери что-нибудь к чаю, Шаназ. Только чтобы с запахом, ты ведь знаешь, как я люблю.       — Угу! — весело кивнула девочка и побежала обратно на поляну, на бегу едва не упав в мокрую траву.       Когда она отбежала достаточно далеко, мужчины вновь стали серьёзными, а их голоса снова притихли.       — Твоё отношению к этому не играет никакой роли, Джазир. Ты её наставник, а не отец — наставник. Ты приехал помочь ей обуздать огромную силу, с которой ей придётся жить, и её судьбу решать не тебе. Они придут снова, Джазир, попытаются с ней связаться. Мы оба знаем, что Культ так просто не оставит её. Мазура для них живое воплощение святыни, а значит, и Шаназ…       Альджазир побледнел ещё сильнее и глубоко затянул влажный весенний воздух.       — Я уже слышал эти легенды, профессор, — с горечью сказал он. — Айша… Я не хочу, чтобы Шаназ повторила её судьбу.       — Они не захотят терять её, они искали такого ребёнка слишком долго. Как бы ты ни относился к этому, но лучше, чтобы она выбрала нас, чем этих грязных язычников. Мы хотя бы можем её защитить. А они… мне страшно подумать, что они с ней сделают.       — Предлагаете мне выбрать меньшее зло, да, профессор? — грустно усмехнулся Альджазир. — Я устал от этих игр. Сыт ими по горло. Именно из-за этого я вернулся в Назиран. Именно из-за этого выбора я потерял жену. Потому что думал, что выбрал меньшее зло. Я усвоил кое-что — зло меньшим не бывает, зло всегда есть зло. Если мне предлагают выбор между большим и меньшим злом — я отказываюсь от выбора вовсе.       — Это ты можешь отказаться, Джазир, — сказал Ливси мягко, даже издевательски, — но она не может. И когда момент придёт, она должна будет сделать такой же выбор, что я предлагаю и тебе. Но сейчас мы с тобой хотя бы можем склонить чашу весов в нашу сторону. Пока не поздно. У нас для этого есть всё. Ты сблизился с ней, она послушает тебя.       Он посмотрел в её сторону.       — Она доверяет тебе как никому другому, и нам нужно этим пользоваться.       Альджазир тоже посмотрел на Шаназ, мирно гуляющую по лугу с охапкой цветов в руках, и глубоко вздохнул.       — Профессор, что она для вас? Такое же орудие, как и для Культа?       Ливси встал, по-отцовски положил руку на плечо Альджазира — тёплую и тяжёлую.       — Я переживаю за девочку не меньше, чем ты, Джазир. Я надеюсь на тебя.       И, не сказав больше ни слова, медленно пошёл прочь. Цветы в его руках чуть дрожали от ветра.       Альджазир смотрел, как архимаг Ливси медленно уходит по тропинке, петлявшей между молодых деревьев. Ветер тронул верхушки деревьев, и один из пролесков, сорванных Шаназ, выпал из букета в руке Альджазира. Он в последний момент поймал его. Яркий тонкий хрупкий лепесток лежал в его ладони.       — Никакому ребёнку не положено выбирать между клинком и клеткой, — прошептал он одними губами. — И уж точно не ей.       Он всё ещё сидел на поникшей берёзе, когда из-за кустов выбежала Шаназ с пригоршней свежих трав и мелких цветов, которые она набрала для чая.       — Учитель Альджазир! Я собрала и веронику, и сушеницу, и немного мать-и-мачехи! Это вам на чай. А ещё нашла один странный цветок с чёрными лепестками, очень красивый — только я его не сорвала, вдруг он ядовитый…       Альджазир выдохнул, отбрасывая мысли. Он выпрямился и попытался улыбнуться — искренне, насколько мог.       — Ты правильно сделала, Шаназ. Некоторые красивые цветы действительно ядовиты.       — А можно я его покажу вам завтра? И мы с вами определим, что это, — оживлённо проговорила девочка, — может, он как раз редкий! Вы же знаете все цветы на свете!       — Конечно. Только не забудь место, где он рос, — ответил он мягко. — Покажешь мне сама.       Он взъерошил ей волосы, и Шаназ засмеялась — звонко, свободно, по-весеннему. Альджазир смотрел на неё и чувствовал, как в груди сжимается что-то знакомое и горькое — чувство, похожее на страх и надежду одновременно. Он знал: за этой весной будет ещё много других. Но совсем не знал, какая из них будет последней, когда девочка сможет смеяться также свободно.