Глава XI. Привкус крови

      Сентябрьский дождь налетел внезапно. Тёплый и густой, как молоко, он стекал с неба целыми волнами, будто мир вдруг расплакался навзрыд. По дорожкам Белой Лугавчины побежали ручьи, трава легла под напором ветра, а воздух наполнился запахом мокрой земли.       Шаназ и Йорвен бежали, не разбирая дороги, почти вслепую, держась за руки и смеясь. Им было всё равно, что они промокли до нитки. Они неслись, точно дети, бежавшие не от дождя, а вглубь какого-то общего, тёплого сна.       Под навесом старого стойла они остановились, сбив дыхание и уткнувшись друг в друга. Шаназ к концу своего пятнадцатилетия сильно вытянулась и теперь она ничуть не уступала Йорвену в росте. Вода стекала с волос, капала с носов, смешивалась с тёплым паром дыхания. Шаназ стояла, прижавшись к стене, её мокрые волосы прилипли к щекам, мокрая одежда — к коже, грудь вздымалась от частого дыхания, а алые глаза блестели, переливаясь рубином. Они теснились под узким кусочком крыши, прижимаясь друг к другу так, что их лбы почти соприкасались.       Йорвен молчал, смотрел на неё, улыбался. Потом вдруг он спросил, почти шёпотом:       — Ты… когда-нибудь целовалась?       Шаназ моргнула, чуть-чуть нахмурилась, а затем смущённо отвела глаза в сторону.       — Что за глупости… — пробормотала она. Щёки налились красным, как два спелых на солнце яблока.       Йорвен мягко, совсем по-доброму засмеялся.       — Никогда?       — Нет… — она подняла на него взгляд. — А ты?       Он вдруг тоже замялся.       — Я… ну… я, конечно… сотню раз, — соврал он слишком бодро и тут же смущённо улыбнулся.       — Ты врёшь! — сказала она, почти смеясь.       — Ничего я не вру, Шаназ!       Между ними повисла тишина. Только дождь за спиной и тёплый запах друг друга. Она вздохнула, и голос её прозвучал совсем иначе:       — Тогда… поцелуй меня, — серьёзно сказала она.       Йорвен замер.       — Ты уверена? — сорвалось с его губ.       Шаназ робко закивала. Он растерялся. На секунду в нём всё сжалось. Шаназ, вымокшая до нитки, стояла перед ним и смотрела так, будто с надеждой ждала его следующего шага.       — Тогда закрой глаза, — прошептал он.       Она сглотнула, прикрыла глаза и расслабила губы. Йорвен медленно поднял руку, коснулся её влажной, прохладной щеки и сердце в груди забилось очень часто. Шаназ вздрогнула от неожиданного прикосновения, но глаза не открыла. Он совсем не знал, что делать, как правильно. Только знал, что тоже этого хочет.       Их лица сблизились ещё сильнее. Прерывистое дыхание смешалось в единое.       Прохладные влажные губы легко соприкоснулись, сначала осторожно, потом чуть увереннее, напористее. Она дрогнула, чуть приоткрыла рот, не отстранилась от него. Всё тело её словно потянулось к нему, она прижилась грудью, растаяла в его объятьях. Этот поцелуй был тихим, растерянным, неловким — таким, какой бывает только первый поцелуй.       Когда они отстранились, Йорвен вновь улыбнулся и тут же спрятал глаза, будто боялся посмотреть на неё.       — Ну… теперь мы оба целовались, — сказал он, его голос немного дрожал от нахлынувшего адреналина.       Шаназ улыбнулась в ответ, поджала губы и смахнула с лица мокрую прядь. Они оба сделали вид, что ничего не было, но оба знали, что было всё.       По крыше всё ещё стучал дождь. Но под этим навесом, в крошечном укрытии мира, были только двое. Они и их первый настоящий поцелуй.

***

      — Итак, господа. Человеческое тело содержит четыре основные жидкости, известные с времён старших школ: кровь, лимфа, желчь и слизь. Три из них нас, практиков ритуальных дисциплин, интересуют в контексте исключительно биохимическом. Лишь одна заслуживает особого внимания мага. И это? Правильно. Это…       Он начертил на доске символ, похожий на треугольник, перечёркнутый горизонтальной линией.       — Sanguis или кровь.       Профессор Коперник был настоящим фанатиком культуры крови. Все студенты знали это не понаслышке. Практически на каждой лекции он упоминает эту жидкость, как связующую между жизнью и смертью, как нечто сакральное. Он был принципиален в том, чтобы каждый некромант разбирался в крови больше, чем в любых других частях тела.       — Кровь — не просто жидкость. Это носитель жизненной силы, связующее звено между физическим телом, духом и, в случае мага, его потенцией. В древней культуре кровь — хозяин многих обрядов. В мифологии — напрямую связана с женским началом. Классификация крови в ритуальных искусствах выработана практикой и опытом. Привожу для вас упрощённую схему:       Он повернулся к доске и начал писать быстро, криво, размашисто, половину текста вообще было не различить, но профессору Копернику было всё равно. Он с огнём в глазах продолжал расписывать огромную схему.       — Во-первых, кровь бывает жизненная, взятая из живого существа — артериальная, венозная, даже капиллярная — любая, несущая в себе пульс живого тела. Во-вторых, кровь опустошённая — усопшего, застывшая или выделенная без ритуального намерения. Обычно она лишена магического пульса и требует активации, чаще всего через кровь жертвенную. Единственными, кто может использовать кровь опустошённую, являются маги крови, но я так понимаю, среди вас таковых нет?       Он оглядел присутствующих, но никто не отреагировал.       — В-третьих, кровь жертвенная, пролитая в момент обряда, подчинённая воле мага или жреца, сознательно или принуждённо. Эта кровь сильнейшая в практике, она наполнена первородной энергией и буквально может колдовать без мага. Особенно её почитают в языческих верованиях, например, — он понизил голос, — прошу не упоминать это при профессоре Боголюбиче, но сектанты Культа Тринадцати очень даже умело могут обращаться с жертвенной кровью.       Студенты переглянулись, послышались перешёптывания. Коперник продолжил как ни в чём не бывало:       — Особое место занимает кровь менструальная. Не морщиться! Это физиология, — строго выкрикнул он в зал, услышав чей-то недовольный вздох, — Менструальная кровь по составу ближе к венозной, однако её сила… Да, сила определяется связью с циклами тела и луны, и по силе она не уступает жертвенной, является её аналогом, особенно если цикл чётко связан с полнолунием. Она может служить мощным катализатором или губительным разрушителем ритуала, если не соблюдены лунные соответствия. Особенно это касается ночных плетений и некротехов. Кстати говоря, есть среди вас те, кто хочет посвятить жизнь некротехии? Прошу подойти ко мне после лекции и записаться на очное вскрытие трупа в следующую субботу. Мы будем изготавливать амулеты из мёртвой ткани.       Профессор Коперник обвёл взглядом аудиторию. Несколько учеников хихикнули при словах о менструальной крови.       Он ударил палкой по краю кафедры:       — Смеётесь? — разочарованно прошипел он. — Вас потянет рвать от куска мяса на алтаре, от запаха крови или от слова «месячные»? Так бегите. Уходите отсюда, пока ваши нежные руки ещё не опятнаны ритуалами похуже. Потому что кровь не для тонких натур. Некромантия — самая грязная из магических школ. И она благоволит только тем, кто может выстоять перед правдой тела — запахом разложений, вида мёртвой плоти и слова «менструальный».       Хихиканье тут же стихло.       — Полагаете, если вы мужчины, это не ваше дело? Ошибка. Вот это, — Коперник обернулся к доске и ткнул в знак крови, — одна из самых сильных и недооценённых ритуалистик, относящаяся к некромантии. И пока вы смеётесь, настоящие практики берут и используют её.       — А разве магией крови не занимаются только оккультисты? — послышалось из зала.       — Кто это сказал? — спросил Коперник, оглядывая зал. Один из студентов поднялся, — А, Шуберт. Нет, к настоящей магии крови это всё не имеет отношения. Это так, детские шалости по сравнению с sanguis diaboli. Магии крови невозможно научиться, проводя ритуалы с кровью, ей владеют только первокровные дети, вроде Мазуры Сечёной. Настоящий маг крови, если поймёт, чем кровь отличается и как именно она работает, может многократно увеличить свою силу.       Он выпрямился, обвёл взглядом зал, встретился глазами с Шаназ, будто говорил это специально для неё.       — И пусть все это запомнят. Кровь — это огромная ответственность. Даже… — он бросил взгляд на задний ряд, где сидели два остеоманта со старших курсов, — если вы думаете, что вас это не касается.       Он убрал указку подмышку и развернулся к доске.       — На следующем занятии, господа, мы будем работать с настоящей кровью. Включая менструальную. Рекомендую заранее разобраться, кто чего боится или брезгует, чтобы потом… не пришлось объяснять профессору Ливси, что с вами произошло. Девушки, если среди вас есть те, у кого цикл совпадает с лунными фазами в этом месяце, прошу подойти ко мне после лекции. Все остальные свободны.       Все быстро начали расходиться. Шаназ встала с места последней, чтобы не толпиться в коридоре и уже собралась было уйти, как её окликнул профессор Коперник.       — Шаназ, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет, — сказал он и сразу исчез в проходе под лестницей, не дав сказать девушке ни слова. Она огляделась по сторонам, будто в последний раз решая, стоит ли идти или лучше молча сбежать. Но с профессором у неё были неплохие отношения и ей не хотелось их портить, хоть она и знала, о чём именно пойдёт речь.       Шаназ тихо спустилась, неуверенно шагнула внутрь душного полуподвального кабинета, встала в дверях. Потолок низкий, стены в книгах, пергаментах и банках. В нос ударил резкий запах формалина и чего-то мясного. На полках одна на одной стояли банки с законсервированными частями тел и тканями, мелкими животными вроде крыс и кротов, человеческие кости и черепа, амулеты, свитки, помеченные красным воском. Всё это выглядело странно даже для профессора Коллегии некромантии. Окно было заклеено пергаментом с рунами. Тусклый, желтоватый свет горел только от масляной лампы на стене.       Коперник прошёл к столу, зажёг несколько толстых свечей пальцами. Шаназ не решалась пройти дальше, стояла в проходе, ожидая, когда профессор скажет, что именно он хотел.       — Это… из-за диаграммы цикла? — пробормотала она, догадавшись. — Я принесу её… на днях.       — А? Что? — Профессор заморгал. — Ах, нет. Не за этим. Присядь.       Он показал на кресло у стола. Шаназ сглотнула, неуверенно шагнула в кабинет. Профессор что-то старательно рассматривал на стеллаже, искал, словно не замечая девушку в кабинете.       — Скажи, а ты… Шаназ, как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он, рыская по полочкам с банками.       — Простите?       — В полнолуние. — Он развернулся, глянул на неё, будто ответ был очевиден. — В полнолуние ты не замечала никаких… изменений?       Шаназ напряглась. Ладони тут же вспотели.       — Я… нет. Всё в порядке.       — Напомни, сколько тебе лет?       — Шестнадцать… будет через пару месяцев.       — Шестнадцать, — протянул он. — Тело уже сформировалось, выйдешь на максимум потенции через несколько лет. Очень важный период, ничего нельзя упустить…       Он подошёл вплотную. Слишком близко. Наклонился, посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был внимательным, он рассматривал её глаза, как будто видел в них что-то необычное. Шаназ это пугало.       — Эти глаза… — прошептал он. — Наконец-то смог рассмотреть их поближе. Красивый цвет, очень редкий, называется рубиновый-красный. Говорят, по цвету глаз можно определить к какой стихии больше лежат способности. Ты родилась с таким или он изменился?       — Я… не помню, — соврала она.       И вдруг он улыбнулся мягкой спокойной закрытой улыбкой. Затем отстранился. Продолжил копаться в стеллаже, будто ничего и не было:       — Боголюбич, — продолжил он, отойдя к столу, — он не трогает тебя? Не расспрашивает? Не задаёт каверзных вопросов по поводу твоего происхождения или способностей?       — Нет. Скорее уж профессор Костеги. Он… он меня недолюбливает.       — Костеги? Нет, он слепой. Смешной. Он ничего не сделает, даже если узнает. А вот Боголюбич… — голос Коперника стал ниже. — С его-то связями в Церкви. Ему лучше ничего не знать.       — Не знать… что?       Он ответил не сразу, медленно обернулся на неё и начал пристально смотреть.       — Твой маленький секрет, Шаназ.       Его глаза блеснули. Шаназ не поняла о чем речь, точнее, она надеялась, что не поняла.       — Ах, вот она!       Он достал с полки маленькую стеклянную банку, показал её ей, хитро улыбнулся. Преподнёс на вытянутой руке, будто дар. Внутри неё густая багровая жидкость, словно мёд, только слишком живой. Шаназ сразу же почувствовала от неё невероятное тепло.       — Это тебе.       — Что… это?       — Кровь. — сказал он буднично. — Жертвенная кровь. Артериальная. Человеческая. Свежая. Собранная в это полнолуние. Только не спрашивай, откуда она у меня, скажу только, что её передали мне лично для тебя. Это подарок от наших общих знакомых. Попробуй её в следующий раз, почувствуешь разницу. Она намного сильнее, чем бычья.       Шаназ замерла. Коперник завернул банку в ткань и поставил её перед ней, и снова поднял взгляд на испуганную девушку.       — Богиня Рахнэ благоволит тебе. Тебя ждёт большое будущее.       Он широко улыбнулся жуткой улыбкой. Шаназ робко взяла подарок профессора, встала с кресла, но боялась даже пошевелиться.       — Можешь идти. И ещё, Шаназ. Если вдруг тебе понадобится помощь в твоём… Кхм. Ты можешь рассчитывать на меня.       Она робко кивнула, сделав вид, что всё поняла. Прижав банку к груди, она вышла из подвала и быстрым шагом ушла, не оглядываясь. Банка, обмотанная в плотную ткань, была горячей даже сквозь материю. Плотный, странный жар передавался в пальцы, и чем дольше она держала сосуд, тем больше сердце било тревогу.       Шаназ побежала по коридорам Коллегии прямиком в жилое крыло. Она старалась не смотреть никому в глаза, как можно крепче сжимая в руках свёрток, будто боялась, что кто-то может увидеть, что там под плотной тканью. В комнате, закрыв за собой дверь на крючок, она села на кровать, поставила свёрток на прикроватный столик, развернула его. Банка была маленькой, помещалась в ладонь, но не смотря на размер, была тяжёлой. Внутри плескалась густая, как сироп, тёмно-багровая жидкость, в которой поблёскивали нити сгустков. Кровь не просто лежала на дне, Шаназ казалось, что она пульсировала в такт её сердца. Это была не бычья кровь, совсем нет, та была холодной, вязкой, нейтральной, совсем не такой. Шаназ ощущала её иначе. Эта же… была живой.       Шаназ провела пальцем по стеклу. Горячее. Словно дотронуться до нагретого на печи котелка. По коже побежали мурашки. Она чувствовала этот жар не только кожей — всем телом. Слышала пульс, который бил ей в уши. Ощущала этот странный привкус на языке. Ей казалось, будто кровь хотела… чтобы её попробовали.       Рука сама потянулась к крышке.       — Нет, это неправильно, — прошептала она, отдёрнув руку. — Это… неправильно.       Рука вновь сама потянулась к банке. Шаназ схватила её, прижала банку к груди. Её сердце забилось быстрее, лицо вспыхнуло жаром. Мысли путались. Она не понимала, зачем делает это. Или понимала, но не хотела признавать.       «Просто попробуй. Только каплю. Ты же хочешь…» — зазвучало в голове будто чужим голосом.       Она прикусила губу. Пальцы дрожали, когда она открывала крышку. Треск пломбы, крышка легко снялась, в нос ударил резкий, но приятный запах железа, соли и чего-то терпкого и сладковатого. Чего-то опьяняющего и манящего.       — Нет, — выдохнула она. — Нет…       «Да. Один раз. Ничего страшного не случится».       Она макнула палец. Совсем немного. Кровь теплом впиталась в кожу, расплылась по руке. По телу пробежала волна. Шаназ закрыла глаза. От кончиков пальцев жар побежал вверх — по руке, к плечу, к груди, к животу, остановившись чуть ниже пупка.       Она села на край кровати, тяжело дыша. Пальцы зарылись в юбку, в ткань на коленях, будто она хотела связать их, остановиться, удержать себя. Но внутри уже всё пульсировало. И не кровь тянула её к себе — она сама тянулась к ней.       — Я… больше не буду, — прошептала она, хотя знала, что это ложь.       Шаназ, затаив дыхание, коснулась пальцем внутренней стенки сосуда.       — Осторожно, — шептала она сама себе. — Только один раз.       Шаназ опустила палец, аккуратно макнула кончик в густую тёплую кровь. Прислонила к губам, размазав, высунула язык, лёгонько облизнув. Вкус горький, но приятный, как вино с пряностями. Сразу стало жарко, внутри груди будто что-то развернулось. Возбуждение ударило внизу живота. Волна пробежала по спине, по затылку. И вместе с жаром пришло и чувство смущения. Она сглотнула кровь, она потекла по глотке, упав горячей каплей где-то внутри. Шаназ громко выдохнула.       Резкая паника охватила её. Ей казалось, что за ней следят, что кто-то видел, как она делала это наедине с собой, что кто-то мог услышать её стон или слишком громкое и частое дыхание. Она тут же со страхом отдёрнула руку, поспешно закрыла банку, завернула в ткань, сунула под подушку, как будто хотела спрятать её так глубоко, как только могла. Как будто это могло помочь…       Сердце стучало в горле. Шаназ ещё несколько секунд смотрела на подушку, боясь, что кто-то может найти. Но кто, кроме неё одной знал о том, что она сделала? Она не расскажет об этом никому. Никому и никогда. Даже Альджазиру. Но в ней что-то дрогнуло и это что-то было слишком тёплым и влажным.

***

      Последние два дня Шаназ почти не спала. Она не могла уснуть из-за громких мыслей и стучащего в груди сердца. Ночью она лежала, уставившись в потолок, не двигаясь, словно боялась, что малейшее движение приведёт к неконтролируемому желанию. Из-под подушки струился едва ощутимый жар — слабый, но неумолимый, как дыхание дикого животного. Она знала, что это всего лишь стекло, кровь в банке, но сердце улавливало другой ритм. Она ощущала этот жар всем телом. Нервы натянуты, как струны, и каждую ночь она ловила себя на том, что незаметно прижимает подушку к груди, как хочет случайно коснуться свёртка, как всё чаще невзначай её ладонь ложиться на живот, будто там было что-то тёплое и приятное.       На лекциях она сидела на краю скамьи, сгорбленная, зябко кутая руки в рукава. Но возвращаясь к себе, её накрывал необъяснимый жар. Она почти не говорила с Йорвеном, не думала о нём. С Альджазиром она и вовсе не виделась все эти дни. Когда профессор что-то спрашивал, она не слышала вопроса — в голове звучал только один голос:       «Открой. Попробуй ещё. Совсем чуть-чуть…»       Кожа зудела. В горле стояла сухость. Иногда она касалась губ, будто стараясь вспомнить тот самый терпкий, горький, обжигающий вкус. Она проклинала себя за это. Ненавидела себя за ту слабость, что позволила себе. Ругала себя, что с каждым днём она всё больше давала волю своим нахлынувшим чувствам.       — Ты справишься. Это просто кровь. Это всё пройдёт, — говорила она себе каждый раз, как зов вновь заполнял голову.       Но не проходило. Становилось только хуже.       Когда наступил вечер, и в спальне погас свет, она сидела на кровати, прижав колени к груди. Она просидела так несколько часов, не двигаясь, не убирая взгляда с подушки, под которой был спрятан свёрток. Остальные уже спали. В комнате было тихо, только из-за стены, из соседней комнаты, доносился храп Вивиан. Шаназ не двигалась. Рука сама уже потянулась под подушку.       — Нет, — прошептала она, с силой отдёргивая ладонь, — Нет. Не надо.       Она резко встала, прошлась по комнате, вернулась. Села обратно. Сунула руки под бёдра, будто можно было таким образом удержать себя.       «Один раз. Только один. Чтобы стало легче. Ты же не будешь пить всё, правда? Просто маленький глоточек.»       Она закрыла глаза. Изнутри живота что-то тянуло, жгло и ныло. Словно внутри неё поселился голод. Но это был не телесный голод. Глубже. Что-то осязаемое. Как будто кто-то выстукивал пальцами под рёбрами этот распирающий зуд.       — Нет, — повторила она, но голос уже не звучал уверенно.       Она вернулась к кровати. Села. Медленно вытянула из-под подушки свёрток. Ткань уже пропиталась теплом. Пальцы дрожали.       — Если я открою… я не смогу остановиться, — прошептала она. — А если смогу? Один глоток. Как тогда. Я же справлюсь.       Она сидела, обняв баночку, как будто кто-то мог отобрать её силой. Не открывала, а просто держала. А потом прижала ко лбу. Словно прощение можно было вымолить у стекла. Прощение за скорое нарушение обещания. Словно в этом акте было нечто большее, чем тяга. Что-то запретное, похожее на влечение, возбуждение и слабость. Всё внутри пульсировало. Это была не просто жажда.       Шаназ с дрожью в пальцах потянула за край тёмной ткани. Банка блеснула в тусклом свете свечи — густая, тёмная жидкость внутри мерцала маслянистыми, почти чёрно-синими переливами. Пломба уже была сломана, едва заметный скол на стекле говорил о спешке или нетерпении в прошлый раз. Одним лёгким движением она сняла крышку. В нос ударил уже знакомый аромат. Пьянящий, он заполнил весь воздух. Она невольно затянулась и живот тут же болезненно сжался, в горле пересохло, а рот мгновенно заполнился вязкой слюной. Шаназ сглотнула, как зверь, который учуял свежую добычу. Глаза её застекленели.       — Совсем чуть-чуть… — прошептала она, почти умоляя.       Один глубокий вдох. И она припала к банке, губы коснулись гладкого края. Она набрала полный рот. Густая жидкость с плотными сгустками растеклась. Металлический горьковатый вкус казался ей сладким, как мёд. Первый глоток. Второй. Третий. Шаназ жадно глотала кровь, захлёбываясь, будто боялась, что кто-то отнимет её, вырвет из рук.       И вдруг резкая боль. В груди вспыхнуло, сердце забилось как у воробья. Пот мгновенно покрыл лицо. Она застыла. Живот скрутило. Неудержимо, яростно, словно чья-то невидимая рука вцепилась в её внутренности, взяв их в кулак. Всё тело сжалось в узел, поплыло перед глазами. Она пыталась вдохнуть, но застыла, воздуха не хватало, словно она забыла, как дышать. Банка выпала, ударилась о каменный пол и разлетелась с сухим звоном. Шаназ сжала горло, спазм сдавил его изнутри. Её согнуло пополам, скрючило от острой боли где-то в животе. Колени подогнулись. Она упала коленями на осколки стекла, свернувшись пополам. Желудок забился в спазмах, выдавливая содержимое наружу. Шаназ едва успела подставить ладонь, но это не спасло. Её вырвало кровью на собственные колени, в дрожащую ладонь. Судороги схватили тело. Она отхаркивала кровь, осевшую на горле, сплёвывала.       Снова рвота. Снова на колени. Желудок вновь и вновь извергал из себя всё содержимое, пока не стал абсолютно пустым.       Её затрясло. Глаза закатились в припадке. Она рухнула на пол, почти без сознания. В глазах темнело.       И — тьма расступилась.       И небо было багровым. Солнце светило тусклой точкой за рваным покровом туч. Шаназ стояла на коленях, среди чёрной земли, напоминающей спёкшуюся плоть. Под руками чувствовалась теплая влага. Шаназ подняла ладонь и взглянула — это была кровь. Кровь мелкими струйками стекала со склона холма из мяса и впадала в реку. Густая, бурлящая, смердящая вонью сотни тел, плывших по ней, разорванных в клочья, искалеченных, прибитых к берегу.       Стая ворон с криком взвилась в небо и закружила вихрем вокруг девушки, стоявшей на коленях посреди поля. Шаназ поднялась. Ноги вязли в земле, будто её тянуло вниз, каждый шаг был тяжёлым. Она голой брела босиком вдоль берега.       Она бредила и совсем не понимала ни где находится, ни жива ли она вообще. Мир расплывался, будто сон и явь перемешались. Шла долго. Сама не знала сколько. Не знала куда. Лишь вперёд. Вороньё черной тучей кружило над ней. Она была в центре этого жуткого хоровода. Небо не менялось, и только река, эта бесконечная река, шумела где-то рядом.       Мир словно не имел времени. Шаназ видела впереди красную точку, будто маленький, тлеющий уголёк. Но чем ближе она подходила, тем огонёк был ярче и ярче, а перед ней начало вырастать нечто громадное. Огромная клетка, сложенная из белых костей, переплетённых, как стволы деревьев. Между ними натянуты жилы. Изнутри доносилось дыхание. Тяжёлое, гулкое дыхание, сопение дикого зверя. Из тёмной глубины клетки она слышала тяжёлый стук гигантского сердца. Два ярких огня загорелись пламенем. Это были глаза, смотрящие прямо на неё.       Шаназ застыла, задержав дыхание. Мир вокруг словно потемнел ещё больше.       Сначала она услышала рычание. Затем дикий рёв потряс воздух. Страшный звук пронзил землю. Шаназ упала назад не в силах бежать, она сжалась, прижав руки к груди, зажмурилась. Рёв не прекращался, он нарастал с каждой секундой. Она слышала, как зверь ломится наружу, как тянет к ней когтистые лапы, как хрустят кости его неприступной тюрьмы. Но она не могла бежать.       Шаназ вскрикнула, раскрыла глаза, резко вскочила с места. Сердце колотилось в груди, дыхание сбивалось. Она попятилась, вжалась в угол, ещё не до конца осознавая, где же она сейчас находится. Но Шаназ снова оказалась в своей комнате, в своём мире. А перед глазами всё ещё стояли эти красные горящие глаза, этот звериный рёв звучал в ушах. Слёзы сами брызнули из глаз. Она беспомощно разрыдалась в голос, как ребёнок. И не могла остановиться. А во рту всё ещё был сладковатый привкус крови.