Глава XVI. Дорога назад.

      Коридор в западном крыле был тише обычного. Свет из узких решётчатых окон ложился на пол бледными полосами. Шаназ редко ходила этой дорогой — здесь находились личные кабинеты профессоров, куда студентов не тянуло без нужды. Однако сегодня она решила срезать путь, чтобы лишний раз не попадаться на глаза Ливси.       Шаназ шла быстро, сжимая учебник по резуректуре под мышкой. Шаги по каменному полу холодным эхом отдавались в пустоте. У самой поворотной арки она остановилась, услышав чьи-то голоса, доносившиеся из приоткрытого кабинета. Шаназ замерла, прижалась к стене, подслушивая:       — …ты ведь понимаешь, что слухи ходят не просто так, — говорил Костеги. — Кто-то из преподавателей явно имеет дела за пределами Коллегии. Тёмные дела. И что-то мне подсказывает, что это ты, Коперник.       — Ох, Казимир, — издевательски усмехнулся Коперник, — если бы я каждый раз реагировал на все сплетни, что идут в мою сторону…       — Я не собираюсь играть с тобой в игры. Я прекрасно знаю всё о твоих «опытах», о том, чем ты занимаешься, с кем общаешься и куда ходишь по ночам.       — Как трогательно, что ты так заботишься о моём сне. Неужели Церковь уже диктует, когда профессорам ложиться спать?       — Я волнуюсь не за твой сон, а за благополучие Коллегии, и Церковь тут не причём.       — Ты волнуешься за Коллегию или за свою шкуру?       — Ты ходишь по тонкому льду, Коперник. Один неверный шаг — и по горло окажешься в проблемах. Боголюбич уже что-то подозревает и косо поглядывает на всех профессоров. Мне бы не хотелось, чтобы у церковного ставленника появилась причина вымести отсюда всех и поставить на наше место храмовников.       — Ах, Боголюбич. Этот святой пёс. Хочешь пригласить его обнюхать мою лабораторию?       — Не притворяйся, — продолжил Костеги, прошипев сквозь зубы. — Я видел твои записи, какую магию ты практикуешь. Ритуальные схемы, кровь в ретортах… Ты играешь с опасными вещами.       — Наука, дорогой мой, всегда выглядит пугающе, если рассматривать её без контекста. Кровь, соль, кости, волосы — всего лишь инструменты. Разве ты не преподаёшь то же самое?       — Разница в том, что я не молюсь запретным богам.       Повисла пауза. В тишине Шаназ слышала, как кто-то подошёл ближе к двери — почти вплотную.       — Осторожнее с высказываниями, Казимир, — голос Коперника был предельно спокоен. — Если начнёшь искать еретиков в каждом, кто понимает природу жизни, скоро окажешься на костре сам.       — Это угроза?       — Предупреждение. Не всем нравится, когда в их святость лезут грязными сапогами.       — Мне нравится эта вездесущность Церкви не больше, чем тебе. Мы уже говорили с тобой об этом год назад, но ты не услышал меня. Теперь он рыскает по всем углам и я бы не хотел, чтобы он копался в моих вещах. А делает он это только из-за тебя!       — Тогда лучше прячь всё, что ему может не понравиться. Я слежу за собой. Ни Боголюбич, ни Ливси в мои дела не лезут. И тебе не советую выискивать, чем я занимаюсь и с кем дружу.       — Думаешь, я испугаюсь?       — Нет, — спокойно ответил он. — Я думаю, что ты глупец. Церковь всегда первым жрёт тех, кто слишком рьяно старается ей служить. Если бы ты хоть раз видел, как на самом деле выглядит вера, Казимир, ты бы больше не путал её с ересью.       — Ещё один повод, дай один только повод, я сообщу Боголюбичу обо всём, что знаю.       — А что ты вообще знаешь?       И вновь тишина. Они смотрели друг на друга, не двигались, даже не дышали. Коперник сделал ещё один шаг к выходу, положил руку на ручку и обернулся, напоследок сказав:       — Когда будешь рассказывать ему о моих злодеяниях, не забудь упомянуть, что половина твоих работ — мои, и что без моей «ереси» ты бы был никем. Может ты это забыл, но я всё хорошо помню.       Коперник толкнул дверь, она приоткрылась. Свет ударил в коридор узкой полоской. Шаназ отступила на шаг, затаив дыхание.       — Береги себя, Костеги. Мир хранит тех, кто умеет держать язык за зубами.       Дверь открылась. Шаназ отпрянула в тень, прижимая книгу к груди. Из кабинета первым вышел профессор Коперник — спокойный, как будто разговор был всего лишь спором о расписании. Он остановился, скользнул взглядом по коридору и увидел её.       — Шаназ? Доброго дня, — вдруг мягко сказал он и прошёл мимо, не оборачиваясь.       Девушка застыла на месте, чувствуя, как сердце бешено колотится под рёбрами. Когда шаги стихли, она медленно выдохнула, но холод в груди не прошёл. Ей казалось, что она услышала что-то запретное, и Коперник это тоже прекрасно понимал.

***

      — И помните, что в следующую субботу будет выпускной экзамен по остеомагии! — добавил Йорвен в конце занятия. — Профессор Костеги просил передать, что поблажек не будет ни у кого.       Студенты пятого курса его почти не слушали. Все спокойно выходили из аудитории, даже не взглянув на прощание на молодого ассистента профессора Костеги. Но Йорвен, словно уже привыкший к такому за несколько месяцев преподавания, держал на лице уверенную открытую улыбку. Он провожал их взглядом, держа руки за спиной, подождал пока из аудитории выйдет последний студент.       Стоило двери прикрыться, как он вскочил с места и подлетел к ней. Шаназ стояла у стены, держа в потных ладонях манускрипт, переминалась с ноги на ногу, закусывая губу. Только Йорвен сблизился с ней, как она молча подалась вперёд. Их губы встретились в горячем нетерпеливом поцелуе.       Шаназ обвила руками его шею и, прижимая затылок к себе, притянула ближе. В пустой аудитории профессора Костеги были только они и только их частое дыхание разбивало густую тишину. Шаназ притянула его ближе, Йорвен откликнулся мгновенно: его руки робко коснулись её талии. Тела соприкоснулись. Через одежду она чувствовала тепло его груди, учащённое биение его сердца. Его дыхание сбивалось, и Шаназ чувствовала, как от этой неровности у неё самой перехватывает воздух.       Руки Йорвена медленно опускались ниже. Шаназ впервые позволила ему зайти так далеко. Холодные пальцы коснулись её кожи на животе. Она вздрогнула, не от холода, а от самого прикосновения.       — Если я делаю что-то не так… скажи, — прошептал он, на секунду оторвавшись от её губ.       Его тон был такой искренний, такой нерешительный, что в груди у неё что-то болезненно стянулось. Шаназ осторожно провела ладонью от его плеча к груди. Он замер, боялся сделать лишнее движение и разрушить хрупкое мгновение. Они оба хотели большего, но сами не знали, чего именно, не знали как правильно, и где кончается их смелость.       Йорвен наклонился ближе, его лоб коснулся её виска.       — Шаназ… — выдохнул он почти неслышно и его дыхание скользнуло по шее.       Она закрыла глаза и позволила его рукам продолжать подниматься по её коже всё выше. Она прильнула к его лицу и поцеловала. Она целовала его отчаянно, будто пытаясь удержать мгновение. Он — мягко и спокойно, уверенный, что у них впереди вся жизнь.       — Я правда скучал, — сказал он тихо. — Я не видел тебя целую неделю.       — Слишком много занятий у выпускников, ты же знаешь, — с наивной улыбкой ответила Шаназ и снова поцеловала его.       Но Шаназ врала ему. Вот уже прошло две недели с тех пор как они с Альджазиром вернулись из Каменной Балки, и все это время они готовились к побегу. Собирали вещи, заготавливали припасы, еду, — всё, что можно было подготовить заранее. И за всё это время Шаназ так и не смогла найти в себе смелости сказать Йорвену о том, что совсем скоро она сбежит и, скорее всего, они больше не увидятся.       Они целовались до тех пор, пока не поняли, что сидят в пустой аудитории уже целый час. Вдвоём они пошли по пустым коридорам Коллегии, держась за руки и выглядывая, чтобы никто случайно не вышел из-за угла и не увидел их вместе.       — Я смог уговорить Костеги, — рассказывал он. — Теперь я буду принимать твой экзамен по остеомагии.       — И мне правда придётся его сдавать?       — Вообще-то… — он хитро улыбнулся. — Ты только что сдавала его в аудитории.       Её щёки в секунду покрылись смущённым румянцем. Она не знала, что ответить, от стыда убрав глаза в сторону. Йорвен, заметив это, только тихо посмеялся.       — Если честно, — продолжил он, — я жду не дождусь конца месяца. Когда ты сдашь все экзамены, закончишь наконец Коллегию и мы поедем в Тирвиш. Я сообщил матушке в письме, что ты станешь моей невестой и она ответила, что очень рада за нас.       Шаназ слушала это и её лицо в миг помрачнело.       — Тебе не кажется, что мы слишком рано женимся? — аккуратно спросила она.       — Рано? — посмеялся он. — Нет, я столько ждал этого, столько представлял, как это будет, что кажется, что этот день вообще никогда не наступит. Шаназ, я действительно этого хочу. Ты ведь тоже этого хочешь, верно?       Он повернулся к ней, взял её ладонь в руки и прижал к груди, ожидая ответа. Она замешкалась. Ей не хотелось ему врать, да и врала она очень плохо, особенно ему и особенно об этом.       — Йорвен, я… Я не знаю. Я так боюсь отсюда уезжать, что…       — Не бойся! — выкрикнул он. — Я обещаю тебе, Шаназ, тебе там понравится. Это моя родина, я всё там знаю! И потом… У нас будет свой дом. Когда-нибудь у нас родятся дети — много детей. Мы будем жить, как живут все люди. Будем семьёй. Настоящей семьёй. Я хочу этого, Шаназ. Больше всего на свете.       Шаназ слушала, как он говорит — всё быстрее, всё светлее, с придыханием, с той наивной радостью. Его простые и добрые слова звенели как колокольчики, но каждый удар отзывался в ней болью от неизбежного расставания. Она смотрела на его ясное, уверенное, полное надежды лицо и понимала, что не сможет сказать ни одного правдивого слова, она не имела права разрушать его мечты, не могла стать палачом его надежд. Он говорил о доме, о детях, о жизни, о которой Шаназ всегда мечтала, но она видела перед собой только бесконечно длинную дорогу — тёмную, пустую, ведущую прочь. И чем теплее становились его слова, тем холоднее становилось у неё в груди.       — Я обещаю тебе, Шаназ, — прошептал он ей на ухо, — я клянусь, что мы всегда будем вместе.       Она не ответила.       Шаназ попыталась улыбнуться, но только встретившись с ним взглядом, она тут же отвернулась и легла ему на плечо. Она из последних сил сдерживала слёзы, предательски накатывающие на глаза. Совсем скоро она его больше никогда не увидит, а этот момент был одним из последних, когда они были вместе.

***

      Ночь была тихой, почти глухой. В окне висел блеклый, расплывшийся от тумана месяц, а за стенами дома, как тревожный шёпот, ветки скребли по каменной кладке. Запах кожи и воска наполнил воздух в комнате. На столе, среди свитков, сухарей, ножен и холщовых сумок, тускло горела свеча, обводя пламенем чёткий силуэт Альджазира.       Он стоял над картой, чуть согнувшись, провёл ладонью по шершавому пергаменту, пригладив складку. Пламя дёрнулось от его движений.       — Здесь мы выйдем к старой дороге, — пробормотал он, не глядя на неё. — Дальше на юг, через перевал, а потом выйдем к первой заставе. Переночуем там несколько дней, может неделю, и двинемся к границе.       Он говорил спокойно, хоть его пальцы и дрожали. Шаназ видела, как он из раза в раз повторяет один и тот же круг: от карты — к седельным сумкам, от сумок — к двери, потом обратно, перекладывая вещи и проговаривая маршрут, как будто порядок предметов мог внести порядок в его мысли. Шаназ сидела у стены, поджав ноги, обнимая собственные колени. Тень от её фигуры колыхалась на стене, как живая. Она наблюдала за учителем, не вмешиваясь. В ней не было ни суеты, ни страха — только глухое ожидание, то странное оцепенение, которое обычно бывает, когда ждёшь бурю. Она смотрела на пламя свечи, периодически проводя пальцем по языку пламени.       — Вы уже всё проверили, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от огня.       — Проверю ещё раз. — Он не обернулся, только в спешке приняося вновь всё пересматривать. — Когда ошибаешься в дороге, второй шанс бывает редко.       — Если вы так волнуетесь, может, стоит отложить до утра?       — Утро — плохое время для побега. Нет, утром нельзя, только ночью. Ночь скроет много следов.       — Выйдем следующей ночью.       — Нет, только сегодня.       Его взгляд бегал из стороны в сторону, пока не встретился с ней. В его зрачках отражался огонь свечи — маленький прыгающий шарик в дрожащих глазах.       Шаназ ничего не ответила, только посмотрела на него и нахмурилась. Альджазир заметил, как её лицо изменилось. Отвернулся, вернувшись к сумкам.       — Ты попрощалась с Йорвеном?       — Нет, — спокойно ответила она. — Нам нужно быть аккуратными, разве не так?       — Верно, просто… Я был бы не против, если бы ты сказала ему что-нибудь на прощание. Он имеет право на это. Всё-таки вы не увидитесь, возможно, больше никогда, Шаназ.       — Я не сказала ничего, потому что посчитала, что так будет лучше, учитель Альджазир.       Её спокойствие, даже хладнокровие, пугало его не меньше, чем предстоящая дорога. Альджазир знал девушку как чувствительную и принимающую всё близко к сердцу, но сейчас он не видел этого в ней — Шаназ была холодна и отрешена от всего, точно отрезала себя, свою жизнь от этого места.       — Если ты сомневаешься… Я пойму. Это твоя жизнь и ты в праве решать, что с ней…       — Я уже всё решила, — строго ответила она.       Шаназ встала, накинула шерстяной плащ, поправила серп и череп, свисавшие с пояса, надела сапоги, схватила наплечный мешок и встала перед учителем:       — Нам пора выдвигаться.       Альджазир взглянул на неё, а затем обернулся, посмотрел в окно: холодная дымка окутала улицу. Сердце его было неспокойно. Он всё ещё не решил, стоит ли торопиться, может, у них есть ещё время. А может, времени уже нет и они опоздали. Альджазир боялся, что Ливси знает об их побеге, что он обязательно попробует им помешать, и ожидал этого. Но ночь была спокойной, даже слишком.       Лошади уже были запряжены. Альджазир только закрепил седельные сумки ремнями и запрыгнул в седло. Шаназ запрыгнула следом на второго коня, вдарила коня в боки, цокнула и поскакала следом. Ночь встретила их влажным дыханием. Туман, густой и холодный, стелился по земле, будто стараясь спрятать под собой следы копыт. Лошади шли ровно, почти неслышно — только редкий скрип седельной кожи и дыхание животных нарушали тишину. Луна висела над лесом, поблёклая, словно серебро в мутной воде.       Шаназ не думала. На душе её было холодное спокойствие. В груди не было привычного комка тревоги — только странная, лёгкая пустота. Она не осознавала, что это уже побег, что за спиной осталась вся её прежняя жизнь: отец, Коллегия, любимый. Казалось, что это просто очередная тренировка, просто ещё один путь, просто ещё одна ночь.       Дорога вела вниз, потом снова вверх, через перелески и голые поля, где ветер то шёлком скользил по траве, то вдруг замирал. Всё вокруг казалось ненастоящим, словно они едут не прочь из Коллегии, а куда-то совсем недалеко. Покинув Белую Лугавчину, кони перешли на рысь, потом пустились в галоп. Шаназ приподнялась на стременах, чтобы седло не натирало промежность, и наклонилась вперёд, приподняв поводья.       Она смотрела вперёд — на силуэт Альджазира, освещённый лунным светом. Его плащ хлопал на ветру, конь уверенно шёл вперёд, словно сам знал дорогу. Спуская с холма, они замедлились. Альджазир, вглядываясь куда-то в темноту, вдруг резко поднял руки и остановил коня.       — Стой!       Она потянула поводья на себя, лошадь перебирая ногами по каменистой дороге, еле удержал равновесие, Шаназ едва не вылетела из седла.       — Что такое? — прошептала она, но Альджазир не обернулся. Он вглядывался дальше, куда-то вперёд, на мост через овраг.       — Засада.       — Что? Но я ничего не вижу.       — Зато я вижу и слышу.       Альджазир продолжал смотреть вперёд, а затем и Шаназ увидела то, о чём он говорит: несколько огней от факелов постепенно выходили к мосту. Копья в их руках тускло блеснули железом.       — И что будем делать? — спросила она.       Но он будто не услышал этого вопроса. Альджазир не отрывал взгляда от моста.       — Учитель Альджазир?       — Возвращаемся, — в миг отмер он и потянул поводья.       — Что? Но мы же почти выехали.       — Нет, я сказал, возвращаемся. Я не могу так рисковать, не тобой, не сейчас.       — Мы прорвёмся! — спорила она, силой приглушая голос. — Просто проедем мимо. Это обычный дозор.       — Это маги, Шаназ, так просто мы мимо не проскочим.       Шаназ ещё раз глянула в сторону моста, нахмурилась. Она не видела ничего странного в этих людях и не могла ничего предположить, ей оставалось только довериться Альджазиру, который, заметно нервничая, то и дело озирался на них.       — Откуда они здесь?       — Ливси. Вероятно, он понял, что мы попытаемся сбежать. И подготовился заранее. Нам нужно продумать новый план. Этот… этот уже не годится. Тебе нужно вернуться без меня.       — Поедем другой дорогой.       — Это единственный путь на ту сторону. Если Ливси поймёт, что ты пропала, то нас будут искать по всей Империи, и пока мы будем объезжать, пройдёт несколько дней. Начнётся охота, и мы в ней проиграем, если собьёмся с курса. Любой пост по большаку, любой досмотр в городе — и нас арестуют. Меня казнят, а тебя отправят в монастырь. Нам нужна только та дорога и никакая больше. Так что, ты возвращаешься, Шаназ.       — Но…       — Никаких но. Ты едешь обратно, в Лугавчину сейчас же.       — А вы?       — Я поеду в Каменную Балку. Нужно встретиться с Драго и ещё раз всё обговорить. У нас больше не будет права на ошибку.       — Я поеду с вами!       — Нет! Если ты выедешь отсюда, то уже не сможешь вернуться. Ливси следит за тобой, ты для него всё, а на меня ему плевать, главное, чтобы ты была рядом. Поэтому ты должна вернуться, Шаназ. Вернуться и делать вид, что ничего не происходит. Ты поняла меня?       Он развернул коня в сторону узкой тропы влево — в темноту леса. Шаназ стиснула зубы.       — Мы расходимся здесь, — тихо сказал он. — Шаназ.       Она подняла голову.       — Не смотри на мост. Смотри на дорогу назад.       Она едва заметно кивнула. Пальцы сжали поводья. Конь дёрнул головой вслед за её руками. Альджазир замолчал на секунду, будто хотел что-то добавить, но не решался. Чувство вины пожирало его изнутри, он понимал, что какой бы путь он ни выбрал, это подвергает Шаназ опасности. Это был выбор между большим и меньшим злом, который сам Альджазир не выносил, но он не мог иначе.       — Когда всё будет готово, я найду тебя. Я вернусь через несколько дней и тогда мы сбежим. Даю слово.       Он ударил пятками в бока коня. Тот вздрогнул, всхрапнул, ринулся по узкой тропе вперёд и исчез в тумане, словно его и не было. Шаназ слышала только редкий топот копыт, уходящий вдаль. Она осталась одна на пустой дороге. Позади был путь домой, впереди — мост, за которым была чёрная пропасть неизвестности. Она сделала вдох, разворачивая лошадь, цокнула ей и та неспеша поскакала обратно — в сторону Белой Лугавчины.